Век толп (исторический трактат по психологии масс).

Московичи С.
Век толп (исторический трактат по психологии масс).
пер. с фр.
М., 1996.
478 с.Предисловие
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Социальная психология в России
и теория Сержа Московичи.
Предисловие автора к русскому изданию.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НАУКА О МАССАХ.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ас Бон и страх перед
толпами.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Толпы, женщины и безумие.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ПРИНЦИП ВОЖДЯ.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
МНЕНИЕ И ТОЛПА.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Самый верный последователь
Ас Бона и Тарда: Зигмунд
Фрейд.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
Психология харизматического
вождя.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ
Гипотезы о великих людях.
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ
Светские религии.
Заключение.
Коментарии.
Предисловие
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Социальная психология в России
и теория Сержа Московичи
В настоящее время стремительно возрастает дина
мизм общественного развития во всем мире и особенно в
нашей стране. Субъектами и вместе с тем объектами та
кого развития в разной степени являются конкретные
люди и их группы, преследующие определенные цели,
движимые различными мотивами, осуществляющие те
или иные виды активности (деятельность, поведение,
общение, созерцание, психическое как непрерывный,
недизъюнктивный процесс и т.д.).
Субъект - это человек, люди на высшем уровне актив
ности, целостности (системности), автономности и т.д. В са
мом полном и широком смысле слова субъектом является все
человечество в целом, представляющее собой противоречивое
единство субъектов иного уровня и масштаба: государств, эт
носов, общественных классов и групп, индивидов, взаимодей
ствующих друг с другом. Столь разные общности людей изу
чаются различными общественными и гуманитарными
науками. Среди них исключительную актуальность в нашей
стране приобретает сейчас, в частности, социальная психоло
гия - как фундаментальная, так и прикладная. Без ее инте
нсивного развития и использования на практике невозможно
успешно решить важнейшие и труднейшие задачи по рефор
мированию России (что, конечно, не умаляет значения ос
тальных наук). Однако сама социальная психология до неда
внего времени находилась у нас в катастрофическом
положении (подобно психоанализу, психотехнике, педологии
и др.). С середины ЗО-х годов - по мере "сталинизации" Со
ветского Союза - она была запрещена, поскольку тоталита
ризм (сталинизм, неосталинизм) не заинтересован в самопоз
нании "социалистического" общества, хотя уже тогда
делалось очень много официальных деклараций о необходи
мости изучать роль народных масс в истории. В итоге наша
наука несет до сих пор не восполнимые потери. Например,
мы уже никогда не сможем полностью восстановить научную
картину социальной активности (действий, поступков, наст
роений, сознания, бессознательного и т.д.) широких слоев на
селения, потому что в течение нескольких десятилетий нольВек
толп

зя было проводить соответствующие теоретические, эмпири
ческие и прикладные исследования.
Окончательной "реабилитации" социальной психоло
гии удалось добиться лишь спустя 30 лет после ее запре
щения. В 1963 году на П Съезде Общества психологов
СССР в Ленинграде с пленарным докладом "Проблемы об
щественной психологии" выступили Е.В.Шорохова,
Н.С.Мансуров и К.К.Платонов'. В докладе были раскрыты
предмет и задачи этой ветви психологической науки, что
означало ее полное восстановление в правах. На предыду
щем, 1 Съезде Общества психологов СССР (Москва, 1959г.)
социальная психология не была представлена, все еще
оставаясь во многом под запретом. Тот, кто хотел писать о
ней в позитивном плане, вынужден был делать это эзопо
вым языком. Например, так поступил С.Л.Рубинштейн в
своем труде", где он обосновал оригинальное понимание
предмета социальной и исторической психологии, не ис
пользуя, однако, двух последних терминов в позитивном
смысле.
С тех пор многое изменилось к лучшему - особенно в
последние годы, когда официальная советская идеология
окончательно потерпела крах. Частично восстановлены
наши прежние традиции социально-психологических ис
следований (идущие, в частности, от В.М.Бехтерева). Раз
работаны новые теории, подходы, эмпирия и т.д.
(К.А.Абульханова-Славская, В.С.Агеев, Г.М.Андреева,
Н.Н.Богомолова, А.А.Бодалев, А.А.Деркач, А.И.Донцов,
А.Л.Журавлев, Я.Л.Коломинский, Е.С.Кузьмин, Б.Ф.Ломов,
Б.Д.Парыгин, Л.А.Петровская, А.В.Петровский,
С.К.Рощин, Я.Л.Свенцицкий, В.П.Трусов, А.В.Филиппов,
А.С.Чернышев, П.Н.Шихирев, Е.В.Шорохова, В.А.Ядов,
М.Г.Ярошевский и др.). Изучен и использован огромный
опыт зарубежной социальной психологии, установлены и
развиваются тесные научные контакты со многими ее
представителями (совместные исследования, конференции,
семинары и т.д.). Например, на протяжении последних не
скольких лет ряд научных работников нашего Института
психологии Российской Академии наук активно и успешно
осуществляет творческое сотрудничество с выдающимся
социальным психологом профессором Сержем Московичи"'
' "Вопросы психология", 1963, N 5.
" "Бытие и сознание"., М., 1957, с. 232-242.
'" В русской литературе этот крупный ученый больше извес
тен в другой транскрипции его фамилии - как Московиси. Однако
сам он называет себя Московита, подтвердив это в одной из
бесед с автором данного предисловия.
Предисловие
(Париж) и некоторыми из его учеников и последователей.
Мы проводим совместные теоретические и эмпирические
исследования, коллективные обсуждения разрабатываемых
проблем и т.д. В частности, по предложению С.Московичи
мы вместе с ним организуем в мае 1996 г. Конференцию
отечественных и западных специалистов по теме
"С.Л.Рубинштейн, Л.С.Выготский и теория социальных
представлений" под эгидой Российской Академии наук и
Дома наук о человеке (Париж).
Одним из ярких проявлений такого сотрудничества с
нашими иностранными коллегами является и выход в свет
настоящей книги, осуществленный при финансовой под
держке французских правительственных организаций.
Впервые в переводе на русский язык публикуется большая
и очень интересная монография Сержа Московичи "Век
толп" , изданная в Париже в 1981 г.
Автор данной монографии широко известен среди
психологов и социологов всего мира прежде всего тем, что
в его других трудах, а также в исследованиях его учеников
и последователей детально разработана теория социальных
представлений (которая отчасти продолжает созданную
Э.Дюркгеймом концепцию коллективных представлений).

Согласно Московичи, социальные представления -
это общественное обыденное сознание, в котором очень
сложно взаимодействуют на уровне здравого смысла раз
личные убеждения (отчасти иррациональные), идеологиче
ские взгляды , знания, собственно наука, раскрывающие и
во многом составляющие социальную реальность. Особенно
важны социальное происхождение таких представлений,
убежденность в их справедливости и их принудительный
(для индивида) характер. Наука не вытесняет эти обыден
ные убеждения. Напротив, научные представления и здра
вый смысл в той или иной мере трансформируются друг в
друга. Таковы, например, социальные представления о го
роде, о здоровье, болезни, человеческом теле, о женщине и
детстве, о психоанализе и т.д., тщательно изученные Сержем
Московичи и его школой. Социальные представления
в вышеуказанной трактовке и составляют предмет соци
альной психологии'*.
" Подробнее см. Dolse W. Logiques sociales dans la raisonnenlent.
Neuchatel-Paris, 1993, noise W. et Palmonari A. (Eds.). L'Etude des
Дек толп
Включение в предмет науки столь мощного, объемно
го, многомерного, полнокровного пласта социальной ре
альности и систематическое исследование его являются ог
ромным шагом вперед в развитии психологии и
социологии. Это бесспорная заслуга С.Московичи и его со
трудников.
Вместе с тем некоторые исходные и "сквозные" идеи
рассматриваемой теории социальных представлений, на
мой взгляд, нуждаются в уточнении. Таковы прежде всего
положения, быть может, чрезмерно противопоставляющие
индивида группе, той или иной общности людей и т.д.
(подобно противопоставлению индивидуальных представ
лений коллективным, по Э.Дюркгейму, житейских поня
тий - научным у ребенка, по Л.С.Выготскому, и т.д.)*.
Приведу из новейшей статьи Московичи только два
примера:
"Люди отдельно друг от друга ведут себя нравственным и
разумным образом, но они же становятся безнравственными и
неразумными, когда собираются вместе"; "наши индивидуаль
ные способности восприятия и наблюдения внешнего мира про
дуцируют верное знание, тогда как социальные факторы прово
цируют искажения и отклонания в наших убеждениях и
знаниях о мире"."'
Во всех подобных случаях есть опасность того, что
индивидуальное у человека вообще может оказаться вне
социального, т.е. последнее характеризует не отдельного
индивида, а только различные общности людей.
На мой взгляд, столь резкое противопоставление со
циального индивидуальному смягчается, если раскрыть
различие между социальным и общественным, которые
обычно отождествляются. Тогда любое индивидуальное у
человека всегда является социальным, но при этом оно
очень по-разному может соотноситься с общественным.
representations sociales. Paris, 1986; Fan- R. et Moscovici S. (Eds.). Social
Representations. Cambridge, 1984; Moscovlci S. La Psychanalyse, son Image et
son public. Paris. 1961, Донцов A.H., Емельянова. т.п. Концепция
социальных представлений в современной французской психоло
гии. М., 1987.
* Подробнее см. Мышление: процесс, деятельность, общение.
М., 1982., с. 33-39.
'" Московичи С. Социальное представление: исторический
взгляд. Психологич. журнал, 1995., N 1., с. 4.

Предисловие
В самом широком смысле социальность - это всегда
неразрывные взаимосвязи (производственные, чисто духо
вные и др.) между людьми во всех видах активности, неза
висимо от степени их общественной полезности, нравст
венной оценки и значимости: будь то высшие уровни
творчества, противоправного поведения др. (Значит, после
днее не может быть асоциальным - вопреки широко расп
ространенной точке зрения). Это социальность всех взаи
модействий человека с миром (с обществом, природой,
другими людьми и т.д.) - его индивидуальности, свободы,
ответственности и т.п. Любой человек, выходя за пределы
уже достигнутого уровня культуры и развивая ее дальше,
делает это именно во взаимодействии с культурой, опира
ясь на нее даже в процессе преодоления ее ограниченности
на тех или иных направлениях общественного прогресса.
Качественно новый вклад в развитие всей культуры чело
вечества вносят прежде всего выдающиеся деятели науки,
искусства, политики, религии и т.д.
Таким образом, любой человеческий индивид и его
психика изначально и всегда социальны. Этот исходный
тезис приходится специально подчеркивать и противопос
тавлять существенно иной точке зрения, которая идет от
Э.Дюркгейма и является весьма распространенной до сих
пор. Согласно данной точке зрения, лишь какой-то один
уровень человеческой психики рассматривается как соци
альный, например, коллективные (но не индивидуальные)
представления (по Дюркгейму)"", соответственно высшие
психологические функции в отличие от низших или науч
ные понятия в отличие от житейских. Тем самым все ос
тальные уровни человеческой психики выступают как несоциальные
(по крайней мере, вначале). Некорректность
такой точки зрения состоит в том, что социальность сво
дится здесь лишь к одному из ее многих уровней и прояв
лений.
Поэтому очень важно иметь в виду, что социальность
весьма многообразна и проявляется не в одной, а в разли
чных формах: индивид, группа, толпа, нация и т.д. Это
далеко не всегда учитываемое обстоятельство стоило бы, на
мой взгляд, закрепить специальной терминологией. Жела
тельно различать обычно отождествляемые два понятия (и
"" Эта критика, конечно, не умаляет общеизвестных заслуг
Дюркгейма - одного из основоположников социологии, оказав
шего огромное влияние и на психологическую науку.
Дек столп
термина): I) социальное и 2) общественное. Всегда связан
ное с природным социальное - это всеобщая, исходная и
наиболее абстрактная характеристика субъекта и его пси
хики в их общечеловеческих качествах. Общественное же
- это не синоним социального, а более конкретная - ти
пологическая - характеристика бесконечно различных
частных проявлений всеобщей социальности: националь
ных, культурных и т.д. Стало быть, любой человеческий
индивид не менее социален, чем группа или коллектив,
хотя конкретные общественные отношения между данным
человеком и другими людьми могут быть самыми различ
ными (в условиях того или иного общественного строя, в
определенной стране и т.д.).
В итоге социальное, общественное и индивидуальное
соотносятся, на мой взгляд, кок всеобщее, особенное и
единичное.
При таком соотношении социального и общественного
особенно отчетливо выступает двойственность, противоре
чивость индивида как субъекта - деятельного, свободного
и т.д. Он всегда неразрывно связан с другими людьми и
вместе с тем автономен, независим, относительно обособ
лен. Не только общество влияет на человека, но и человек
как член общества - на это последнее. Он - и объект
этих влияний, и субъект, в той или иной степени воздейс
твующий на общество. Здесь не односторонняя, а именно
двусторонняя зависимость. Тем самым признается абсолю
тная ценность человека как личности с безусловными пра
вами на свободу, саморазвитие и т.д.

Можно и нужно сделать вывод о том, что попрежнему
сохраняет свою силу одно из важнейших и при
нципиальных положений К.Маркса, развитых им в его ру
кописях 1844 г.: "Особенно следует избегать того, чтобы
снова противопоставлять "общество", как абстракцию, ин
дивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому
всякое проявление его жизни - даже если оно и не выс
тупает в непосредственной форме коллективного, соверша
емого совместно с другими, проявления жизни, - являет
ся проявлением и утверждением общественной жизни"T".
Добавлю только, что если различать общественное и соци
альное, то в приведенной цитате надо первое заменить на
второе.
'''i' Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.,
1956., с. 590.

10

Предисловие
В самой природе младенца - уже в пренатальном пе
риоде его развития - имеются внутренние условия, исхо
дные основы и простейшие проявления социальности: он
рождается не животным, а именно человеком, еще только
начинающим свой жизненный путь, путь становления су
бъекта в ходе освоения культуры, всего исторического
опыта человечества. Такое освоение в условиях обучения
представляет собой, бесспорно, фундаментальную основу
всего психического развития человека, но оно осуществля
ется в процессе общения и его деятельности - изначально
социальной, самостоятельной, творческой и т.д.
Простейшие психические явления начинают возни
кать у еще не родившегося младенца под влиянием первых
внешних воздействий (звуковых и т.д.), изначально сразу
же опосредствованных специфическими внутренними ус
ловиями (наследственными и врожденными задатками и
др.). Тем самым в конце пренатального периода в ходе на
чинающегося взаимодействия индивида с внешним миром
уже могут возникнуть самые элементарные психические
явления, хотя деятельность и даже простейшие действия у
данного младенца еще отсутствуют'*.
Если признать, таким образом, что человеческий ин
дивид (младенец и т.д.) и его психика уже изначально яв
ляются социальными (и потому всегда неразрывно связан
ными с природным), то можно преодолеть следующую
трудность современной психологической теории. Она сос
тоит в том, что, по мнению ряда российских, французских
и других специалистов, человеческий младенец якобы ро
ждается как чисто природное, натуральное, (не социаль
ное) существо - даже животное или полуживотное - и
потому по мере последующего обучения и воспитания про
исходит "очеловечивание (гоминизация) психики ребенка".
Но очеловечивать можно лишь того, кто изначально еще
не является человеком. Если же младенец рождается в ка
честве человека, а не животного, то гоминизации не требу
ется. Детство в жизни homo sapiens есть превращение не
животного в человека, а ребенка - во взрослого, т.е. пос
тепенное восхождение на все более высокие ступени и ста
дии одной и той же, всецело человеческой жизни, осущес
твляемое на основе игровой , учебной, трудовой и т.д.
деятельности в условиях непосредственного (лицом к лицу)
и опосредствованного общения.
" Брушлинский А.В. О природных предпосылках психичес
кого развития человека. М., 1977.
Дек толп
В таком смысле любой человеческий младенец и его
психика изначально и всегда социальны. Если бы не было
этой исходной социальности, то стала бы невозможной ее
извечная органичная, внутренняя, недизъюнктивная взаи
мосвязь с природным. И тогда человек по своей сущности
(якобы "биосоциальной") оказался бы расколотым надвое.

Вместе с тем признание первоначальной социальности
младенца не отрицает, а, напротив, предполагает развитие
людей - историческое, возрастное, индивидуальное и т.д.
Конкретность такого развития и концептуализируется, как
мы видели, категорией "общественное" (в отличие от пре
дельной и всеобщей абстракции "социальное").
Посредством этой категории фиксируются не общече
ловеческие, а прежде всего типологические качества людей
и их психики как представителей определенной общности,
группы, класса - экономической, национальной, истори
ческой, профессиональной, политической, возрастной и
т.д. Подобные типологии изучаются в первую очередь эт
нической, социальной, исторической, возрастной и т.д.
психологией. Тогда для обозначения рассматриваемой
здесь ветви психологической науки более точно было бы
использовать термин "общественная (а не социальная)
психология", поскольку она исследует различные общнос
ти людей.
Одной из ярко выраженных таких общностей являет
ся, как известно, толпа. Глубокому, систематическому ее
анализу и посвящена предлагаемая монография профессо
ра Московичи "Век толп", в подзаголовке которой специ
ально подчеркнуто, что в ней раскрывается психология
масс (psychologle des masses). Основное содержание книги
составляют последовательный и очень детальный анализ и
дальнейшая разработка психологических трактовок и тео
рий толпы, созданных Г.Ле Боном, Г.Тардом, 3 . Фрейдом и
др. Особенно большое внимание Московичи уделяет преж
де всего первому, исходному варианту системы психологии
толп, намеченному Ле Боном. На передний план выступа
ют здесь следующие основания этой системы: 1) массы
представляют собой социальный феномен (ср. обществен
ный); 2) индивиды растворяются в массе под влиянием
внушения (внушение - это объяснительный принцип по
отношению к такому растворению); 3) гипноз
(гипнотическое внушение) понимается как модель поведе
ния дождя масс. Благодаря таким основаниям, выступаю
щим, по словам Московичи, в ранге научных открытий,

12

Предисловие
психология толп стремится быть наукой об этих послед
них, но не об обществе и истории.
Она конкретизируется в целой системе идей, среди ко
торых особенно существенны следующие:
*.Психологически толпа - это не скопление людей в
одном месте, а человеческая совокупность, обладающая
психической общностью.
2. Индивид действует сознательно, а масса, толпа -
неосознанно, поскольку сознание индивидуально, а бессоз
нательное - коллективно.
3.Толпы консервативны, несмотря на их революцион
ный образ действий. Они кончают реставрацией того, что
вначале низвергали, ибо для них, как и для всех находя
щихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо более значи
мо, чем настоящее.
4.Массы, толпы нуждаются в поддержке вождя, кото
рый их пленяет своим гипнотизирующим авторитетом, а
не доводами рассудка и не подчинением силе.
5 . Пропаганда (или коммуникация) имеют иррацио
нальную основу. Благодаря этому преодолеваются препят
ствия, стоящие на пути к действию. Поскольку в боль
шинстве случаев наши действия являются следствием
убеждений, то критический ум, отсутствие убежденности и
страсти мешают действиям. Такие помехи можно устра
нить с помощью гипнотического, пропагандистского вну
шения, а потому пропаганда, адресованная массам, долж
на использовать энергичный и образный язык аллегорий с
простыми и повелительными формулировками.

6.В целях управления массами (партией, классом, на
цией и т.д.) политика должна опираться на какую-то вы
сшую идею (революции. Родины и т.д.), которую внедряют
и взращивают в сознании людей. В результате такого вну
шения она превращается в коллективные образы и дейст
вия.
Резюмируя все эти важнейшие идеи психологии масс,
идущие от Ле Бона, Московичи подчеркивает, что они вы
ражают определенные представления о человеческой при
роде - скрытые, пока мы в одиночестве, и заявляющие о
себе, когда мы собираемся вместе. Иначе говоря, упрямый
и фундаментальный факт состоит в следующем: "взятый в
отдельности, каждый из нас в конечном счете разумен;
взятые же вместе, в толпе, во время политического митин
га, даже в кругу друзей, мы все готовы на самые послед
ние сумасбродства" (с. 40. настоящего издания). Более то
го, толпа, масса понимается здесь как социальное

13

Век толп.
животное, сорвавшееся с цепи, как неукротимая и слепая
сила, которая в состоянии преодолеть любые препятствия,
сдвинуть горы или уничтожить творения столетий. Для
Московичи очень важно, что в толпе стираются различия
между людьми, и люди выплескивают в нередко жестоких
действиях свои страсти и грезы - от низменных до герои
ческих и романтических, от исступленного восторга до му
ченичества. Такие массы играют особенно большую роль
именно в XX столетии (в результате индустриализации,
урбанизации и т.д.). Поэтому, по мнению Московичи, пси
хология масс наравне с политэкономией является одной из
двух наук о человеке, идеи которых составили историю,
поскольку они совсем конкретно указали на главные собы
тия нашей эпохи, на "массификацию", "массовизацию"
многих или даже всех стран (за исключением Англии и
США).
Таким образом, психология масс (толп) основана пре
жде всего на резком противопоставлении индивида вне то
лпы ему же, находящемуся в составе толпы. Лишь во вто
ром случае существует коллективность (коллективная
душа, по терминологии Ле Бона) или даже социальность.
В своей "Психологии толп", впервые изданной во
Франции 100 лет назад - в 1895 г. - Ле Бон пишет, что
"главной характерной чертой нашей эпохи служит имен
но замена сознательной деятельности индивидов бессоз
нательной деятельностью толпы'". Последняя почти ис
ключительно управляется бессознательным, т.е., согласно
Ле Бону, ее действия подчиняются влиянию скорее спин
ного, чем головного мозга.
Процитированный вывод сделан еще до возникнове
ния и развития психоанализа 3.Фрейда, раскрывшего ог
ромную роль бессознательного в жизни любого "отдельно
взятого" человеческого индивида, а затем также и в жизни
общества, цивилизации, толпы и т.д. Значит, по столь об
щему критерию бессознательного едва ли возможно проти
вопоставлять друг другу индивида и толпу*'. Та же труд"
Ле Бон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995., с. 145.
" Но Московичи справедливо подчеркивает, что со времен Ле
Бона и Фрейда для многих стало постулатом следующее положе
ние: все, что является коллективным, - неосознанно, и все, что
бессознательно, есть коллективное. При этом мышление индиви
дов считается сознательным от начала до конца , а мышление
толп - в большинстве случаев бессознательным.

14

Предисловие
Насть сохраняется, когда такое противопоставление прово
дят по критерию социальности (если, как мы уже видели,
последняя приписывается лишь толпе, а не отдельному че
ловеческому индивиду).

Необходимо, однако, учесть, что в психологии масс
толпа понимается очень широко. Это не только стихийное,
случайное, неорганизованное скопление людей, но и стру
ктурированное, в той или иной степени организованное
объединение индивидов. Например, уже Ле Бон предложил
следующую классификацию толп, исходной точкой кото
рой служит "простое скопище" людей. Это, во-первых, то
лпа разнородная: а) анонимная (уличная и др.); б) неанонимная
(присяжные, парламентские собрания и т.д.). И,
во-вторых, толпа однородная* а) секты (политические, ре
лигиозные и т.д.); б) касты (военные, рабочие, духовенство
и т.д.); в) классы (буржуазия, крестьянство и т.д.)"'. А,
согласно Тарду, помимо толп анархических, аморфных,
естественных и т.д., существуют еще толпы организован
ные, дисциплинированные, искусственные (например, по
литические партии, государственные структуры, организа
ции типа церкви, армии и т.д.). Именно искусственные
толпы привлекли наибольшее внимание Фрейда.
Глубоко анализируя эти и другие "превращенные"
формы толпы. Москвичи вслед за Тардом особо отмечает
еще одну и, быть может, наиболее существенную трансфо
рмацию толпы... в публику. Если изначально толпа есть
скопление людей в одном и том же замкнутом пространст
ве в одно и то же время, то публика - это рассеянная то
лпа. Благодаря средствам массовой коммуникации теперь
нет необходимости организовывать собрания людей, кото
рые бы информировали друг друга. Эти средства проника
ют в каждый дом и превращают каждого человека в члена
новой массы. Миллионы таких людей составляют часть то
лпы нового типа. Оставаясь каждый у себя дома, читатели
газет, радиослушатели, телезрители и т.д. существуют все
вместе как специфическая общность людей, как особая ра
зновидность толпы.
При всей бесспорной и исключительной важности этих
выводов можно, на мой взгляд, поставить вопрос о целесооб
разности и правомерности столь широкого понимания толпы
- не только стихийной, но и организованной в виде полити
ческих партий, профсоюзов, армии, церкви и т.д. По крайней
'''i Ле Бон Г. Психология народов и масс,, с. 265 и след.
Век толп,
мере, в русском языке слово толпа прочно ассоциируется с
его исходным и основным значением "скопление людей, сбо
рище"*'", что может помешать его расширительному толко
ванию (аналогичные непреодолимые трудности имеют место в
отношении все более широкого использования терминов
"реакция", "рефлекс" и т.д.). И тогда, вероятно, стоило бы в
случае организованных, "распыленных" (рассеянных в прос
транстве) и т.д. больших общностей людей применять термин
"массы" (но не "толпа"). Это было бы более точным, даже ес
ли признать, что возникновение и функционирование толпы
- "толпотворение" - вообще не обязательно есть столпотво
рение (т.е. бестолковый шум, беспорядок при большом стече
нии народа). А в отношении рассеянной толпы и превраще
ния ее в публику можно еще добавить, что, чем интенсивнее
идет процесс такого рассеивания, тем острее встает уже упо
минавшийся выше вопрос о том, является ли человеческий
индивид социальным, если он находится вне толпы, вообще
вне определенной общности людей.
В этом контексте наибольший интерес представляет
очень глубокий и во многом новаторский анализ фрейдов
ской версии психологии толп, который осуществил в дан
ной книге Московичи. Он убедительно показал, что Фрейд,
с одной стороны, раскрывает антисоциальные тенденции
людей, препятствующие объединению (например, нарцис
сизм), а с другой стороны, выявляет роль сексуальности,
собирающей людей в толпу, в которой "как в ссоре влюбленных.все
кончается объятием". Здесь нет смысла и места
даже кратко излагать весь этот блестящий и последова
тельный анализ фрейдизма. Отмечу лишь, что Московичи
детально исследует сложнейшие соотношения между тол
пой (массами) и вождем (первоначально отцом) в плане
взаимосвязи исторического прошлого и настоящего. Он
выделяет, в частности, одну из особенностей исторической
памяти людей, названную им соблазном ностальгии. По
его словам, мы стремимся запомнить приятные, положи
тельные, выигрышные стороны прошедших событий, избе
гая всего неприятного, отрицательного, невыносимого
(даже если речь идет о самых кровавых в истории тира
нах). По Фрейду, отдаленные эпохи (прежде всего наше
детство) несут нам свое живое и таинственное очарование.

Более конкретно суть психологии масс раскрывается
Фрейдом следующим образом. Первобытные люди жили
'"" См., например, Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.,
1990., с. 799.

16

Предисловие
ордой, во главе котором стоял всемогущий отец, подчини
вший себе своих сыновей и женщин и подавлявший вся
кую попытку удовлетворения эротических желаний у всех,
кроме самого себя. Вместе с тем дети любили своего отца,
поскольку он представлял собой силу, могущество и для
каждого воплощал идеал. Тем не менее у сыновей росли
сопротивление и ненависть к отцу, поощряемые их уни
женными матерями. В результате сыновья убили отца и
съели, скрепив его кровью свой союз, свое братство теперь
уже свободных и равных индивидов. Отныне сексуальное
обладание, бывшее раньше яблоком раздора, трансформи
руется в своеобразный союз мужчин и женщин
(запрещение инцеста, идентификация с коллективом и
т.д.). Инстинкт и жестокость заменяются отношениями
ценности и права, простейшими законами, которые каж
дому предоставляют определенную часть суверенитета. Тем
самым закон начинает действовать лишь в отсутствие отца
(вождя).
Однако убитый отец - ненавидимый и одновременно
любимый деспот - не исчезает, по мнению Фрейда, из па
мяти своих убийц и тревожит их сознание, как бы стре
мясь вернуться в толпу. Каждый из сыновей имеет лишь
часть отцовской власти, которая из индивидуальной прев
ратилась в коллективное руководство
Постепенно забывается тирания отца и вспоминаются
лишь хорошие стороны прежней жизни. Ностальгия детст
ва и чувство вины формируют новые психические "силы":
дети и женщины начинают любить образ и память того,
кого ненавидели, когда он был живым. Его даже обожест
вляют, и он становится голосом совести, не отделимым от
чувства вины. Но общество не переносит отсутствия отца.
После его свержения каждый из сыновей стремится его
заменить, хотя и сожалеет о совершенном убийстве. Меж
ду ними начинается борьба за власть. Затем один из них
становится узурпатором, присваивая себе власть убитого
отца и титул его продолжателя. Так, по словам Московичи,
теория Фрейда (и отчасти Тарда) объясняет причины, в
силу которых искусственные толпы подчиняются богопо
добному вождю (здесь я очень кратко и потому несколько
упрощенно напомнил суть данной теории).
Московичи справедливо подчеркивает, что для Ле Бо
на, Тарда и Фрейда в жизни толпы все зависит от психиче
ских факторов и потому объясняется ими. По крайней ме
ре, в коллективной жизни примат психики признается

17

Век толп.
ими бесспорным*'*. А потому подвергнуты критике все
иные теории (от Маркса до Дюркгейма и их продолжате
лей), поскольку они игнорируют или недооценивают роль
иррациональных сил - аффективных, бессознательных и
т.д. Соответственно этому адекватной действительности
наукой считается лишь психология. Социология понимает
ся просто как прикладная психология. Более того, по
Фрейду, строго говоря, есть только две науки: психология
(чистая и прикладная) и наука о природе. Опираясь на пе
рвую, политика становится рациональной формой исполь
зования иррациональной сущности масс, ибо толпы нисп
ровергают основы демократии, заложенные либеральной
буржуазией и восстановленные социал-демократами.

Эту "массологию" Московичи очень детально, систе
матично и в чем-то даже увлеченно анализирует и отчасти
продолжает, умело иллюстрируя взаимоотношения между
толпой и ее лидером на примерах Цезаря, Робеспьера, На
полеона, Ленина, Муссолини, Сталина, Гитлера, Мао, Тито
и др. (Каждый читатель данной книги легко может ис
пользовать с теми же целями немало политических собы
тий последних лет).
Вместе с тем Московичи время от времени по ходу
своего анализа совсем кратко и справедливо отмечает -
как что-то само собой разумеющееся - существенные,
принципиальные недостатки рассматриваемой науки о
массовом обществе, о массах (толпах) и их вожде. В зак
лючение своей книги он резюмирует их следующим обра
зом:
"Психология масс решительно недооценивает влияние
экономических и социальных условий. Более того, она берет
на себя труд доказывать, что тип людей, составляющий
массу, их принадлежность к классу и культуре, не имеет
никакого значения для коллективных явлений. Это резко
противоречит нашему видению общества. Тем более, что
эта гипотеза, конечно же, практически не подтверждается.
Если мы хотим продвинуть анализ таких явлений, необхо
димо отказаться от ее сохранения в абсолютном варианте.
Главное для практика - понимать эти обстоятельства,
что не менее важно и для науки." (с. 450)
*" Добавлю, что такой же является позиция Фрейда и в отно
шении индивида (не только толпы). Это чисто психологический, или
внутрипсихический, детерминизм, согласно которому причины всех
психических явлений находятся в других, но тоже психических яв
лениях, якобы не зависимых от материального мира.

18

Предисловие
Целиком соглашаясь с Московичи в этих его принци
пиально важных и глубоких критических замечаниях от
носительно сути психологии масс, отмечу еще раз ее глав
ный недостаток. Он заключается в вышеуказанном чисто
психологическом, внутрипсихическом детерминизме, от
рывающем психику людей от их истории, социальноэкономической
основы их жизни, от всей их бесконечно
разнообразной деятельности (изначально практической) и
т.д. Такой детерминизм означает неоправданную психологазацию
всего общества, различных групп людей и инди
видов, а также изучающих их гуманитарно-общественных
наук. Психологизм не учитывает того, что психика не су
ществует сама по себе. Она всегда есть важнейшее качество
людей (и животных) во всем бесконечном многообразии их
жизни. Человек и его психика - это не две системы, а од
на единая система, в которой именно субъект объективно
является основанием всех психических процессов, свойств
и состояний, вообще всех видов своей активности
(деятельности, общения, поведения и т.д.).
Следовательно, в нем и через него они взаимосвязаны
и интегрированы воедино, поскольку асе суть неотъемле
мые качества одного и того же субъекта. В этом - их су
щественная общность (при всей их дифференцированности,
противоречивости и даже относительной автономности).
Детерминация психической жизни субъекта (т.е. лю
дей, человека на высшем уровне активности, целостности
и т.д.) осуществляется как формирующийся, не заданный
изначально процесс непрерывного взаимодействия внеш
них и внутренних условий. Все внешние причины, влия
ния, обстоятельства и т.д. действуют не прямо и не непос
редственно, а только через внутренние условия,
составляющие основание развития (в данном случае - су
бъекта). Этот известный принцип детерминизма разрабо
тан С.Л.Рубинштейном, его учениками и последователями.
При таком подходе учитывается вся система детерминант,
составляющая процесс саморазвития субъекта: социальноэкономические,
исторические, собственно психологические
и многие другие факторы. Здесь особенно важно подчерк
нуть, что вопреки фрейдизму в процессе исторического ра
звития общества и индивидуального жизненного пути ка
ждого человека изначально история определяет
психологию людей (а не наоборот). По мере своего станов
ления и развития человек с его психикой все более актив
но участвует в определении и самоопределении своей жиз19

Век толп
ни и окружающей действительности. Психика людей вхо
дит во всю эту сложнейшую систему детерминации как
один из ее ведущих уровней.
Следовательно, необходимо избегать обеих крайнос
тей: во-первых, психологизма (т.е. превращения психоло
гии в науку наук по отношению к социологии, истории и
т.д.) и, во-вторых, игнорирования или недооценки психо
логии. Тогда дальнейшая разработка психологии толп, во
обще наук о массовом обществе будет более перспективной.
В частности, реальной станет возможность систематически
изучать часто игнорируемый психологизмом комплекс
причин, по которым один и тот же вождь на определенном
этапе исторического развития общества может иметь не
только страстных, иногда даже фанатичных поклонников
и сторонников, но и нередко яростных противников. Такой
раскол общества (например, на "красных" и "белых" в
России) особенно важен в данной связи, поскольку он оз
начает, что в одной и той же стране в один и тот же пери
од времени часть "толпы" обожествляет своего лидера, а
другая люто ненавидит. Эта противоположная направлен
ность психических сил внутри масс по отношению к од
ному и тому же вождю ("отцу") требует дополнительного,
более сложного и комплексного анализа. Но уже то ценное
и перспективное, что изящно сделал в своей монографии
Московичи, бесспорно, поможет российским читателям
этой книги существенно продвинуться вперед в осмысле
нии и разработке одной из актуальнейших проблем XX в.,
которая очень долго у нас недооценивалось или даже игно
рировалось.
А. В. Брушлинский
Предисловие автора к русскому изданию.
Для меня большая честь выход в свет перевода моей ра
боты, написанной несколько лет назад и посвященной
одному из значительных явлений нашего времени. Многие
люди не придают различию между индивидуальной психоло
гией и психологией коллективной того значения, которое ему
должно было бы придаваться. Некоторые отрицали самостоя
тельность коллективной психологии из-за того, что она не
является биологической наукой. Другие пытались свести ее
механизмы к механизмам индивидуальной психологии. Тре
тьи, и их большинство, в качестве аргумента вспоминали ее
политическое применение, осуществлявшееся с начала этого
века, причем тоталитарными партиями. Это означает, что
коллективная психология, или психология масс имеет прош
лое, от которого мы не можем абстрагироваться.
Однако обратимся к настоящему. Очевидно, что одной из
примечательных черт нынешней психологии является ее пос
тулат: психические явления это явления индивидуальные.
Личность, или отдельный индивид сохраняет статус преиму
щественного объекта научного изучения. Но, странное дело,
индивидам вместе взятым, образующим группу, обладающим
общими представлениями и убеждениями, в таком статусе
отказывают.
Между тем, это приводит нас к следующему парадоксу.
Мы фактически все дальше и дальше разрабатываем психоло
гию индивида. Но, однако, в world [мире - англ.*, как хорошо
говорят американцы, творится и используется на практике
как раз психология масс. Я даже склонен утверждать, что мы
сегодня присутствуем при глобализации масс, при создании
массы мирового масштаба. Прежде всего это создание все ра
сширяющихся наднациональных сообществ с гигантскими
ядрами городов и рынками в миллионы человек, которых по
буждают жить и потреблять однотипным образом. Затем,
расцвет электронных и телевизионных сетей, которые с одной
стороны, связывают между собой людей, находящихся на ог
ромных расстояниях друг от друга, а с другой стороны, про
никают в самые недра частной жизни каждого. И бурное раз
витие систем мультимедиа до предела ускорит этот процесс.

Наконец, политика в отношении этих огромных сообществ,
успех которой зависит от систем мультимедиа, теперь еще
больше, чем в прошлом становится массовой политикой.

21

Век толп
Культ личности, хотя его так и не называют, из исключения
становится правилом, а ослабление партий почти повсюду
только укрепляет могущество лидеров. Положение лидеров в
условиях демократии незавидно. Однако стремление к власти
явление самое распространенное в обществе и кандидатов
всегда будет в избытке.
Ограничусь напоминанием о том, что темой этой книги
стал переход от психологии индивидов к психологии масс. А
также и в особенности сознательное и целенаправленное фор
мирование масс. Оборотной стороной глобализации масс выс
тупает ограничение существования индивида и его солидари
зации с другими. Если смотреть непредвзято на этнические
войны, насилие в городах, расовые предрассудки, их движу
щей силой нужно признать психологию масс. А точнее ту
психологию, какой она предстает перед нами сегодня. Она
исторична, в книге я настаиваю на этом, поскольку история
не совершается ни без нее, ни наперекор ей. Одним словом,
психология масс и есть история в процессе ее совершения.
Порой неосознанного, но не слепого.
Иногда меня спрашивают, внесли ли русские свой вклад
в эту психологию. Без сомнения, можно назвать имя Вехтерева.
По правде говоря, я мало о нем знаю. А вот "Войну и
мир" вспомнить необходимо. Ее последние триста страниц
представляют собой пламенную речь, утверждающую коллек
тивную психологию, а весь роман ее выражение. Противо
положность, обнаруженная Львом Толстым между Кутузо
вым и Наполеоном, предвосхищает различие между лидером
типа Моисея и тотемическим лидером, которое я пытаюсь по
казать в своей книге. Я впрочем уверен, что значимость яв
лений такого рода не ускользнула от внимания великих рус
ских писателей и философов.
Неслучайно, что о психологии масс судят так, как если
бы речь шла об астрологии, несмотря на то, что самые выда
ющиеся мыслители и классики психологии занимались ею. Я
полагаю, это оттого, что она недоступна экспериментальной
верификации или математическому выражению. Но можно
также перевернуть это утверждение, заявив, что ее положе
ния и не пытались верифицировать или придавать им мате
матическое выражение именно для того, чтобы закрепить та
бу. Пренебрежительный смысловой оттенок, который
приобрела вокабула "психология масс", обнаруживает страх
перед ней и, в конечном счете, перед людьми, солидарными с
обществом.
Заинтересовать этой наукой, побудить исследователей к
изучению ее феноменов, снять табу, которым одни пользуют22
Предисловие прусскому изданию
ел, и которое других лишает возможности понимания вот
что было целью этой книги. Я хотел бы достичь ее, но уве
ренности у меня нет. Это, конечно, вовсе не снижает ни ва
жности проблем, поднимаемых этой дисциплиной, ни ценно
сти решений, предлагаемых ею. По крайней мере до того
момента, пока не появится новое поколение исследователей,
которое и в научном и в социальном смыслах будет лучше
подготовлено для того, чтобы снова рисковать и предлагать
новые решения. Я желал бы наступления этого как можно
раньше для того, чтобы будущее демократии и человеческого
общества, зависящего от нее, оказалось в более сильных и
надежных руках.
Серж Московши

Век толп.
ВВЕДЕНИЕ
Идея написать о психологии масс посетила меня, ког
да я осознал очевидность факта, затмевающего, хорошо это
или плохо, все остальное. Дело в том, что в начале этого
века можно было с уверенностью говорить о победе масс; в
конце мы полностью оказываемся в плену вождей. Соци
альные потрясения, всколыхнувшие поочередно почти все
страны мира, открыли дорогу режимам, во главе которых
встали вожди из числа авторитетов. Какой-нибудь Мао,
Сталин, Муссолини, Тито, Деру или Кастро, а также изря
дное число их соперников осуществляли и осуществляют
абсолютное господство над своим народом, и тот в свою
очередь преданно им поклоняется. Теперь перейдем от на
ций к общественным образованиям других уровней: пар
тиям, церквям, сектам или направлениям мысли и понаб
людаем, что же происходит в них. Тело общества
пронизывает повсюду одно и то же явление, которому, по
хоже, ничто не противодействует.
Побеждают революции, один за другим возникают
новые режимы, устои прошлого рассыпаются в прах, ос
тается неизменным лишь стремительное возвышение
вождей. Они, разумеется, всегда играли какую-то роль
в истории, но никогда ранее она не была столь решаю
щей, никогда потребность в вождях не была такой ост
рой. Сразу возникает вопрос: совместимо ли такое стре
мительное восхождение с принципом равенства (основой
всякого правления в цивилизованных странах), со все
общим прогрессом военных сил и культуры, с распрост
ранением научных знаний? Неужели оно является неиз
бежным следствием всех тех особенностей современного
общества, с которыми оно, казалось бы, несовместимо?
Ведь поначалу, когда большинство захватывает власть,
она временно переходит в руки меньшинства, но только
до того момента, пока один человек не отнимет ее у всех
остальных. Этот исключительный человек теперь воп
лощает собой закон. Он обладает властью направлять
массы людей на героические сражения, на гигантские
стройки. А они открыто приносят ему в жертву свои ин
тересы и нужды, вплоть до собственной жизни. По при24
Введение
калу вождя толпа его приверженцев беспрекословно идет
на преступления, потрясающие воображение, совершает
бесчисленные разрушения.
Такая власть не может осуществиться, не лишив лю
дей ответственности и свободы. Более того, она требует их
искренней вовлеченности. Хотя нам не привыкать к таким
парадоксальным эффектам и их накопление даже притуп
ляет нашу впечатлительность, тем не менее они продол
жают нас удивлять, а порой шокировать, заставляя ду
мать, что мы сами становимся их причиной.
Мы полагали, даже считали аксиомой, что едино
личное господство наконец изживет себя и о нем будут
знать только понаслышке. Оно должно было бы стать
какой-то диковиной, как культ героев или охота на
ведьм, о которых пишут в старинных книгах. Кажется,
трудно сказать что-то новое на эту старую тему. Но, не
внося никаких новаций, мы довели до предела совер
шенства то, что в иные времена с их тиранами и Цеза
рями начиналось в зародыше. Мы создали модель и
превратили опытный образец в систему. Давайте приз
наем, что, пронизывая многообразие культур, обществ и
групп, поддерживаемая ими, установилась однотипная
система власти, в которой утверждает себя личность -
власть вождей. Leader по-английски, Lider massimo,
presidente или caudillo по-испански, duce поитальянски,
Fuhrer по-немецки: название вождя не так
уж важно. Оно описывает всякий раз одну и ту же ре
альность, и каждое из этих слов точно соответствует
предмету. Без сомнения, не все ли равно, жить под
властью какого-нибудь Муссолини или Гитлера, Тито
или Сталина, Кастро или Пиночета или же следовать за
Ганди или Мао. Каждая ситуация уникальна по своей
природе и отличается от других своим конкретным воп
лощением, как любой ребенок отличается от своих бра
тьев и сестер. И все же в каждом случае проявляется
какое-то новое качество политики, некая культурная
самобытность, и эта самобытность до сих пор осталась
необъясненной как по части ее интенсивности, так и ра
змаха. Ведь, пожалуй, напрасно было искать аналогии
ей в прошлом.

Такая относительная новизна является первым
пунктом. А вот второй. Историки и социологи учат нас
выявлять скрытые и безличные причины, действующие
за фасадом событий и поведения людей. Они объясняют
их власть объективными законами экономики и техни25
Век толп
км. За блеском так называемых великих людей они зас
тавляют нас увидеть труд народа, работу промышленни
ков и финансистов. Они предостерегают нас против ми
фа о герое, об этой провиденциальной личности,
появления которой было бы достаточно, чтобы изменить
ход истории. Однако что же происходит? Стоит нам пе
ревести взгляд с их книг на подмостки исторической
драмы, мы увидим, что этот миф продолжает с успехом
разыгрываться. Он возрождается из пепла в строгом ри
туале церемоний, в парадах и речах. Толпы участвуют в
гигантских инсценировках на стадионах или около мав
золеев, которые оставляют далеко позади себя чествова
ния римских или китайских императоров. Эти спектак
ли, как подсказывает здравый смысл, суть иллюзии,
даже если в них участвует весь мир, наблюдая за проис
ходящим на телевизионных или киноэкранах. Но так
же, как и весь мир, я верю в то, что вижу. Этот захва
тывающий ритуал, эта грандиозная инсценировка, ста
вшие составной частью пашен цивилизации, как цирко
вые зрелища стали частью римской цивилизации,
отвечают своему назначению. Они важны для ее психо
логии и для ее выживания. Поскольку все, что бы ни
происходило на подмостках истории, имеет причину в
личности, приписывается необыкновенным подвигам и
качествам великого человека: триумф революций, прог
ресс науки, перепады производства, а также выпадение
дождей и излечение больных, героизм солдат и вдохно
вение в искусстве. Социальные феномены и историчес
кие тенденции также объясняют субъективными зако
нами гения - таков был случай Сталина и Мао, -
оплакивая при этом бедность языка и скудость превос
ходных степеней, не позволяющих выразить его вели
чие.
В большинстве случаев то, что я только что привел,
вещи отнюдь не исключительные, вожди наделяются чрез
вычайной миссией. Они слывут долгожданными мессиями,
пришедшими вести свой народ к земле обетованной. И, не
смотря на предостережения некоторых светлых умов, мас
са видит себя в них, узнает и как бы обобщает в них себя.
Она их боготворит и прославляет подобно сверхчеловекам,
наделенным всемогуществом и всеведением, которые уме
ют служить людям, владычествуя над ними. Плененная и
напуганная, масса превращает этих новоявленных Заратустр
в полубогов, все суждения которых непреложны, все
действия справедливы, все речи истинны. Их могущество,

26

Введение
родившееся поначалу под давлением обстоятельств, затем
для удобства видоизмененное, принимает в конце концов
вид системы. Эта система работает автоматически и униве
рсально. Таким образом, в недрах большого общества само
собой формируется сообщество авторитетных
(харизматических, если угодно) вождей, малое, но более
энергичное и волевое. И ему не составляет никакого труда
управлять миром без его ведома.
Из-за своего размаха этот феномен застал врасплох
большинство теорий и наук об обществе. Мыслители не
поверили своим глазам, когда он впервые обнаружил се
бя в Европе, а точнее, в Италии и в России. Одни восп
риняли его как болезненное расстройство человеческого
разума, другие - как временное отклонение от обычно
го хода вещей. В нем главным образом видели необхо
димое средство сохранения общественного порядка в ка
питалистическом мире или рождения нового порядка в
мире социалистическом. Это, как полагали, своего рода
катализатор, поскольку диктатура слывет такой формой
правления, при которой "изменение имеет больше всего
возможностей произойти легко и быстро" (Платон). Ко
нечно, нет ни диктатуры, ни диктатора, именуется ли
он Мао Цзе Дунем или Пол Потом, без злоупотреблений
и преступлений. При этом спешат добавить, что речь
идет о недоразумениях, досадных случайностях, кото
рые долгое время служили и будут служить делу прог
ресса и свободы народов.

За эту животрепещущую тему, тему власти вождей
взялась одна - единственная наука, которая, собствен
но, с самого начала и была создана специально для изу
чения этого предмета, - психология масс или толп. Она
предвидела их взлет, когда никто еще об этом и не по
мышлял. Сама того не желая, она обеспечила практиче
ским и интеллектуальным инструментарием подъем их
могущества, а однажды победоносно противостояла ему.
В этом могуществе и его проявлениях она увидела одну
из черт современного общества, признак новой жизни
человечества. Меня удивляет, что даже теперь считают
возможным игнорировать ее теоретические построения и
вообще без них обходиться. Между тем, они должны
быть оценены, так как именно они позволили выявить и
описать то, что другие науки упустили - некую реаль27
Век толп.
Насть, которую они продолжают не замечать, считая еа
непостижимой. Мы же на протяжении всей этой книги
будем убеждаться в ее значимости. Я без малейшего ко
лебания могу утверждать, что психология масс наравне
с политической экономией является одной из двух наук
о человеке, идеи которых составили историю. Я имею в
виду, что они совершенно конкретно указали на собы
тия нашей эпохи. По сравнению с ними социология, ан
тропология или лингвистика остаются науками, которые
история получила готовыми.
С точки зрения этой психологии экономические или
технические факторы, несомненно, содействуют обретению
вождями их могущества. Но есть одно магическое слово,
обозначающее ту самую единственную действительную
причину: это слово "толпа", или еще лучше "масса". Его
часто упоминают в разговорах еще со времен Французской
революции. Однако нужно было дождаться двадцатого ве
ка, чтобы уяснить его смысл и придать ему научное значе
ние. Ведь масса - это временная совокупность равных,
анонимных и схожих между собой людей, в недрах кото
рой идеи и эмоции каждого имеют тенденцию выражаться
спонтанно.
Толпа, масса - это социальное животное, сорвавшееся
с цепи. Моральные запреты сметаются вместе с подчине
нием рассудку. Социальная иерархия ослабляет свое влия
ние. Стираются различия между людьми, и люди выплес
кивают, зачастую в жестоких действиях, свои страсти и
грезы: от низменных до героических, от исступленного во
сторга до мученичества. Беспрестанно кишащая людская
масса в состоянии бурления - вот что такое толпа. Это
неукротимая и слепая сила, которая в состоянии преодо
леть любые препятствия, сдвинуть горы или уничтожить
творения столетий.
Разрыв социальных связей, быстрота передачи инфо
рмации, беспрерывная миграция населения, ускоренный и
раздражающий ритм городской жизни создают и разру
шают человеческие сообщества. Будучи разрозненными,
они воссоздаются в форме непостоянных и разрастающих
ся толп. Это явление приобретает невиданный прежде раз
мах, из чего следует его принципиальная историческая но
визна. Именно поэтому в цивилизациях, где толпы играют
ведущую роль, человек утрачивает смысл существования
так же, как и чувство "Я". Он ощущает себя чуждым в
скоплении других людей, с которыми он вступает лишь в
механические и безличные отношения. Отсюда и неуве28
Введение
ренность, и тревога у каждого человека, чувствующего се
бя игрушкой враждебных и неведомых сил. Отсюда же его
поиск идеала или веры, его потребность в каком-то образ
це, который бы ему позволил восстановить ту целостность,
которой он жаждет. Эта, по выражению Фрейда,
"психологическая нищета масс" достигает всемирных
масштабов. Она и составляет фон, на котором авторитет
ные, или харизматические, вожди, обладая призванием
объединять, заново творят мощные общественные связи.

Они предлагают образец и идеал, ответ на вопрос: кто де
лает так, чтобы жизнь стоила того, чтобы жить? Вопрос в
высшей степени политический в то время, когда уже ми
новало унитарное видение природы, время, когда ни одна
модель ни в обществе, ни в исчезающих религиях не мо
жет обеспечить приемлемого смысла простого факта су
ществования.
Подытожим: рождение любой формы коллективной
жизни всегда совпадало с появлением на свет нового че
ловеческого типа. И напротив, закат какой-либо из
этих форм всегда сопровождается исчезновением опреде
ленного типа людей. Мы существуем в эпоху массовых
обществ и человека-массы. С обычными качествами,
присущими всем тем, кто руководит людьми и коорди
нирует их действия, вожди должны сочетать магические
свойства пророка, заставляющие восхищаться каждым
их шагом и пробуждать энтузиазм. Массы можно было
бы сравнить с шаткой грудой кирпича, сложенной без
специальной кладки и раствора, которая, будучи ли
шенной цементирующего вещества, может рухнуть от
порыва ветра. Давая каждому человеку ощущение лич
ной связи, вынуждая его разделять общую идею, одно и
то же мировоззрение, лидер предлагает ему своего рода
эрзац общности, видимость непосредственной связи че
ловека с человеком. Достаточно нескольких броских об
разов, одной или двух формул, ласкающих слух и дохо
дящих до сердца, или напоминания о великой
коллективной вере и есть цемент, связывающий людей и
поддерживающий целостность массового сооружения.
Грандиозные церемонии, беспрестанные собрания, де
монстрации силы или веры, проекты будущего, одобря
емые всеми, и т.д. - всякое торжественное выражение
объединения сил и подчинения коллективной воле тво
рит драматическую атмосферу экзальтации.
Выделяясь на фоне людской массы, которая расточает
ему всяческие хвалы и курит фимиам, вождь зачаровывает

29

Век толп.
ее своим образом, обольщает словом, подавляет, опутывая
страхом. В глазах такого раздробленного людского мно
жества индивидов он является массой, ставшей человеком.
Он дает ей свое имя, свое лицо и свою активную волю.
Наполеон великолепно умел производить такое впе
чатление на солдат французской революционной армии.
А Сталину удалось воплотить для коммунистов всего
мира то, что Мишле называл "согласием народа, в одном.
человеке". И один, и другой были убеждены в безграни
чном благоговении множества людей, которым они взя
лись служить образцом. Превращение многочисленной
толпы в единое существо придает вождю притягатель
ность сколь зримую, столь и необъяснимую. Результа
том этого особого сплава становится единое целое -
обаятельный персонаж, который пленяет и увлекает,
стоит только лидеру заговорить или начать действовать.
Воплощенное искусство достижения таких целей затра
гивает прежде всего чувствительные струны сердца, за
тем моменты веры и, наконец, взывает к чаяниям. Во
зможности разума играют в этом лишь вспомогательную
роль. И, если вглядеться, в наших массовых обществах
такое искусство возбуждения толп политика есть не
что иное, как религия, вновь обретшая почву под нога
ми.
Итак, в отношении психологии толп речь идет о выя
снении причин неразрывной связи вождя с народом, прев
ращения народа в тень вождя. Очевидно то, что их связы
вает, - это власть. Народ ее завоевал и удерживает.
Вождь же ее домогается с той же алчностью, с какой ве
рующий жаждет жизни после смерти. По правде говоря,
борьба, которую он ведет за ее захват, начинается в лояль
ном духе. Он хочет упразднить несправедливости прошло
го, найти пути излечения расточительной и неэффективной
экономики, обеспечить обездоленным благосостояние, без
которого жизнь убога, и тем самым утвердить авторитет
нации. С выходом из кризисного военного или революци
онного периода эта программа требует переориентирования
на эффективность, на управление в духе общественной
пользы.

Обычно полагают, что хаос там, где царит анархия в
прямом смысле этого слова: в отсутствии всякого автори
тета, будь то авторитет личности или партии. Это заблуж30
Введение
Денис, и под его прикрытием руководитель, каков бы он
ни был, может укреплять свою власть за счет соперников,
наводя порядок в учреждениях и на производстве. Эти ус
пехи позволяют ему сплотить массы, втянуть их в борьбу
и требовать от них необходимых жертв.
Первая жертва состоит в отказе от контроля за влас
тью и того удовлетворения, которое дает свобода, для того,
чтобы его сторонники и соратники могли бы лучше управ
лять и были более управляемыми благодаря максимально
сокращенным и ускоренным управленческим ходам. Так,
прибегая к защитным ударам, и форсируется захват влас
ти. А народ от избытка доверия допускает и узаконивает
противоестественные приемы надсмотра, подозрение и
гнет. И это происходит во многих сферах: начинается с
принятия принципов, а заканчивается их фальсификаци
ей. Исторические труды свидетельствуют что все, поначалу
казавшееся лишь уступкой обстоятельствам, заканчивает
ся неизменно сдачей позиций - законодательными ассам
блеями при Наполеоне, советами при Сталине,.
Все эти уловки, конечно, имеют свою аранжировку в
соответствии с фигурой вождя и идеями, которые вознесли
его на вершину. Ведь без таких идей это мечи из картона,
а власть лишь мимолетная вспышка. Любые выборы, лю
бые повседневные дела, работа, любовь, поиск истины,
чтение газеты и т.д. становятся плебисцитом по его имени.
Ведь его влияние, было ли оно получено с согласия масс
или вырвано в результате переворота, основывается на все
общем одобрении, то есть принимает вид демократии. Не
будем забывать, что даже Гитлер и Муссолини стали гла
вами государства в результате законных выборов, которые
они впоследствии превратили в государственные переворо
ты. Короче говоря, во всех этих случаях социальная ана
рхия изгоняется для того, чтобы надежнее внедрить наси
лие и зависимость.
То, что на Востоке называется культом личности, а на
Западе персонализацией власти, несмотря на их огромные
различия, является всего лишь двумя крайними варианта
ми одного и того же. Народ каждодневно отказывается от
бремени самостоятельности, подтверждая это при очеред
ном опросе и на проводимых выборах. Завоевание лидером
права действовать самостоятельно не менее каждодневно и
никогда не приобретается окончательно. "Вожди толп",
как их называл Ле Бон, обычно проделывают такой обмен
и побуждают принять эти отношения с энтузиазмом. В
Дек толп
этом они буквально следуют принципу политического об
щества, а именно - масса царит, но не правит.
Существует какая-то мистерия масс. Правда, наша
любознательность охлаждается скромными достижения
ми современной общественной мысли. Но зато чтение
произведений классиков ее пробуждает. Сколько бы ни
умалчивали ее, сколько бы ее ни искажали, или даже
забывали о ней, невозможно ее совершенно проигнори
ровать, тем более уничтожить. Советский философ Зи
новьев еще недавно писал в своем труде "Без иллюзий"'.
"В целом эти феномены психологии масс ускользают
от историков, которые принимают их за вторичные
элементы, не оставляющие никакого видимого следа. А
на самом деле их роль огромна". Лучше и лаконичнее не
скажешь. Психология толпы родилась, когда ее пионе
ры задались вопросами, которые в общем-то у всех на
устах: каким образом вожди оказывают такое влияние
на массы? Неужели человек-масса вылеплен из другого
теста, чем человек-индивидуум? Есть ли у индивидуума
потребность в вожде? Почему, наконец, именно наш век
- это век толп? Успех ответов на эти вопросы был оше
ломляющим настолько, что сегодня даже трудно себе
представить. Влияние этой психологии широко распрос
транилось на политику, философию и даже литературу,
и ее развитие продолжалось. Разумеется, она воспользо
валась уже известными фактами, идеями, ранее эксплу
атировавшимися поэтами, философами и мыслителями в
сфере политики. Но она их преподнесла в новом свете,
сняла тайный покров с удивительных сторон человечес
кой натуры. В ее наблюдениях очертания массового об
щества вырисовывались именно такими, какими мы их
знаем сегодня, в завершенном виде. Именно в тот мо
мент, когда такое общество, быть может, уже клонится
к закату.

Я не стал бы излишне распространяться о значимости
изучения работ, которые Ле Бон, Тард и Фрейд, все три
первопроходца этой науки, посвятили разгадке тайны.
Между тем, как и другие, я не так уж много знал о них,
взявшись писать эту книгу. Поначалу я их изучал как
ученый-антиквар, пытаясь уточнить, воссоздать их истоки
и датировать те обстоятельства, в которых каждый из ав
торов их создавал. Стряхивая пыль, покрывшую большую

32

Введение
часть этих трудов, особенно принадлежащих Ле Бону и
Тарду, я пытался возместить упущенное, заполнить лаку
ну в наших знаниях. Но по мере продвижения своей рабо
ты я понял, что шел ложным путем, следуя общепринято
му мнению. Мне стало казаться, что эти работы не просто
руины какого-то сооружения, плохо выдержавшего испы
тание временем, реликвии, которым есть смысл предпо
честь самые недавние тексты, как говорится, на пике про
гресса.
По правде говоря, вот уже почти столетие ограничи
ваются их повторением и пространным пересказом более
отточенным, менее сырым, пожалуй, даже несколько более
лицемерным языком. Было, разумеется, некоторое прод
вижение за это время, предложены иные направления, но
это сделано именно в тех рамках, которые ясно очертили
данные работы. Я мог констатировать совершенно очевид
ную общность вопросов и ответов психологии масс, глубо
кую внутреннюю связь в этом смысле между работами. Это
и обязывает трактовать их вместе, понимать каждую из
них, имея в виду другие. Исходя из этого, я приступил к
ним одновременно как путешественник, который, попав в
незнакомое место, посещает дом за домом, обследует улицу
за улицей, чтобы внезапно обнаружить, что он осмотрел
город, построенный по некоему плану, и охватывает этот
план одним взглядом.
Эта книга и есть план науки о толпах, к которому я
пришел в поисках связи, существующей между отдельны
ми частями, разработанными тем или иным автором. Пре
жде всего я спросил себя, какой будет его классическая
архитектура и из каких научных материалов его построи
ли. Затем я занялся тем, что называется рациональной ре
конструкцией каждой из теорий, чтобы выявить достиже
ния каждого автора по проблемам, оставшихся
нерешенными его предшественниками. Эти достижения
позволили создать целостную систему - парадигму, ис
пользуя модное слово, - которую можно принимать или
нет, но сила которой в самом ее существовании.
Несомненно, для того чтобы благополучно проделать
эту реконструкцию, которая всегда является своего рода
изобретением, я упростил базовые принципы. Я также до
вел до логического конца суждения каждого автора и при
дал связям между этими суждениями гораздо большую си
лу сцепления, чем она у них была. От начала и до конца я
придерживался установки исследователя, который задался
целью сделать психологию масс аналитической наукой

33

Век толп
(чего еще никто не пытался сделать и что затрудняется
самим характером данных!) подобно тому, как это решает
ся в механике или экономике, науке в полной мере анали
тической. Другими словами, сохранив от начала и до кон
ца то же самое содержание, я прояснил структуру и тем
самым систему объяснений; так обрезают мясо, оставляя
скелет. Я был вынужден поступать таким образом еще и
потому, что труды Ле Бона, Тарда и Фрейда, посвященные
психологии масс, в общем незавершенные, содержат пов
торы и существенные различия. Ни один из этих авторов
не довел до конца свои планы, либо из-за сложности зада
чи, либо просто не успев. Итак, читатель должен подгото
виться к тому, что найдет здесь меньше идей, чем эти ав
торы заложили в построение созданной ими науки и
каждый в отдельности, и все вместе.

Теперь я подошел к последнему пункту, к которому
должен был обратиться: позиция автора. Воссоздание
системы психологии масс, несмотря на богатство мате
риала, не представляется мне легкой задачей. На каж
дом шагу открывается, мягко говоря, не слишком лест
ная картина общественной жизни с ее лидерами и
массами. Здесь неизбежно обнаруживаются все те чер
ты, которые делают власть невыносимой: пренебрежение
разумом, изощренная жестокость и деспотизм. В неменьшей
степени приводит в уныние облик толп, жаж
дущих повиновения, становящихся жертвой собствен
ных импульсивных действий и по природе своей
лишенных сознания. Кроме того, эта наука оставляет в
стороне от выдвигаемых ею гипотез хорошо знакомые
нам экономические, исторические и технические фак
торы, определяющие содержание власти и объясняющие
эволюцию обществ. Каковы бы ни были их политичес
кие позиции, авторы психологии толпы настаивают на
примате психики в коллективной жизни. Они подверга
ют критике господствующие теории от Дюркгейма до
Маркса, поскольку те пренебрегают аффективными и
бессознательными силами. Это их ахиллесова пята, ког
да они пытаются перейти от мира идей к миру реально
сти. Более того, на старый вопрос, хорош человек или
плох, они отвечают, что человек в толпе скорее плох,
как если бы они это определенно знали. Надо полагать,
для того чтобы избежать ловушек слишком сильных

34

Введение
оценок и показаться здравым, наилучшее средство -
последовать максиме философа Брэдли: "Когда что-то
плохо, то надо хорошо представлять себе худшее". И во
всяком случае не строить никаких иллюзий. Ведь прия
тная неожиданность заведомо лучше определенного ра
зочарования
Это все далеко, как вы догадываетесь, от обычного по
чтения к науке, вдохновленной просветительской филосо
фией, подразумевающей, что любая сегодняшняя драма
завершится happy end в будущем. И даже основательно
поразмыслив над фундаментальными положениями психо
логии толпы, я в большом затруднении - как их понять.
Если точнее, во мне поднялся внутренний протест против
ее взгляда на человека и общество, слишком сильно расхо
дящегося с теми убеждениями, которых я придерживался
во многих своих книгах. Мне трудно привыкнуть к ее то
нальности, которую можно проиллюстрировать названием
одного из романсов Шуберта "Тише, все тише". Разумеет
ся, я допускаю, что надо бы избегать идеализации челове
ка и общества. Допускаю, что полезно разрушать фабрики
иллюзий, если принять во внимание наш недавний исто
рический опыт. Однако мне кажется трудным отрицать в
идеалах демократии и свободы некоторую необходимость и
даже общественную силу. Именно поэтому всегда находи
лись люди, борющиеся за их восторжествование и за изме
нение того положения вещей, которое в силу своей устой
чивости, кажется, стало нашим роком: наверху вожаки,
внизу ведомые.
Вот в этом и состоит истинная сложность: чем
больше изучают психологию толп, тем более очевидным
становится, что ее сила как раз в отказе от рассмотре
ния человека сквозь призму обычной морали, в ее нас
тойчивом повторении, с учетом того, каковы мы на са
мом деле, того, что наши идеалы еще очень долго
останутся недостижимыми. Можно, конечно, попенять
этим первопроходцам за подобную точку зрения. Можно
даже ее отвергать из-за ее консервативного характера,
не оставляющего места таинственности. Но это означало
бы признать их посредственностями, которые не видели
дальше пределов своего социального класса и своей эпо
хи. Между тем важно понять, что их теории родились
из размышлений по поводу либеральной демократии,
поборниками которой они были, а также по поводу того,
какой оборот приняли революции в нашем веке, свиде35

Век толп
телами чему они были сами. И их размышления обра
щаются к вечному здравому смыслу, который всегда в
ходу и у хозяев мира, и у народа. Привлекательность
психологии толп как раз и обусловлена ее непротиворечием
здравому смыслу, так что она, по всей видимости,
затрагивает неизменные тенденции человеческих об
ществ
И все-таки больше всего смущает практика, то есть
возможность успешного приложения их идей. Они выг
лядят то элементарными, то более того, смешными. Но
при всем том они получили в событиях недавнего прош
лого почти абсолютное подтверждение, что подчеркива
ют многие очень проницательные наблюдатели, в част
ности немецкий социолог Адорно. Однако, каким
образом такая полуправда могла убеждать, заставлять
признать себя рычагом управления массами, - это все
еще удивляет.
Этот успех заставляет признать ее причиной слишком
многого в нашей цивилизации, чтобы мы могли позволить
себе ее игнорировать. Психология толп владеет по крайней
мере одним из ключей власти вождей в нашу эпоху. А за
ниматься прожектерством по поводу демократии просто
несерьезно, пока мы не попытаемся понять, как эта власть
ее ограничивает или оттесняет. Такова программа этой
книги: продвигаться возможно глубже к сердцевине нау
ки, которая рассматривала нашу эпоху некомплиментарно,
откровенно говорила о господстве одного человека над дру
гим и раскрыла рецепты этого господства в массовом об
ществе. Я не разделяю такого понимания Истории, я сом
неваюсь в истинности этой науки, но я принимаю сам
факт ее существования.
Итак, вот мой маршрут. В первой части я представ
ляю причины появления науки о массах и темы, кото
рые она рассматривает. Вторая и третья части посвяще
ны ее изобретению Ле Боном, вначале описанию толп,
потом вождя и, наконец, приемам управления. Прие
мам, тиражируемым современной пропагандой и рекла
мой. В четвертой и пятой частях я показываю, как Тард
распространил это описание на целую совокупность
форм социальной жизни и проанализировал влияние
вождей на массы. Решающим вкладом остается его неи
зменно актуальная теория массовой коммуникации.
Продвижение на этом пути откроет неизвестную ранее
грань наук о человеке во Франции. Наконец, в послед
них четырех частях, я, исходя из многих набросков,

36

Введение
воссоздаю то объяснение, которое дал массовым феноме
нам Фрейд. Являясь синтезом и увенчивая работы его
предшественников, это объяснение исходит из новой то
чки зрения, превращая их гипотезы в логическую сис
тему. По правде говоря, это - единственное объясне
ние, которым мы располагаем в данной психологии. И
мы вполне можем считать его классическим.
Век толп.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НАУКА О МАССАХ.

Глава первая

ИНДИВИД И МАССА
Если бы вы попросили меня назвать наиболее значи
тельное изобретение нашего времени, я бы, не колеблясь, от
ветил: индивид. И по причине совершенно очевидной. С мо
мента появления человеческого рода и до Возрождения
горизонтом человека всегда было мы: его группа или его се
мья, с которыми его связывали жесткие обязательства. Но,
начиная с того момента, когда великие путешествия, торгов
ля и наука выделили этот независимый атом человечества,
эту монаду, наделенную собственными мыслями и чувствами,
обладающую правами и свободами, человек разместился в
перспективе я или я сам. Его ситуация вовсе не легка. Инди
вид, достойный этого имени, должен вести себя согласно сво
ему разуму, надо полагать, судить бесстрастно о людях и ве
щах и действовать с полным сознанием дела. Он должен
принимать чужое мнение только с достаточным на то основа
нием, оценив его, взвесив все за и против с беспристрастнос
тью ученого, не подчиняясь суждению авторитета или боль
шинства людей. Итак, мы от каждого ожидаем, что он будет
действовать рассудительно, руководствуясь сознанием и сво
ими интересами будь он один или в обществе себе подобных.

Между тем наблюдение показывает, что это вовсе не так.
Любой человек в какой-то момент пассивно подчиняется ре
шениям своих начальников, вышестоящих лиц. Он без раз
мышления принимает мнения своих друзей, соседей или сво
ей партии. Он принимает установки, манеру говорить и
вкусы своего окружения. Даже еще серьезнее, с того момен
та, как человек примыкает к группе, поглощается массой, он
становится способным на крайние формы насилия или пани
ки, энтузиазма или жестокости. Он совершает действия, ко
торые осуждает его совесть и которые противоречат его интеНаука
о массах
ресам. В этих условиях все происходит так, как если бы че
ловек совершенно переменился и стал другим. Вот ведь зага
дка, с которой мы сталкиваемся постоянно и которая не пе
рестает нас изумлять. Английский психолог Бартлетт в одной
классической работе очень точно замечает по поводу человека
государства:
"Великая тайна всякого поведения - это общественное по
ведение. Я вынужден был им заниматься всю свою жизнь, но я
не претендовал бы на то, что понимаю его. У меня сложилось
вмитление, lulu) я проник насквозь в глубину человеческого су
щества, но, однако, ни в малейшей степени не осмелился бы
утверждать ничего о том, как он поведет себя в группе'."
Откуда такое сомнение? Почему же невозможно предска
зать поведение друга или близкого человека, когда он будет
находиться на совещании специалистов, на партийном собра
нии, в суде присяжных или в толпе? На этот вопрос всегда
отвечают следующим образом: потому, что в социальной си
туации люди ведут себя недобросовестно, не обнаруживают
своих лучших качеств. Даже напротив! И речи не идет о том,
чтобы добавить нечто друг другу, взаимно усовершенство
ваться, нет, их достоинства имеют тенденцию убывать и при
ходить в упадок. В самом деле, уровень человеческой общнос
ти стремится к низшему уровню ее членов. Тем самым все
могут принимать участие в совместных действиях и чувство
вать себя на равной ноге. Таким образом, нет оснований гово
рить, что действия и мысли сводятся к "среднему", они ско
рее на нижней отметке. Закон множества мог бы именоваться
законом посредственности: то, что является общим для всех,
измеряется аршином тех, кто обладает меньшим. Короче го
воря, в сообществе первые становятся последними.
Никакого труда не составило бы выстроить обширную
антологию, доказывающую, что эта концепция распространя
ется на все народы. Так, Солон утверждал, что один отдельно
взятый афинянин-это хитрая лисица, но когда афиняне соби
раются на народные собрания в Пниксе', уже имеешь дело со
стадом баранов. Фридрих Великий очень высоко ценил своих
генералов, когда беседовал с каждым из них по отдельности.
Но при этом говорил о них, что собранные на военный совет,
они составляют не более, чем кучку имбецилов. Поэт Грильпарцер
утверждал: "Один в отдельности взятый человек до'
Пинке - холм в западной части древних Афин, напротив
Акрополя, служивший местом народных собраний (прим. перев.)

39

Век толп
дельно умен и понятлив: люди, собранные вместе, превра
щаются в дураков".
Немецкие поэты были не единственными, кто констати
ровал этот факт. Задолго до них римляне придумали погово
рку, которая имела большой успех: Senatores omnes from viri,
senatus romanus mala bestia, сенаторы - мужи очень достой
ные, римский сенат - это скверное животное. Так они опре
деляли контраст вероятных достоинств каждого сенатора в
отдельности и неблагоразумие, неосмотрительность и нравст
венную уязвимость, запятнавшую совместные обсуждения в
собрании, от которых зависели тогда мир или война в антич
ном обществе. Возвращаясь к этой пословице, Альберт Эйнш
тейн восклицает:

"Сколько бед такое положение вещей причиняет человечес
тву! Оно является причиной войн, наводняющих землю скорбью,
стонами и горечью*"
А итальянский философ Грамши, имевший богатый че
ловеческий опыт и много размышлявший над природой масс,
дал ей очень точную интерпретацию. Как он полагает, посло
вица означает:
"Что толпа людей, ведомых их непосредственными инте
ресами или ставших жертвой страсти, вспыхнувшей в ответ
на сиюминутные впечатления, без какой-либо критики переда
ваемые из уст в уста, эта толпа объединяется для того, чтобы
принять вредное коллективное решение, соответствующее са
мым что ни на есть звериным инстинктам. Это верное и реа
листическое наблюдение, если только оно относится к случай
ным толпам, которые собираются как "толпа во время ливня
под навесом", состоящая из людей, не несущих никакой ответ
ственности перед другими людьми или группами, либо связан
ных с какой-то конкретной экономической реальностью - это
деградация, которая аналогична личностному упадку*."
Эта интерпретация подчеркивает двойной аспект одного
и того же упрямого и фундаментального факта: взятый в от
дельности, каждый из нас в конечном счете разумен; взятые
же вместе, в толпе, во время политического митинга, даже в
кругу друзей, мы все готовы на самые последние сумасбродс
тва.
Всякий раз, когда люди собираются вместе, в них скоро
начинает обрисовываться и просматриваться толпа. Они пе40
Наука о массаж
ремешиваются между собой, преображаются. Они приобрета
ют некую общую сущность, которая подавляет их собствен
ную; им внушается коллективная воля, которая заставляет
умолкнуть их личную волю. Такое давление представляет со
бой реальную угрозу, и многие люди ощущают себя уничто
женными.
При встрече с таким материализованным, передвигаю
щимся, кишащим общественным животным некоторые слег
ка отступают, прежде чем броситься туда с головой, другие
испытывают настоящую фобию. Все эти реакции характери
зуют влияние толпы, психологические отклики на нее, а че
рез них и те, уже рассмотренные, эффекты, которые ей при
писывают. Мопассан описал их с такой поразительной
точностью, на которую способны немногие ученые:
"Впрочем, - пишет он, - я еще и по другой причине испы
тываю отвращение к толпам. Я не могу ни войти в театр, ни
присутствовать на каком-то публичном празднестве. Я тот
час начинаю ощущать какую-то странную нестерпимую дур
ноту, ужасную нервозность, как если бы я изо всех сил боролся с
каким-то непреодолимым и загадочным воздействием. И я на
самом деле борюсь с этой душой толпы, которая пытается
проникнуть в меня. Сколько раз я говорил, что разум об-гагораживается
и возвышается, когда мы существуем в одиночку, и
что он угмтается и принижается, когда мы перемешиваемся с
другими людьми. Эти связи, эти общеизвестные идеи, все, о чем
говорят, что мы вынуждены слушать, слышать и отвечать,
действует на способность мыслить. Приливы и отливы идей
движутся из головы в голову, из дома в дом, с улицы на улицу,
из города в город, от народа к народу, и устанавливается ка
кой-то уровень, средняя величина ума для целой многочисленной
массы людей. Качества разумной инициативы, свободной воли,
благонравного размышления и даже понимания любого отпделъного
человека полностью исчезают с того момента, как инди
видуум смешивается с массой людей*."
Несомненно, что мы здесь имеем дело с рядом предвзя
тых идей Мопассана, с его предубеждением против толпы и
его переоценкой индивида, не всегда обоснованной. Следовало
бы даже сказать, рядом предвзятых идей его времени и его
класса. Но описание связи между человеком и сообществом
(или между художником и массой), которая устанавливается
в трех его фразах: инстинктивный страх, тревожное ощуще
ние непреодолимой утраты, наконец, гигантская круговерть
загадочных, почти осязаемых, если не видимых воздействий,
- все это кричащая правда.

41

Век июли.
А тенденция к обезличиванию умов, параличу инициа
тивы, порабощению коллективной душой индивидуальной
души - все это следствия погружения в толпу. Это не един
ственные, но наиболее частые ощущения. Ужас, переживае
мый Мопассаном, помогает ему определить две причины ис
пытываемой дурноты: он полагает, что утрачивает
способность владеть рассудком, собственные реакции кажутся
ему чрезмерными и в эмоциональном плане доведенными до
крайности. И он, таким образом, приходит к постановке тех
же самых вопросов, которыми задаются ученые, размышля
ющие над описанным явлением.
"Одно народное изречение гласит, - пишет он* - что
толпа "не рассуждает". Однако почему же толпа не рассужда
ет, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в
отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совер
шит то, чего не совершит ни одна из ее единиц? Почему эта
толпа обладает непреодолимыми импульсами, хищными жела
ниями, тупыми увлечениями, которых ничто не остановит и,
охваченная одной и той же мыслью, мгновенно становящейся
общей, невзирая, на сословия, мнения, убеждения, различные нра
вы, набросится на человека, искалечит его, утопт беспричинно,
почти что беспричинно, тогда как каждый, если бы он был
один, рискуя жизнью, бросился бы спасать того, кого сейчас уби
вает".
Эти строки, такие верные по тону и точные по мысли, не
нуждаются в комментариях. Невозможно лучше сказать то,
что так мастерски выразил писатель. Однако Мопассан в од
ном пункте ошибается. Не одно только народное изречение
отрицает разумность человеческих групп и сообществ. В под
тверждение существования этих двух моделей, ему вторят
философы, выражая расхожее мнение:
"Справедливые и глубокие идеи индивидуальны, - пишет
Зиновьев?*. - Идеи ложные и поверхностные являются массо
выми. Е массе своей народ ищет ослепления и сенсации."
Симона Вейль, французский философ, широко известная
своим нравственным пафосом, поддерживает это мнение:
"В том, что касается способности мыслить, связь обрат
ная: индивид превосходит сообщество настолько, насколько не
что превосходит ничто, так как способность мыслить появля
ется только в одном, предоставленном самому себе разуме, а
общности не мыслят вовсе*."
Наука о массах
Эти тексты ясно демонстрируют, что вокруг основной
идеи установилось полное согласие: группы и массы живут
под влиянием сильных эмоций, чрезвычайных аффективных
порывов. И тем более, что им изменяют разумные средства
владения аффектами. Одиночный индивид, присутствующий
в толпе, видит свою личность глубоко в этом смысле изме
ненной. Он становится другим, не всегда, впрочем, это осоз
навая. Именно "мы" говорит через его "Я".
Я так подробно остановился на этом, для того, чтобы
сделать акценты на этих идеях. Дело в том, что, под предло
гом их общеизвестности, зачастую проявляется тенденция
скользить по поверхности. Доходит даже до их умалчивания,
в то время как они являются основой целого ряда обществен
ных отношений и актов.
Вот ведь какая проблема встает. Вначале есть только
люди. Как же из этих социальных атомов получается коллек
тивная совокупность? Каким образом каждый из них не
только принимает, но выражает-как свое собственное мнение,
которое пришло к нему извне? Ведь именно человек впитыва
ет в себя, сам того не желая, движения и чувства, которые
ему подсказываются. Он открыто учиняет разнузданные рас
правы, причин и целей которых даже не ведает, оставаясь в
полной уверенности, что он знает о них. Он даже склонен ви
деть несуществующее и верит любой молве, слетающей с уст
и достигающей его слуха, не удостоверившись как следует.

Множество людей погрязают таким образом в социальном
конформизме. За разумную истину, они принимают то, что в
действительности является общим консенсусом.
Феноменом, ответственным за столь необычное превра
щение, становится внушение или алияние. Речь идет о своего
рода воздействии на сознание: какое-то приказание или соо
бщение с убеждающей силой заставляют принять некую
идею, эмоцию, действие, которые логически человек не имел
ни малейшего разумного основания принимать. У людей поя
вляется иллюзия, что они принимают решение сами, и они не
отдают себе отчета в том, что стали объектом воздействия или
внушения.
Фрейд четко обозначил специфику этого феномена:
"Я хотел бы высказать мнение относительно различия
между внушением и другими типами психического воздействия,
такими, как отданный приказ, информирование или инструк
ция; так вот, в случае внушения в голове другого человека вызы43
Век толп.
воется какая-то идея, не проверенная с самого нашла, а при
нятая в точности так, как если бы она стихийно сформирова
лась в его голове*."
Соответственно, здесь еще и загадка производимого пере
вертыша: каждый считает себя причиной того, чему он явля
ется лишь следствием, голосом там, где он только эхо; у каж
дого иллюзия, что он один обладает тем, что, по правде
говоря, он делит с другими. А в конечном счете каждый раз
дваивается и преображается. В присутствии других он стано
вится совсем иным, чем когда он один. У него не одно и то
же поведение на людях и в частной жизни.
Я хотел бы заключить этот обзор одной аналогией: вну
шение или влияние - это в коллективном плане то, что в
индивидуальном плане является неврозом. Оба предполагают:
уход от логического мышления, даже его избегание, и
предпочтение алогичного мышления;
раскол рационального и иррационального в человеке,
его внутренней и внешней жизни.
И в том и в другом случае наблюдается утрата связи с
реальностью и потеря веры з себя. Соответственно, человек
с готовностью подчиняется авторитету группы или вожака
(который может быть терапевтом) и становится податли
вым к приказаниям внушающего. Он находится в состоя
нии войны с самим собой, войны, которая сталкивает его
индивидуальное "Я" с его "Я" социальным. То, что он со
вершает под влиянием сообщества, находится в полном
противоречии с тем, каким он умеет быть рассудительным
и нравственным, когда он наедине с самим собой и подчи
няется своим собственным требованиям истины. Я продо
лжаю аналогию. Так же, как это влияние может охватить
и поглотить человека, вплоть до его растворения в такой
недифференцированной массе, где он представляет собой
не более, чем набор имитаций, так и невроз подтачивает
сознательный слой личности до такой степени, что его сло
ва и действия становятся не более, чем живым повторени
ем травмирующих воспоминаний его детства.
Но совершенно очевидно, что их последствия противопо
ложны. Первое делает индивида способным существовать в
группе и надолго лишает способности жить одному. Второй
мешает ему сосуществовать с другим, отталкивает его от мас
сы и замыкает в себе самом. В итоге воздействие представля
ет социальное, а невроз - асоциальное начала. Этим не исче
рпывается перечисление противоречий, возникающих между
двумя антагонистическими тенденциями, состоящими одна в

44

Наука о массах
смешении с группой, другая - в защите от нее-Доведенные
до крайности в современном обществе, они обострились.
Яданственное, с чем нам, безусловно, нужно считаться, - с
тем, что так называемые коллективные "безумия" имеют
иную природу, нежели так называемые индивидуальные
"безумия", и нельзя необдуманно выводить одни из других.
После всего сказанного очевидно, что первые возникают
вследствие избытка социабельности, когда индивиды враста
ют в социальное тело. Вторые же являются результатом нес
пособности существовать вместе с другими и находить в сов
местной жизни необходимые компромиссы.
Что и говорить, это сопоставление не случайно. С самого
начала одни и те же люди изучали воздействие, или влияние,
и гипноз. Первое связывалось с коллективной истерией, а
второй - с истерией индивидуальной. Нужно все-таки приз
нать замечательное мужество Ле Бона и Фрейда, дерзнувших
придать этим феноменам научный смысл. Одного, поместив
шего внушение в центр психологии масс; другого, невроз - в
сердцевину психологии индивида.
Никто всерьез не проверял эти гипотезы относительно
влияния или внушения. В социальной жизни, существует та
кое убеждение, зачастую бывает, что менее благородные слои
психики замещают более благородные слои, жгучие инстинк
ты оттесняют холодный рассудок так же, как в природе более
благородные энергии (гравитация, электричество) вырожда
ются в энергию менее благородную, то есть в тепло. Это убе
ждение сходно с широко распространенным мнением, что в
борьбе разума со страстью всегда побеждает страсть. Именно
потому, что мы общественные существа.
Тысячи лет люди сталкиваются с аналогичными идеями
и пытаются объяснить, почему отдельно взятые люди логич
ны и предсказуемы, в то время, как собранные в массу, они
становятся алогичными и непредсказуемыми. Однако с того
момента, как им захотелось сделать это предметом науки, не
обходимо стало четко проанализировать причины и следст
вия. Только при этом единственном условии можно продви
нуться туда, где мудрость народов, их поэтов и философов
прокладывает тропу. Объект этого любопытства остается неи
зменным. Нас он интригует так же, как интриговал их.
Век толп.

Глава 11

ВОССТАНИЕ МАСС
Для того, чтобы родилась наука, недостаточно одного
только существования феномена - он известен уже тысячи
лет. Недостаточно и его причудливого своеобразия, привле
кающего некоторых ученых, неравнодушных к новизне. Нео
бходимо также, пусть эпизодически или безобидно, чтобы он
распостронялсян настолько быстро и повсеместно, не давал
бы людям спать, становясь проблемой, которую нужно ре
шать безотлагательно. Кто занимался товарно-денежным об
меном до того, как рынки заполонили мир? Кто интересовал
ся истерией до того, как душевнобольных стали изолировать ,
а душевные болезни в полной мере заявили о себе? Никто
или почти никто. Так и внушение или влияние властны пре
вращать личностей в массы, но они извлекаются из глубины
здравого смысла и заявляют о себе, они становятся централь
ной темой психологии толпы, лишь когда они ширятся и
приобретают определенный размах. Их обнаруживает почти
повсюду каждый, наблюдая, какие метаморфозы испытывают
люди, окунувшиеся в массу, бурлящую на улицах, в конто
рах, на заводах, политических митингах и т.д. Да, к концу
прошлого века внушение превратилось в явление повсемест
ное благодаря череде кризисов, основательно потрясших об
щество. И вот симптомы.
Прежде всего, это крах под упорным натиском капитала
и революций старого докапиталистического режима. Дал
трещины и начал разваливаться устойчивый мир семьи, со
седских отношений, сел. В своем падении он увлек за собой
традиционные религиозные и политические устои, а так же
духовные ценности. Вырванные из родных мест, из своей по
чвы люди, собранные в нестабильные городские конгломера
ты, становились массой. С переходом от традиции к модерни
зму на рынок выбрасывается множество анонимных
индивидов, социальных атомов, лишенных связей между со
бой. Этот сдвиг немецкий социолог Тбшцез описал с помощью
замечательной метафоры перехода от теплого - естественного
и непосредственного, основанного на кровных узах сообщест
ва соседей, от родственности убеждений - к холодному, ис
кусственному конгломерату и принуждению, базирующемуся
на согласии интересов, на выгодах, которые одни могут полу
чить через других, и на логике науки. Эта метафора имела
большой резонанс, поскольку она иллюстрирует один из ва46

Наука о массаж
жных аспектов перелома, возникшего при переходе от вче
рашнего общества к сегодняшнему.
Быстрая механизация промышленности, символизиру
ющаяся паровой машиной, и концентрация мужчин, женщин
и детей, превращенных заводом в массу, отданных в повино
вение машине, эксплуатируемых предпринимателями, прев
ращают города в поля сражений: новые бедные противостоят
здесь новым богатым. Эти последствия во всех странах выра
жаются в резком и мощном подъеме рабочего класса. Он воо
ружается новыми средствами борьбы, например забастовка, и
оснащается новыми, еще невиданными формами организа
ции: профсоюзами и партиями, которые направляют этот че
ловеческий поток, обеспечивают его кадрами и меняют рас
становку сил в политической игре. В то время "чернь"
выходит на улицу не для того, чтобы чествовать какогонибудь
святого заступника, участвовать в карнавале или уст
раивать жакерию: она борется со своими хозяевами, освисты
вает патронов, которые не занимаются их проблемами, и тре
бует положенного. Английский историк Hobsbawn отмечает
перманентный характер требований:
"Чернь выступала не только в знак протеста, на с совер
шенно определенной целью. Она предполагала, что власти бу
дут восприимчивыми к ее волнениям и немедленно пойдут на
какие-либо уступки: толпа манифестантов представляла со
бой не только какое-то скопление мужчин и женщин, движи
мых Целью ad hoe '', но постоянную сущность, хотя и редко
стабильно организованную*."
Этот текст четко выявляет существование толпы или
черни, место ее скопления - улицу и ее действия протес
та. Он особенно подчеркивает их угрожающий характер,
способный одним своим присутствием заставить власти
пойти на уступки.
Рабочий класс все более и более загорается идеалами
грядущей революции, генеральную репетицию которой инс
ценируют его руководители. Быть может, социализм и был
новой идеей, отпочковавшейся от бессмертного мифа о спра
ведливости. Но он однако будил у многих память о терроре и
разрушении. А особенно во Франции, где со времен Великой
революции революции и контрреволюции следовали одна за
другой и никто не мог предвидеть конца. Разве не заявлял
Споет Копт, что главная проблема социальной реформы -
" Ad hoe - (лат.) - Прим, пер.
Дек толп.
это проблема консенсуса, обретенного нравственного единст
ва? Судя по ходу вещей, это не консенсус и единство, а бар
рикады, кровопролитные уличные бои с равномерными про
межутками времени. Они предвосхищают будущие времена и
являются осязаемыми признаками втягивания новых челове
ческих масс в орбиту истории.
Наконец, и это еще одна черта эпохи, в скученности
больших городов выковывается новый человек. "Кишащий
город, город, полный грез" для поэта; город, полный разочаро
ваний для рабочего человека. На его необъятном рынке рож
дается массовая культура и массовые формы потребления.
Один за другим на подмостках общества появляются коллек
тивный служащий, коллективный интеллектуал, коллектив
ный потребитель: стандартизированными становятся мысли и
чувства. Все эти "Циклотроны", эти социальные ускорители
низводят индивидов до уровня все уменьшающихся частиц.
Они обрекают их на существование анонимное и эфемерное.
Гигантский штамповочный станок уже выполняет свою роль
фабрики коммуникаций: он отливает умы в единообразные,
стандартные формы и обеспечивает каждой человеческой
единице соответствие заданной модели. Эта эволюция не про
тиворечит Грамши, который отмечал

"тенденцию к конформизму в современном обществе более
обширную и глубокую, чем раньше: стандартизация образа мы
сли и действия, достигает национального или даже континен
тального размаха''*."
Тем самым возвещается появление нового человеческого
типа человека-массы, полностью зависимого от других, обра
ботанного этим исключительного размаха конформистским
течением. Он подвергается по сути дела двум типам конфор
мизма: один спускается сверху - от меньшинства, а второй
снизу - от большинства.Между обоими идет постоянная
борьба:
"Сегодня речь идет о сражении между "двумя конформизма
ми", а именно, о сражении за гегемонию, о кризисе гражданского
обществам I."
Если довести идею Грамши до логического конца, мы
придем к выводу, что в эпоху человека-массы Цель конфлик
тов, терзающих общество, не составляет исключительно и
преимущественно власть, которую берут или теряют соответ
ственно расстановке сил. Эта цель - влияние, поскольку оно
Наука о массах
приобретается или утрачивается согласно тому, какой из двух
типов конформизма возобладает над другими.
Образ века, предшествующего нынешнему, совершенно
очевиден: это век взрыва mobile vulgus"', бурной, необуздан
ной и податливой. Наблюдатель со стороны видит в нем кон
центрацию аморфного человеческого материала, в котором
растворяется каждый из индивидов, будучи жертвой некоего
общественного психоза. Флобер показал своего героя Фреде
рика, зараженного этим коллективным опьянением, которое
породила революция 1848 года:"Д?о захватил магнетизм во
сторженных таолл*''.
Именно эта экзальтация зачаровывает и волнует, когда
масса на ходу принимает вид коллективного Франкенштейна.
Флобер так описывает толпу, штурмующую Поле Рояль:
Эта кишащая масса, все время поднимавшаяся, как бур
лящий поток морского прилива в равноденствие, с протяжным
ревом, влекомая стихийными порывами'*."
Эти сильные впечатления придают особую объективность
простому образу: собранные в общественные стада, одурма
ненные той таинственной силой, которую источает всякая пе
ревозбужденная группа, люди впадают в состояние внушае
мости, сходное с наркотическим или гипнотическим. И пока
они пребывают в этом состоянии, они верят всему, что им
скажут, и сделают все, что им прикажут сделать. Они будут
подчиняться каждому призыву, каким бы бессмысленным он
ни был. В любом случае реакции людей обостряются, как это
видно на примере паломничества и патриотических парадов,
музыкальных фестивалей и политических митингов. Флобер
обнаруживает у своего героя признаки состояния, свойствен
ного человеку-массе:
"Он трепетал от нахлынувшего чувства безмерной любви и
всеобъемлющего, возвышенного умиления, как если бы сердце все
го человечества билось в его груди**."
Впрочем, вплоть до современной эпохи такие толпы поя
влялись спорадически и играли лишь второстепенную роль.
Они, по сути дела, не представляли особой проблемы и не
*" Mobile vulgus - возбудимой народной массы (лат.)
Дек галдя.
нуждались в специальной науке. Но с того момента, когда
они становятся расхожей монетой, ситуация меняется. Если
верить Ле Бону, такая возможность толп влиять на ход собы
тий и на политику посредством голосования или же восста
ния является новшеством в истории. Это признак того, что
общество трансформируется. В самом деле, история проявля
ет себя все более и более как разрушитель : подрывает рели
гиозные верования, разрывает традиционные связи и разру
шает солидарность групп. Разобщенные, люди остаются
покинутыми в одиночестве со своими нуждами: в джунглях
городов, в пустынях заводов, в серости контор. Эти бесчис
ленные атомы, эти крупицы множества собираются в зыбкую
и воспламеняющуюся смесь. Они образуют нечто вроде газа,
который готов взорваться в пустоте общества, лишенного сво
их авторитетов и ценностей - газа, взрывная сила которого
возрастает с объемом и все собой подавляет.

"В то время, как наши старые убеждения, - пишет Ле Бон
как заинтересованный свидетель, - оказываются поколеблен
ными и утрачиваются, прежние опоры общества рушатся одна
за другой, единственной силой, которой ничто не угрожает и
авторитет которой ширится постоянно, становятся выступ
ления толп. Век, в который мы вступаем, будет поистине эрой
толп'*."
Всегда можно подправить этот образ. И даже необходимо
это сделать, чтобы еще больше приблизить его к реальности.
С тем, что эти толпы являются симптомом какого-то нового
состояния человечества, поднимающегося из низов восстания,
которое угрожает общественному порядку, согласны все тео
рии. Но согласие по поводу фактов не влечет еще за собой со
гласия в их объяснении* связи с этим не удивительно, что
катаклизмы истории льют воду на мельницу двух диамет
рально противоположных концепций: общества классового и
массового.
Первая обрела теоретическую форму у Маркса и Вебера,
имея общую почву в политической экономии. Согласно ей,
толпы являются явными признаками нового общественного
порядка, которые ясно обнаруживают раздробленные и об
нищавшие массы, обратившиеся против гнета бюрократии
капитала. Сосредоточивая людей, концентрируя машины, он
обобществляет производительные омы, превращает общество
в гигантский рынок, где все покупается и все продается,
включая труд. Тем самым он создает неизвестный до того

50

Наука о массах
времени класс - класс пролетариев. Можно принимать или
отвергать эту концепцию, безусловно одно: она рассматривает
классы как активные действующие силы истории. А среди
них выделяется один класс - пролетариат, глашатай совре
менности и главная фигура будущей революции. Массы, за
полняющие города, развязывающие гражданскую войну,
участвующие во всех этих мятежах, собственно и являются
сырьем и внешним выражением трудящейся массы. Ей при
сущи разные уровни сознательности от пассивного допролетарского
до активного героического и истинно пролетарского.
Стало быть, чем они обширнее, тем более ясным видени
ем своих сил и целей обладают эти массы и тем большее они
будут оказывать давление на развитие общества. Отварачиваясь
от прошлого, разрывая тысячи тонких нитей, связываю
щих их с религией, нацией, с пристрастиями господствую
щих классов, они тянутся к новому миру, одушевленному
наукой и техникой, тогда как старый клонится к закату.
Озаренная светом истории, эта модель общества придает
смысл коллективным движениям. Она также объясняет их
истоки с самых первых шагов. Остальное - не более чем
эпифеномены и шлаки бредовой идеологии.
Вторая концепция была представлена несколькими пос
ледовательными эскизами, сделанными с оригинала, родив
шегося в недрах психологии толп. Оставляя в стороне ее пре
дшественников, таких как Тэн или Токвиль, необходимо
главным образом упомянуть Ле Бона и Тарда, обозначивших
ее в основных чертах. "Можно сказать, что именно эта со
циальная теория имеет, вероятно, сегодня наибольшее влия
ние в западном мире", - отмечает один социолог по поводу
гипотезы массового общества*R.
В этой концепции те эпифеномены и шлаки, о которых я
только что говорил, как раз и составляют существо дела.
Действительно, снятые с креплений, лишенные привилегий
по рождению и по званию, дезориентированные бесконечны
ми переменами, приставшие друг к другу люди и создают не
вероятный простор для разрастания тех человеческих туман
ностей, которыми являются толпы. Разумеется, толпы
существовали всегда, невидимые и неслышимые. Но в этом
своеобразном ускоренном движении истории они разорвали
путы. Они восстали, став видимыми и слышимыми - и даже
несущими угрозу существованию индивидов и классов из-за
их тенденции все перемешивать и все обезличивать. Маскара
дные костюмы сняты, мы их замечаем в самом простом одея
Век толп.

"Со вреден Французский революции - пишет Канетти, -
эти взрывы приобрели форму, которую мы считаем современной.
Быть может, именно потому, что масса была так скоропали
тельно освобождена от религиозных традиций, нам сейчас гора
здо проще увидеть ее освобожденной от тех смыслов и целей,
которые ей некогда приписывались'*."
Оглянитесь вокруг: на улицах или на заводах, на парла
ментских собраниях или в казармах, даже в местах отдыха
вы увидите толпы, движущиеся или неподвижные. Некото
рые люди проходят сквозь них, как через чистилище. Другие
ими поглощаются, чтобы уже никогда не выйти обратно. Ни
что не выразило бы сути нового общества лучше, чем опреде
ление "массовое". Оно узнаваемо по его многочисленности, по
нестабильности связей между родителями и детьми, друзьями
и соседями. О нем можно догадаться по тем превращениям,
которые испытывает каждый человек, становясь анонимным:
реализация присущих ему желаний, страстей, интересов за
висит от огромного числа людей. Можно видеть его подвер
женность приступам общественной тревожности и тенденции
уподобляться, соответствовать какой-то коллективной моде
ли.
Согласно этой концепции, изменение состоит не в проле
таризации человека или в обобществлении экономики. Нап
ротив, мы имеем дело с массификацией, то есть со смешением
и стиранием социальных групп. Пролетарии или капиталис
ты, люди образованные или невежественные, происхождение
мало что значит: одни и те же причины производят одни и те
же следствия. Из разных, совершенно разнородных элементов
образуется однородное человеческое тело: масса состоит из
людей-массы. Это они действующие лица истории и герои
нашего времени. Не стоит искать причин такого положения
вещей в концентрации средств производства и в товарообме
не, как к этому стремилась теория классового общества; при
чина в средствах коммуникации, массовой информации, газе
тах, радио, т.п. и феномене влияния. Внедряясь в каждый
дом, присутствуя на каждом рабочем месте, проникая в места
отдыха, управляя мнениями и обезличивая их, эти средства
превращают человеческие умы в массовый разум. Благодаря
своего рода социальной телепатии у многих людей вызывают
ся одни и те же мысли, одни и те же образы, которые, как
радиоволны, распространяются повсюду. Так что в массе они
всегда оказываются наготове. Когда это на самом деле проис
ходит, то можно наблюдать волнующее незабываемое зрели
ще, как множество анонимных индивидов, никогда друг дру52
Наука о массаж
га не видевших, не соприкасавшихся между собой, охваты
ваются одной и той же эмоцией, реагируют как один на му
зыку или лозунг, стихийно слитые в единое коллективное
существо.
Марсель Масс подробно описал это превращение,:
"Все социальное тело одушевлено одним движением. Инди
видуумов больше нет. Они становятся, так сказать, деталями
одной машины, или, еще лучше, спицами одного колеса, магичес
кое кружение которого, танцующее и поющее, было бы образом
совершенным, социально примитивным, воспроизводимым, разу
меется, еще и в наши дни в упомянутых случаях, да и в других
тоже. Это ритмичное, однообразное и безостановочное движе
ние непосредственно выражает то душевное состояние, когда
сознание каждого захвачено одним чувством, одной, немыслимой
идеей, идеей общей цели. Все тела приходят в одинаковое дви
жение, на всех лицах одна и та же маска, все голоса сливаются
в одном крике; не говоря уже о глубине впечатления, производи
мого ритмом, музыкой и пением. Видеть во всех фигурах отра
жение своего желания, слышать из всех уст подтверждение
своей убежденности, чувствать себя захваченным без сопроти
вления всеобщей уверенностью. Смешавшиеся в исступлении
своего танца, в лихорадке возбуждения, они составляют единое
тело и единую душу. Именно в это время социальное тело дей
ствительно существует. Так как в этот момент его клетки,
люди, быть может, так же мало отделены друг от друга, как
клетки индивидуального организма. В похожих условиях
(которые не реализуются в наших обществах даже самыми пе
ревозбужденными толпами, но об этом говорится в другом мес
те) согласие может творить действительность**."

Поразительно, не так ли?
Пора обратиться к следствиям. Логический ход, который
сделали авторы этой концепции, прост и смел. Для каждого
масса - это спущенная с цепи толпа, находящаяся во власти
инстинктов, без совести, без руководителя, без сдерживаю
щих начал, такая, какой она, в глазах мудреца, проявляет
себя на баррикадах. Гигантский, орущий, истеричный
монстр, она наводит ужас:
"Похоже, - писал Фрейд, - достаточно оказаться вместе
большой массе, огромному множестеу людей дм того, чтобы все
моральные достижения составляющих их индивидов тотчас
рассеялись, а на их места остались лишь самые примитивные,
самые древние, самые грубые ncuxuvckue установки**"
Век толп.
К счастью, можно добавить, иногда случается обратное,
и мы видим множество других людей, отдающих свои жизни,
идущих на неслыханные жертвы за самые возвышенные эти
ческие ценности, за справедливость и свободу.
Но с того момента, как массы признаны эмблемой нашей
цивилизации, они перестают быть продуктом разложения
старого режима. Это уже не превращенная форма обществен
ных классов или эффектные артефакты общественной жизни,
не повод к приподнятым, красочным описаниям, сделанным
зачарованными или потрясенными свидетелями. Они стано
вятся неотъемлемой принадлежностью общества. Они дают
ключ как к политике, так и к современной культуре и, нако
нец, объясняют тревожные симптомы, терзающие нашу ци
вилизацию. Посредством этого интеллектуального переворота,
психология толп поместила массы в сердцевину глобального
видения истории нашего века. Кроме того, она составила со
перничество теории классового общества, с которой до сих
пор никому не удавалось ни установить связи, ни опроверг
нуть ее.
Выше я попытался показать, как по поводу одних и тех
же феноменов, которые и сейчас еще повторяются на наших
глазах, одновременно были выдвинуты два противоположных
взаимоисключающих объяснения. Такая двойственность, в
сущности, вещь достаточно балальная в науке. Я ее допус
каю, ведь концепция массового общества отличается обыч
ным преувеличением, чтобы не сказать упрощением. Она ут
верждает, что индивид - это неприступная крепость, куда
другие проникают посредством внушения с тем, чтобы ее раз
рушить и вовлечь в это импульсивное неосмысленно действу
ющее коллективное месиво, идея, кажущаяся нам устарев
шей и недооценивающей сложности современной истории.
Однако ведь не впервые простые и с виду устаревшие идеи
позволяют обнаружить неожиданные истины.
Итак, рассмотрим последствия такой двойственности
объяснений. То, что для одной концепции является классовой
битвой и связывается с надеждами на лучшее будущее, дру
гая называет - по удачному выражению испанского философа
Ортеги-и-Гассета - восстанием масс, которое вызывает бес
покойство, возвещает эпоху следующих друг за другом кри
зисов. Теоретики психологии толпы считали это восстание
решающим: оно отдает политическую власть в руки массы,
не умеющей ею пользоваться, и вызывает страх. Этого страха
достаточно, чтобы пробудить желание их познать для того,

54

Наука о массах
чтобы увещевать или управлять ими, а также изучать их в
научном плане. В своем глазу бревна не видим, а в чужом со
ломинку замечаем. Так, открытые противники масс прини
мали их всерьез и настойчиво стремились обнажить все пру
жины этой конструкции, чтобы успешнее с ней бороться.
Сторонники же чаще всего довольствовались тем, что превоз
носили их, говоря о массах абстрактно и идеализированно.

Они их явно недооценивали.
Жестко и смело, с риском шокировать, психология толп
отрицает любое их притязание и какую бы то ни было спосо
бность изменить мир или управлять государством. Им по их
природе не свойственно рассуждать, им не достает способнос
ти держать себя в узде для того, чтобы выполнять работу, не
обходимую для выживания и культурного развития, до такой
степени это рабы сиюминутных импульсов и существа, под
верженные внушению со стороны первого встречного. Наше
общество видело упадок личности и присутствует при апогее
масс. Над ним по сути дела властвуют иррациональные и бес
сознательные силы, исходящие из его тайных глубин и вдруг
обнаруживающие себя явно. Ле Бон выражает это очень чет
ко:
"Неосознанное поведение толпы, подменяющее сознатель
ную деятальность личности, предстаеллат собой одну из хара
ктеристик нынешнего века*О."
Кто сейчас мог бы подписаться под таким общим и рез
ким заявлением? Опыт учит нас быть более осмотрительны
ми. Но это заявление имело и теперь еще имеет исторические
последствия, которые никто не властен перечеркнуть. Каж
дому понятен смысл этого. В противном случае он не прихо
дил бы так часто на ум. Этот смысл таков: решимость под
нять восстание масс зависит в первую очередь от их
психологии. Она становится "более чем, - по словам Ницше,
-дорогой, которая ведет к фундаментальным проблемам".
Социология и экономика затрагивают их лишь косвенно и в
определенных аспектах.
То, что задолго до всех предполагал этот немецкий фило
соф, понемногу становится общей уверенностью. Иное дело
доказать, оправдывается ли она. По мере того, как массы
приобретают все большую значимость, явными становятся и
негативные последствия. Великий немецкий писатель Герман
Брех определяет этот пункт перелома, когда он оправдывает
преимущество психологии масс, подчеркивает это утвержде
Век толп.
"Новые тюлитииские истины будут основываться на ис
тинах психологических. Человечество готовится оставить
экономическую эпоху, чтобы войти в эпоху психологическую**."
Ведь неудивительно, что в необъятном движении позна
ния - более изменчивом, чем погода или море - эта наука
была задумана и представлялась бы как обладающая универ
сальными возможностями. И если выражения "психология
толп", "психология масс", а не "социальная психология" или
"коллективные движения" фигурируют в названиях трудов
Ле Бона, Фрейда или Рейха, не усматривайте в этом ни слу
чайности, ни оплошности. Каждое из них указывает на то,
что представляется некое видение нашей цивилизации, цент
рированное на определенном, характеризующем ее типе объе
динения: на массе. Никогда ее первопроходцы не рассматри
вали эту науку как дополнительную к другим, более
значительным наукам, к социологии или истории, например,
а именно как их соперницу. Они преследовали особую цель:
"разрешить загадку образования массы" (выражение Фрей
да). Одна единственная основополагающая наука может пре
тендовать на достижение этого.

Глава Ш

Что делать, когда массы налицо?
Я думаю, что не
давнее политическое
новшество не означает
ничего кроме политиче
ского господства масс.
Х.Ортега-и-Гассет
Индивид умер, да здравствует масса! Вот тот суровый
факт, который открывает для себя наблюдатель современ
ного общества. В результате упорной и ожесточенной борь
бы массы, кажется, повсюду одержали поразительную и
бесповоротную победу. Именно они ставят новые вопросы
и вынуждают изобретать новые ответы, поскольку их сила
является реальностью, с которой отныне нужно считаться.

"В течение последних тридцати лет, - утверждает неме
цкий философ Кассирер, - в период, раздкляющий две мировые
Наука о массах
войны, мы не просто прошли через тяжелый кризис в нашей по
литической и социальной жизни, но он также поставил нас пе
ред совершенно новыми теоретическими проблемами. Мы произ
вели эксперимент по радикальной ломке некоторых форм
политической мысли. Были поставлены новые вопросы и даны
новые ответы. Проблемы, незамеченные политическими мыс
лителями восемнадцатого и девятнадцатого веков, неожиданно
вышли на первый план. Самой важной и вызывающей беспокой
ство чертой эволюции современного политического мышления
становится, быть может, появление новой власти: власти ми
фического мышления**."
Бесспорно, в этот период, который начинается перед пе
рвой мировой войной и продолжается до сих пор, произошло
слишком много событий, которые решительно перевернули
политическое мышление и практику. Но то, что эти пертур
бации отмечаются появлением мифического мышления, яв
ляется, - и психология толп это предвидела, - превратнос
тью нашествия масс. Она, однако, не ограничивалась
констатацией фактов. Разумеется, наука должна описывать
явления, искать причины, предвидеть результаты. Но она
непременно должна также разрабатывать методы практичес
кой деятельности и намечать логику действий в соответствии
с обстоятельствами. А зачем знать, если нельзя действовать?
Зачем распознавать болезни, если мы бессильны их лечить?
Раскрывая причины, мы отвечаем только на вопрос
"почему?". А предлагая практическое решение, мы отвечаем
на вопрос "что делать?". Он имеет бесконечно большую зна
чимость, чем первый, поскольку любознательность является
уделом немногих, а действие - ежеминутной необходимос
тью.
Психология толп была создана, чтобы отвечать одновре
менно на оба вопроса. Прежде всего, она заявляет о своем
намерении раскрыть "почела/?" массового общества. "Это ну
жно для того, чтобы объяснить правящим классам, что де
лать перед лицом масс, путающих всю политическую игру -
игру, из которой они уже не выйдут в обозримом будущем.
Короче говоря, она стремится разгадать загадку формирова
ния масс, чтобы подойти к разгадыванию гораздо более тре
вожащей загадки - как ими управлять.
"Знание психологии толп, - пишет Ле Бон в манифесте
новой науки, - дм государственного деятеля определяет собой
не возможность управления ими - сегодня это стало сложно -
а, по крайней мере, средство не идти у них на поводу*З"
Зек толп
Итак, психология толп становится самым главным пре
дметом новой политики. Ее первопроходцы и когорта их пос
ледователей были убеждены, что нашли здесь Ариаднову
нить лабиринта отношений власти, в котором, не зная его до
статочно, блуждают и руководимые, и руководители. С само
го начала авторы борются со старой политической точкой
зрения, основывающейся на заинтересованности и рассудке,
или расчете. То есть точкой зрения на человека, которая
принимает во внимание поведение промышленника, рабочего,
отца семейства и др. исключительно сквозь призму их объек
тивных гражданских интересов. Нацеленный на осознание
того, что он может заработать или потерять, человек действу
ет исключительно в соответствии с этими интересами и заг
лушает свои чувства и верования.
Психология толп не считает, что человек в целом ведет
себя так, чтобы получить максимальную личную выгоду и
устанавливает социальный контакт с другим наподобие ры
ночной сделки между покупателем и продавцом, когда он
вступает в партию или голосует за какого-то кандидата. Эта
иллюзия рождается из-за того, что классическая политика
стремится сравнять ров, который разделяет общество и при
роду, применяя к той и другой одни и те же способы мышле
ния, одни и те же практические подходы. Конечно, по мере
того, как наука и техника день за днем одерживают беспре
цедентные победы, наглядно доказывая силу своей логики,
их принимают за модель в каждой сфере жизни. Следуя нау
чным путем, мы властны, как нам кажется, добиться в поли
тике прогресса, аналогичного прогрессу в экономике, стать
хозяевами и обладателями общества, как мы ими стали по
отношению к природе. Рано или поздно мы пришли бы к со
зданию отношений между руководителями и подчиненными,
коллективных отношений между людьми, очищенных от
страстей, любви и ненависти, идентичных отношениям с пре
дметами. Одним словом, согласно формуле Сен-Симона, ко
торый подводит итог этой эволюции, от управления людьми
перешли бы к управлению вещами.

Эта классическая точка зрения нам хорошо знакома.
Стержнем ее являются общность интересов, рациональность
политического действия и его прогресс, параллельный прог
рессу знаний и общества. Отсюда вытекает и его практика. С
совершенно научной сдержанностью она разделяет логику и
верования, фактические суждения и чувства для того, чтобы
принимать решения и заставлять следовать им. Она обраща58
Наука о массаж
стел к разуму, к смыслу вещем, помогающему людям уяснять
проблемы и делать выбор среди возможных решений. Она
полагает, что легче всего мобилизовать людей, приведя их к
осознанию своих классовых, национальных и других инте
ресов, а также смысла ситуации** . А тем самым и целей, ко
торых они могут достичь сообща.
Психология толп обвиняет эту классическую точку зре
ния в недооценке роли толп и тех последствий, которые вле
чет за собой их существование. С одной стороны, люди, сфо
рмировавшиеся в рамках классической школы, не учитывают
силы страстей и верований. Они полагаются исключительно
на интеллект, чтобы убеждать, на расчет, чтобы победить
трудности. Неистовая сила коллективных чувств приводит их
в замешательство, разнузданность поведения людей, собрав
шихся вместе, их удивляет, а преувеличенность речей и пос
тупков вызывает у них отвращение как недостаток вкуса. Их
понимание допускает только уловки, компромиссы между
людьми из хорошего общества. Характер? Они не принимают
его в расчет или высмеивают. За неимением мужества мно
жество государственных деятелей выглядят сомневающимися
и смущенными, нерешительными или болтливыми и не вы
полняют своих задач. Они рассуждают беспринципно и неу
бедительно. Они совещаются, не принимая решений, и дейст
вуют только наполовину, остальное отдавая на волю случая.
Упрек, который делают теоретики психологии толп, аналоги
чен тому, что Троцкий адресовал социал-демократу Каутскому:
когда осознается относительность вещей, то не находится
смелости применить силу, ни, добавим, силы противостоять
массам. Из этого следует, что демократы открывают путь ти
рану, требуют Цезаря как освободителя, подготавливают при
теснение как свободу. Вот такой парадокс: свобода взывает к
тирании. Разум - это приговор политике, а политика - мо
гила разума.
В целом, этим руководителям изменяет инстинкт, кото
рый только и помогает понять массы, заставляет сердце бить
ся в унисон их чаяниям, слышать мощный голос толпы вмес
то нашептывания советчиков и льстецов. У них никогда нет
нужного слова или нужного жеста в необходимых случаях.
Им недостает воли к власти, даже если есть амбиции. Подда
ющиеся сомнениям, которые подтачивают их, сбитые с толку
событиями, которые их изумляют, они вначале встают в ту
пик, а затем выбиваются из колеи. Вывод кажется вполне
определенным: без инстинктивного ощущения массы нет ве
ликого политического лидера.
Век толп
С другой стороны, классическая политика игнорирует
элементарные сведения о психологии масс. Растворившиеся в
массе индивиды утрачивают свои личные интересы, чтобы
подчиниться общим желаниям, точнее тем, которые как об
щие преподносят им вожди. Работающие или безработные,
пленники городской нервозности, подверженные провоциру
ющим влияниям городского существования, они не распола
гают ничем, даже временем размышлять. Они находятся в
постоянной зависимости от других во всем, что связано с жи
лищем, с питанием, с занятостью или с идеями. С этого вре
мени их интересы утрачивают свою значимость и побуди
тельную силу, переставая тормозить желания, которые все
больше обостряют положение.

"Род человеческий не может выдержать большой доли
реализма", - писал великий английский поэт T.S.Eliot. Тол
пы выдерживают его еще меньше, и это второе следствие. Од
нажды собранные вместе и перемешанные, люди утрачивают
всякую критичность. Их совесть отступает перед силой иллю
зий, как плотина сносится разбушевавшимися водами. Пос
тавленные перед невозможностью отличить реальное от вооб
ражаемого, то, что они видят на самом деле, от кажущегося,
они теряют способность принимать правильное решение, са
мое здравое из предлагаемых им суждений.
Итак, люди, составляющие толпу, ведомы беспредель
ным воображением, возбуждены сильными эмоциями, не
имеющими отношения к ясной цели. Они обладают удиви
тельной предрасположенностью верить тому, что им говорят.
Единственный язык, который они понимают, - это язык,
минующий разум и обращенный к чувству.
Эти элементарные рассуждения показывают, что всякая
политика, основывающаяся на интересах и разуме человека,
особенно в массовом обществе, смотрит на факты сквозь розо
вые очки абстрактных экономических и социологических те
орий, искажая эти факты. И она не видит человека в полном
объеме, она слепа к его эмоциям и памяти, к его желаниям и
мифам. Свои собственные иллюзии она принимает за реаль
ность. Созданная и управляемая научными моделями, такая
ясная, логическая власть годится для кучки философов, уче
ных и государственных деятелей. Но для масс она остается
совершенно чуждой.
Конечно, можно воображать массы иными, чем они есть
на самом деле, можно надеяться, что их значение ослабнет,
как это было в прошлом. Тогда, быть может, они были бы го
товы к выбору и поддержанию совершенно разумной власти.
Наука о массаж
Но эта утопия предписывает им качества, совершенно проти
воположные их собственным, то есть качества индивида. Пы
таться управлять большинством людей, используя чуждые и
непостижимые для них средства, - путь невозможный и за
ранее обреченный на неудачу. Бессмысленно было бы пы
таться их перевоспитывать, сделать их иными, чем они есть,
стремиться изменить их психологию или свести ее к психоло
гии индивидов, составляющих толпу. Не изменить законов
природы, разных для отдельно взятого атома с обычным уро
внем энергии и скопления атомов, где этот уровень доводится
до высоких энергий. С одной оговоркой, однако: вначале ну
жно познать законы человеческих скоплений. И обращаться
не к их понятливости, а к их чувствам любви или ненависти,
мстительности или виновности. Вместо того, чтобы будить их
интеллект, лучше стоит разбудить их память. Поскольку в
настоящем они распознают меньше очертаний будущего, чем
следов прошлого. Они воспринимают не то, что изменяется, а
то, что повторяется. Любой, кто намеревается управлять
людьми, должен был бы проникнуться идеей, что психология
масс отворачивается от психологии индивидов. Последние,
взятые по отдельности, добиваются успеха на пути анализа
или опытным путем исследуя реальность. Первые пользуются
не менее эффективным средством - сердцем, страстно влюб
ленным в идеал человека, который его воплощает:
"Логика, которая их направляет, - мог написать Марсель
Пруст по поводу наций, - совершенно внутренняя, постоянно
изменяемая страстью, как логика людей, столкнувшихся в лю
бовной или семейной ссоре, ссоре сына с отцом, кухарки с хозяй
кой, жены с мужем**."
В цивилизованном обществе, утверждает психология
толп, массы возрождают иррациональность, которую считали
исчезающей, этот рудимент примитивного общества, полного
отсталости и культов богов. Вместо того, чтобы уменьшаться
в процессе развития цивилизации, ее роль возрастает и укре
пляется. Вытесненная из экономики наукой и техникой, ир
рациональность сосредоточивается на власти и становится ее
стержнем. Это явление нарастает: чем меньше времени люди
посвящают заботам об общественном благе, тем меньше у них
возможностей противостоять коллективному прессингу. Ра
зум каждого отступает перед страстями всех. Он оказывается
бессильным господствовать над ними, поскольку эпидемию
невозможно остановить по своей воле.

Я повторяю и настаиваю на этом. Классическая полити
ка основана на разуме и интересах. Она обрекает себя на бес61
Дек гасли
синие, поскольку подходит к массе извне, как к простой
сумме индивидов. Это происходит не из-за недостатка изоб
ретательности или волевого начала, не из-за неспособности
составляющих массу людей из бедных слоев осознать свои
интересы и действовать разумно. Напротив, все желали бы
установления такого государства, такой демократии, о кото
рой рассуждали теоретики и государственные деятели. Иначе
не замысливали бы такого порядка, не стремились бы к его
установлению. А если не удается добиться успеха и все при
ходит к своей противоположности, это потому, что толпа за
тягивает в себя, в свой коллективный водоворот. И тогда дело
принимает другой оборот вопреки предусмотренному, вопреки
психологическим законам. Человек-индивид и человек-масса
- это две разные вещи, как достояние в один франк и в мил
лион. Эту разницу я подытожил бы одной фразой: индивида
убеждают, массе внушают.
Ведь демократические идеалы, придуманные меньшинс
твом и для меньшинства, какими бы абсолютными достоинс
твами они ни обладали, препятствуют, кроме исключитель
ных случаев, формированию стабильного политического
режима. Из-за необходимости соответствовать чаяниям
большинства, звучать в унисон человеческой природе, эти
идеалы рассыпаются в прах. Погоня за ними порождает лишь
глубокое разочарование. А нужен режим, основанный на раз
деляемых верованиях. Режим, исходящий из подчиненности
масс одному человеку, как отец расчитывает на послушание
своих детей. Когда такой режим установится, тогда и будут
решены проблемы большого города.
Подытожим вкратце суть сказанного. Толпы ниспровер
гают основы демократии, заложенные либеральной буржуа
зией и восстановленные социал-демократами. Они стреми
лись к управлению посредством элиты, выбранной на основе
всеобщего избирательного права. Их политика, определяемая
экономическими и техническими реалиями, и отказывающа
яся видеть реалии психологические, обрекает их на перма
нентную слабость, так как эти последние меняют все дело.
Они, можно сказать, обманываются в обществе, в нации я, в
конечном счете, в эпохе. Но именно такая революционная
или контрреволюционная эпоха увлекает массы. А поэтому
она требует новой политики.
Когда массы налицо, задача политики их организовать.
Привести их в движение могут две вещи: страсть и верова
ния, следовательно, нужно принимать в расчет и то, и другое.

62

Наука о массах
Всякий раз, когда люди собираются вместе, их охватывают
одни и те же эмоции. Они, объединяются в какой-то высшей
убежденности. Они идентифицируют себя с персоной, которая
избавляет их от одиночества, и поклоняются ей. Таков вкрат
це процесс, превращающий сообщество индивидов в коллек
тивного индивида. Их интересы - это не более, чем перчатки
страсти. Снимите перчатки - руки остаются, отсеките руки
- и перчатки становятся бесполезными. Их разум - это не
более, чем пена сильных и неизменных убеждений.
Это объясняет характер политических действий. Грамши
сказал об этом гораздо лучше, чем я мог бы это сделать:
"Политика является непрерывным действием и дает рож
дение непрерывно действующим организациям, в чем она совер
шенна идентична экономике. Но она также и отличается от
нее, и поэтому можно говорить отдельно об экономике и поли
тике, и можно говорить о "политической страсти" как о непос
редственном побуждении к действию, которое рождается на
"неизменной и органической" почве экономической жизни, но
превосходит ее, в накаленной атмосфере запуская в ход чувства
и стремления, исходя из которых один и тот же расчет инди
видуальной человеческой жизни подчиняется законам, совер
шенно отличным от законов индивидуальной бухгалтерии**."

Тем самым в политической жизни действительно имеет
ся явная ассиметрия, сильно препятствующая нахождению
точки равновесия и стабильности. Когда люди действуют в
материальном мире, чтобы производить и выживать, их тех
ническая и экономическая деятельность подчиняется закону,
основанному на разуме. И с течением времени можно наблю
дать растущую рациональность и методов, и знаний. Чтобы
добиться успеха, важно подчинять средства цели исследова
ния, постоянно соотноситься с результатами эксперимента.
Такую возможность обнаруживают и основанные на логичес
ких принципах машины, именно поэтому их использование
постоянно ширится.
Отношения же между людьми, напротив, отмечены фак
тором иррациональности. Отрешиться от нее невозможно,
особенно, если стремиться мобилизовать массы во имя пози
тивных или негативных идеалов. Рейх, и не он один, показал
губительные последствия такой недооценки и то, в какой сте
пени она способствовала победе нацизма в Германии:
" Благодаря работам Маркса, Энгельса, Ленина было гораздо
лучше известно об экономических условиях прогрессивного раз
вития, чем о регрессивных силах. Совершенно игнорировался

63

Дек толп
иррацмнализж масс. Именно поэтому либеральная эволюция,
на которую многие так надеялись, застопорилась и пошла
вспять к авторитарному разложению** "
В самом деле, социальная машина омассовления людей
всегда делает их более иррациональными и не дает возможно
сти ими управлять посредством разума, будь намерения тех,
кто держит рычаги управления даже самыми благородными.
Эта ассиметрия в политике имеет три аспекта:
Прежде всего, пропасть, разделяющая две сферы чело
веческой жизни. Рациональное мышление и практика замы
каются на управлении вещами и богатствами. Они изобрета
ют все более многочисленные эффективные и
автоматизированные орудия и инструменты. Руководство
людьми, в том числе и политическая власть, наоборот, оттор
гают это мышление и эту практику. В этой сфере общество
создает только лишь верования и влиятельные идеи. Одни,
прекрасные, проповедуют справедливость и эмансипацию.
Другие, жестокие, пропагандируют месть и угнетение. Они
служат для того, чтобы обезличить людей и мобилизовать их.
Для этой цели их отливают в определенную форму догмати
ческой религии, заготовленную заранее. Такова цена того, что
идея может стать своеобразным катализатором для масс, и
марксизму пришлось ее заплатить.
Второй аспект - это простая иррационализация
масс в чистом виде. Она проявляет себя в разгерметизации
эмоциональных сил, которые в подземелье ожидают слу
чая вырваться с вулканической силой. Эти силы, вовсе не
побежденные, выжидают благоприятного момента, чтобы
снова вернуть себе господство. Он наступает, когда люди,
раздраженные каким-то кризисом, собираются вместе. То
гда совесть индивидов теряет свою действенную силу и не
может больше сдерживать их импульсов. Эти неосознан
ные эмоции - настоящие кроты в историческом простран
стве, они используют его, чтобы оккупировать незанятую
сферу. То, что поднимается на поверхность не ново, оно
существовало, не обнаруживая себя, в спрессованном виде;
это подспудные силы, более или менее сконцентрирован
ные и подавленные, сформированные и готовые к вступле
нию в действие. Массы увлекаются их потоком, подстеги
ваемые паникой или энтузиазмом, по мановению
волшебной палочки вожака, который становится во главе
их. А завороженный наблюдатель может воскликнуть вме
сте с Шекспиром: "Это бич времени, когда безумные ве
дут слепых". Как точно, не правда ли? Когда задумыва64

Наука о массах
ешься о Гитлере, о Пол Поте и tutu quanti, этих одержи
мых, которые управляют незрячими массами силой страха
и надежды. Впрочем, эти экстремальные случаи заставля
ют нас ощутить - так же, как болезни дают знания о сос
тоянии здоровья - то, что происходит в обычных ситуа
циях: власть осуществляется через иррациональное.
И вот третий, и последний аспект. Во многих облас
тях: в технике, экономике, демографии и т.п. - наблюдае
мый прогресс идет от меньшего к большему: улучшаются ме
тоды работы, возрастают скорости, множатся обмены,
возрастают популяции и так далее. В политике же прогресса
нет; здесь его не более, чем в искусстве или морали. История
учит, что, по всей видимости, власть одними и теми же прие
мами, в одних и тех же условиях проявляется и повторяется
из поколения в поколение. Господство большинства над
меньшинством беспрестанно возобновляется и повторяется бе
сконечно.
"Пример, - пишет Фрейд, - придающий этим отношени
ям неизменную значимость врожденного и неискоренимого нера
венства людей, - это их тенденция разделяться на две кате
гории: лидеров и ведомых. Последние составляют громадное
большинство, они испытывают потребность в авторитете,
который принимал бы за них решения и которому бы они под
чинялись безгранично**."
Напрасно было бы говорить о восхождении к обществу
без богов и хозяев, так как лидеры среди нас поминутно воз
рождаются. Именно такое отсутствие прогрессивного движе
ния и объясняет автономию политики и противопоставляет ее
всему остальному. Эволюционные процессы в истории ее поч
ти не затрагивают. Во всех обществах, даже наиболее разви
тых, в том, что касается власти, прошлое господствует над
настоящим, мертвая традиция опутывает живую современ
ность. И если желают на нее воздействовать, нужно влиять
на людей, обращаясь к самым древним слоям их психики.
Можно одной фразой подытожить этот контраст: экономика и
техника следуют законам истории, политика должна следо
вать законам человеческой природы.
Современное общество, отмеченное столькими несоответ
ствиями материального и духовного порядка, заостряет каж
дый из этих трех аспектов. Все, что можно сделать, - это
приспособить имеющиеся в распоряжении инструменты и по
знания к неизменным свойствам внешней и внутренней жиз
ни людей. Важнейшим всегда остается то, что политика -

65

Век толп
рациональная форма использования иррациональной сущнос
ти масс. Это подтверждает их психология. Любые методы,
которые предлагаются в качестве пропагандистских, любые
приемы внушающего воздействия вождя на толпу руководст
вуются этим. Они играют на чувствах людей, чтобы превра
тить их в коллективный и обезличенный материал. И мы
знаем, как великолепно они этого достигают.
Высвобождение иррациональных сил толкает к тому, что
вождь становится решением проблемы существования масс.
Некоторые верят в совершенно иное решение. Они предлага
ют создавать политические партии, идейные движения или
учреждения, способные контролировать массы. Но все же
любая партия, любое движение или учреждение рано или
поздно обзаведутся каким-нибудь лидером, живым или уме
ршим. Итак, второе решение и не расходится с первым, и не
исключает его. Все они обладают цезарианским элементом,
который входит в состав власти, как водород входит в состав
материи: это ее универсальный компонент. Понять его истоки
и раскрыть, в чем он состоит - вот один из самых трудных
разделов науки. Каждая выдвигает объяснение, основанное
на изучаемых ею фактах. Начиная с Тарда, психология масс
развивает свое. Источником и прототипом всякого рода авто
ритета является отец. Его влияние в незапамятные времена
возникло вместе с семьей. Оно сохраняется и ширится в сов
ременных массах людей, вырванных из их семей. История
политических режимов по сути представляет лишь медлен
ные изменения власти отцовского типа. С первых попыток
раскрыть механизмы этой истории, существующие под видом
бюрократии, партии, государства и т.п. обнаруживались
лишь определенные развновидности примитивной власти гла
вы семьи, образцового и идеального.

Когда массы стали возникать то там, то тут, это объяс
нение вызвало возмущение, так как не допускалось, чтобы
вождь разрешил проблемы масс так же, как отец разрешает
проблемы семьи. Но что мы видим каждый вечер на телеви
зионных экранах? Там ликующие толпы мусульман устраи
вают овации имаму Хомейни, возвратившемуся из изгнания,
здесь толпы христиан, спешащие на встречу с папой Иоан
ном-Павлом 11, который прибыл на паломническом самолете,
чтобы принести им свое благословение; а в другом месте свет
ские массы в энтузиазме столпились вокруг одного из своих
шефов, чтобы петь ему дифирамбы.

66

Наука о массах
Средства массовой информации делают нас участниками
и современниками всего этого омассовления планеты, всех
этих восторгов и экстатических коленопреклонений. Идоло
поклонство перестало быть экзотикой и какой-то неожидан
ностью в развитии событий. Народ с неимоверной скоростью
переносится от восторженного свободолюбия к жесткому под
чинению. Его аморфная структура превращается в структуру,
сосредоточенную вокруг одного человека. Тех, кто сопротив
ляется или хотя бы отдает себе отчет в происходящем, мало.
Надо полагать, что массы находят удовольствие в каком-то
бессознательном побуждении гнуть спину. Тард утверждает
это без колебаний:
"Много говорилось - и это было выигрышной темой для
ораторских выпадов, - что нет ничего более упоительного,
чем чувствовать себя свободным, освобожденным от всякого
подчинения другому, от всяких обязательств перед другим.
И, разумеется, я далек от отрицания этого столь благород
ного чувства, но я его считаю бесконечно менее распростра
ненным, чем декларируемым. По правде говоря, для большин
ства людей неизъяснимая прелесть связана именно с
подчинением, доверчивостью, чуть ли не влюбленной услуж
ливостью по отношению к обожаемому властелину. После
падения Империи таковыми были защитники галлароманских
городов, сейчас - спасители наших демократичес
ких и революционных обществ, ставшие предметом востор
женного идолопоклонства, страстного преклонения**."
Отчего же такая тесная связь с вождем? Оттого, что он
просто и наглядно предлагает толпам ответы на их вопросы,
он дает имя их анонимности. Не рассудочно, не по расчету, а
гораздо глубже, интуитивно, они хватаются за него, как за
абсолютную истину, дар нового мира, обещание новой жизни.
Сказав "да" вождю, экзальтированная масса меняет веру и
преображается в полном смысле этого слова. Эмоциональная
энергия бросает ее вперед и придает ей как мужества перено
сить страдания, так и бесчувственности, необходимой для со
вершения насилия. В подтверждение вспомним революцион
ные войска, которые воодушевленные шли под знаменами
Наполеона через всю Европу.
Энергию, которую массы черпают в своих грезах и ил
люзиях, лидеры используют, чтобы нажимать на рычаги уп
равления государством и вести множество людей к цели, про
диктованной разумом, а иногда и наукой. Генерал де Голль,
один из тех, кто, как мы увидим, лучше других усвоил докт
рину психологии толп, распознал ее практический смысл:

67

Век толп
"Великой была жизненная ситуация, но, возможно, мне
удалось в какой-то степени овладеть ею, поскольку у меня бы
ла возможность, по словам Шатобриана, "вести французов,
опираясь на их мечтыT."
Народный опыт подкрепляет эту уверенность: от общей
идеи к конкретному действию, от разума одного человека к
движению массы самая короткая дорога проходит через меч
ты. Когда иллюзии утрачиваются, слабеют, человеческие об
щности вместе со своими верованиями приходят в упадок,
они мертвеют и опустошаются, утратив самое существенное,
как тело, лишенное крови. Люди больше не знают, за кем
следовать, кому подчиняться, во имя кого жертвовать собой.

Ничто и никто их больше не обязывает к дисциплине, необ
ходимой для цивилизованного труда, ничто и никто не питает
их энтузиазма или страсти. Мир восторгов, мир преданности
оказывается опустевшим. И тогда обнаруживаются признаки
паники. Страшит возвращение к мертвому безразличию кам
ней пустыни или, в современном варианте, Государства. Ник
то никому там больше не друг и не враг. Практически исчез
ли границы группы или города. Место народа занимает
аморфная совокупность индивидов. В массовом обществе, по
добном нашему, "нищета психологии масс" излечивается ли
дером, при условии, что он устранит опасность паники. Так,
Наполеон в момент окончания Французской революции вос
становил в толпах объект боготворения, утраченный ими, и
сотворил для них идеал, ради которого они были готовы по
жертвовать всем, включая жизнь и свободу.
"Фюрер, - до наблюдению Брака, - является признаком
некоторой системы ценностей и носителем динамики этой си
стемы. Он появляется прежде всего как символ системы. Ка
чества его ума и его действия имеют лишь второстепенное
значение** "
Итак, что же делать, когда массы уже налицо? Две ве
щи, отвечает психология толп: открыть вожака в их среде и
управлять ими, взывая к их страстям, верованиям и фанта
зии. Можно было бы усомниться в первой, полагая, что лич
ности играют лишь второстепенные роли в истории или даже
вовсе не играют никакой роли. На самом же деле знание этой
психологии заставляет принимать их в расчет при решении
проблемы. Прежде всего и в особенности потому, что каждый
верит в это, включая тех, кто не должен был бы так считать.
Собеседнику, который отстаивал в разговоре с ним решаю68
Наука о массах
Щук) роль масс, руководитель югославской коммунистической
партии Тито живо возразил: Вздор все это, исторические
процессы часто зависят от одной личности ''*.
Таким образом, психология масс отвечает на вопрос
"что делать?", поставленный нашим временем, предлагая
иную политику. Она ее отрывает от эмпирии, стремясь пред
ложить четкое решение проблемы, которая не так уж незна
чительна. Отсюда роль, которую играет внушение для созда
ния массы, и роль вождя, приводящего ее в движение. Сейчас
пока речь идет только о предложенном решении, без развер
нутых пояснений. В последующих главах я представлю дово
ды в его пользу. Но один из этих доводов я приведу прямо
сейчас, чтобы понятнее было то исключительное внимание,
которое эта наука уделяет такому решению. Вот он: стихийно
массы стремятся не к демократии, а к деспотизму.

Глава четвертая

Восточный деспотизм и деспотизм.
западный
В век рождения масс единоличное господство слывет пе
режитком варварства. Такой тип правления клеймят как аб
солютную диктатуру, удручающее следствие недостатка куль
туры или материальных возможностей, прискорбный возврат
к архаическим нравам. В целом его трактуют как продукт
невежества, низменных инстинктов. Нам кажется, что наше
предназначение - идти рука об руку с развитием человечест
ва к завершенной демократии. Каждая победа культуры оз
начает также победу народа над его наследственными врага
ми, над деспотами. Всякий, кто отрицает такое понимание
вещей, разумеется, плывет против течения. Однако именно
такое понимание оспаривает Ле Бон и большая часть теоре
тиков психологии толп к нему присоединяются. Для него и
для них расцвет масс, определив их психическую конститу
цию, открывает дорогу вождям и деспотическому режиму:
"Ряд фактов, тоже типичных, совершенно четко показыва
ет общую ориентацию в Европе на деспотические формы
правления"**.

Скажем больше, массовое общество определяется демок
ратизацией своеобразного рода, когда демократизируются ав69
Век толп
томобили, досуг, книги, газеты и средства массовой инфор
мации. Прежде предназначенные для элиты, потом для бур
жуазии, теперь они становятся доступными для всех. Почему
же деспотизм принимается и вводится в обиход низшими
классами? С одной стороны, сдача позиций правительствами,
которые не могут больше удерживать власть или, как говорит
Томас Манн, играть роль "господ, которым можно было бы
служить добросовестно в аристократическом духе". С дру
гой стороны, давление низших классов, которые со своей
иерархией, со своими собственными организациями, перено
сят социальные дебаты из парламента на улицу и лишают ав
торитета демократические учреждения. И опять Ле Бон:
"Вожди стремятся сегодня мало-помалу занять место об
щественной власти по мере того, как эта последняя дает втя
нуть себя в дискуссии и ослабить. Благодаря своей тирании эти
новые повелители добиваются от толп полной покорности, ка
кой не добивается ни одно правительство**."
Не говоря этого определенно, Ле Бон имеет в виду син
дикалистских руководителей. В них он видит истинных влас
телинов трудового мира.
Но этим еще не все сказано. Если расширить поле ана
лиза и охватить больший период истории, мы почти всюду
найдем признаки возрождения деспотизма. В любой идеоло
гии, в любой политической жизни он обнаруживается снова и
снова с поразительным постоянством, переносимый из одних
цивилизаций в другие. С того момента, как у народа появля
ется письменность, с той поры, как он начинает производить
свои первые тексты, эта тема навязчиво повторяется. Невоз
можно ограничиться лишь теми причинами, которые я здесь
упомянул, чтобы описать эволюцию и понять смысл, кото
рым был наполнен этот древний авторитарный режим вплоть
до наших дней. Я хотел бы прояснить эту эволюцию, пользу
ясь контрастным сравнением, правда, условным, как всякое
сравнение, но в данном случае оправданным. Вот оно.
По данным истории, до нашей эры, по-видимому, су
ществовал восточный деспотизм, образцами которого были
императорский Китай и фараонский Египет. Его основой
служил принцип неравенства, общий для государств той эпо
хи, отвечавший необходимости функционирования способа
производства, основанного на создании городов и поддержа
нии добротной ирригационной системы. Иерарх, король, им
ператор или фараон осуществлял свою абсолютную власть че
рез господство над водными ресурсами крестьянских общин,

70

Наука о массах
речь шла о строительстве плотин или каналов. Человеческие
массы были сосредоточены и координировались сетью его чи
новников для реализации грандиозных проектов, представле
ние о которых еще сегодня нам дают пирамиды. Вершина
строго иерархизированного общества, освященная религией,
непреложный властелин государства и вселенной, сконцент
рированных в его персоне, деспот требовал абсолютного пови
новения. Именно здесь фокусируются признаки, которые мы
включаем в представление о деспотизме. Если мы обратимся
взглядом назад, мы заметим, что эти признаки имели значи
тельное распространение и возникали совершенно независимо
друг от друга, а не в результате перехода с континента на ко
нтинент. Такое идентичное решение одной и той же пробле
мы, вновь и вновь обнаруживаемое у совершенно разрознен
ных народов, являет собой волнующую загадку человеческой
истории.
Перенесемся теперь через тысячелетия в современное
общество, не пытаясь обосновать этот скачок. У нас есть при
чины, позволяющие говорить о западном деспотизме. Можно
с уверенностью утверждать, что это понятие было выдвинуто
в эпоху Французской революции. Еще до того, как Ле Бон и
Тард придали ему некий общий смысл, Шатобриан уже уло
вил его основную черту:

"Повседневный опыт, - заявлял он, - заставляет, при
знать, что французы бесспорно устремляются к власти, они
нисколько не дорожат свободой, их идол -равенство. Между
тем равенство и деспотизм соединены тайными узами".
Никоим образом не нужно воспринимать эти слова как
простую метафору, как незначащий поэтический штрих. Нет,
напротив, здесь раскрывается эта тайная связь, и нам остает
ся выразить ее в прозе. Политические системы, господствую
щие в форме партийного руководства, обсуждений, дискуссий
разрешают проблемы путем периодического голосования. Но
теоретически они нестабильны и ненадежны.
"Правительства, так неудачно названные сбалансирован
ными, представляют собой не что иное, как кратчайший
путь к анархии", - говорил Наполеон Моле. И именно для
того, чтобы избежать беспорядка, нужен деспот. Нам это зна
комо с самой глубокой древности. Психология толп же при
нимает данное положение без дискуссий. Она делает из него
вывод, что в эпоху более обширных и более неустойчивых че
ловеческих скоплений, чем в прошлые времена, все чаще бу
дут вспоминать о деспоте.

71

Век толп.
Итак, став свершившимся фактом, массовое общество,
естественно, тем или иным образом будет тяготеть к стабиль
ности. Но оно сможет ее достичь не иначе, как модифициро
вав один из основополагающих факторов: равенство или сво
боду. Восстановление неравенства между гражданами - одно
из двух решений уравнения, - по-видимому, невозможно.
Ни одна партия, ни один государственный деятель не станет
его защитником. Ни один ученый, ни один оратор не приду
мает аргументов, представляющих его как некое наименьшее
зло, как необходимое изменение. Это противоречило бы при
роде массы, которая как раз и заявляет себя через равенство
составляющих ее индивидов.
"Она имеет такую огромную значимость, что решительно
можно было бы определить массовость как состояние абсолют
ного равенства. Голова есть голова, рука есть рука, и речи не
мажет быть о какой-то разнице между ними. Массой стано
вятся, именно предполагая равенством "
Поэтому вся деятельность, все политические проекты
поддерживают в неприкосновенности фактор равенства и
стремятся преобразовать фактор свободы, убеждая или вы
нуждая людей отказаться от нее. Все происходит почти так
же, как, не имея возможности уменьшить расстояние между
городами, мы старались бы сократить время, чтобы быстрее
попасть в пункт назначения, пользуясь самолетом вместо по
езда.
Нестабильность массового общества следует, как можно
предположить, из неустранимого требования равенства и не
верного использования свободы. Есть два возможных пути
помочь этому. Первый состоит в том, чтобы передать власть в
руки одного лица, второй - в том, чтобы не передать ее в ру
ки какой-то личности, а доверить ее своего рода анонимной
директории, как любой обычный технический или экономи
ческий вопрос. Тем самым достигается точно такой же отказ
от свободы из-за нехватки денег, ограниченности ресурсов
или из-за бедности, чего вождь достигает убеждением и при
нуждением. Третьего пути нет.
В одном случае все заканчивается демократическим де
спотом, так знакомым в Европе с того дня, как его изобрел
Наполеон. Один английский писатель сказал о нем, что он
воплотил "абсолютное правление, снабженное народным ин
стинктом". Демократические приемы совмещаются в его
личности с цезарианскими устремлениями. Черты брата, си72
Наука о массах

мвола народного равенства, прикрывают в нем черты отца,
фигуры безгранично авторитетной. Так, каждый римский
император как известно, был преемником Цезаря. Ему возд
вигали памятник, на капители которого было выгравировано:
Отцу отечества. И тем не менее он продолжал носить титул
народного трибуна, делавший из него глашатая граждан и их
защитника от всемогущества государства, которое он воп
лощал.
Сталин тоже, почти как настоящий император, сконцен
трировал в своих руках всю политическую и военную власть,
соединив ее с обязанностями народного комиссара, согласно
которым он был простым исполнителем коллективных реше
ний. В этом-то и состояла одна из непомерных привилегий
этих людей: обладать верховной властью и властью приоста
навливать ее исполнение, самим быть единственным средст
вом против репрессий, которые они же и осуществляли, -
таким образом, что их могущество было ограничено только
их собственной волей.
Эти авторитетные, или харизматические, лидеры сохра
няют видимость демократии. Они вновь и вновь подтвержда
ют идею всеобщего равенства путем регулярных плебисцитов.
Созываемые и опрашиваемые, массы могут ответить лидеру
"Да" или "мета". У них нет никакой реальной возможности
собраться для принятия решения. Они не правоспособны ни
обсуждать решения лидера, ни давать ему советы. Единст
венное, к чему их призывают и что они могут совершить -
это санкционировать определнную политику, в крайнем слу
чае, ее отвергнуть. Плебисцит является признаком свободы,
от которой отрекаются в ту самую минуту, когда он осущест
вляется.
В том случае, когда никто персонально не получал пол
номочной власти, можно говорить о деспотической демокра
тии некой бюрократической и анонимной партии. Действу
ющая по типу административного совета или
управленческого аппарата, она смотрит на государство или
общество как на национализированное предприятие. Специ
фический вопрос о власти кажется второстепенным. Для того,
чтобы он не возникал, бывает достаточно, если большинство
утратило к нему интерес, оставалось молчаливым и пассив
ным. Именно таков тип правления, в странах с однопартий
ной системой или с ведущей партией - либеральные демок
раты в Японии, христианские демократы в Италии,
революционная партия в Мексике, коалиция голлистов и ли
бералов во Франции и т.д., - находящейся у власти почти

73

Век толп
полвека. Став государством в государстве, она неизбежным
образом навязывает серое однообразие, конформизм, полез
ный для поддержания баланса сил в свою пользу. Она замы
кает свободы в узкие рамки. Монополия полиции и средств
коммуникации гарантирует, что эти свободы не выйдут за
определенные пределы.
Для того, чтобы обеспечить себе преемственность, пра
вящая партия рекрутирует свои кадры и своих руководителей
из узкого круга, который обновляется через кооптацию, кон
тролируя, в случае коммунистических партий, классовое
происхождение новых рекрутов, и религиозное в случае хрис
тианских партий. Никому другому не доверяется забота о по
полнении и содержании питомника будущих государствен
ных деятелей, пестования их будущей карьеры. Именно эта
система продвижения по службе внутри аппарата и поднима
ет их к вершинам власти. Назначая их на должности депута
та, мэра и т.п., она дает им право на претензию представлять
народ. Нужно, чтобы они рекрутировались именно через коо
птацию, потому что наследование, противоречащее принципу
равенства, исключено, хотя и можно было видеть, как секре
тарь французской социалистической партии выбирает своего
преемника' Что касается подлинных выборов, они бы восста
новили свободную конкуренцию между кандидатами. Между
тем, каждый из них выбирается высшим органом
(руководящим комитетом, политбюро, секретариатом и т.п.)
согласно степени своего соответствия человеческому прототи
пу и своей лояльности по отношению к партии. Затем их
представляют на всенародное утверждение, которое часто бы
вает формальным и автоматическим, как в Мексике или в
Польше. Это определенный тип плебисцита, закамуфлиро
ванного под выборы всеобщим голосованием анонимного во
ждя, раздробленного на совокупность индивидов.

В обоих случаях степень свободы личностей, общнос
тей сокращается, и их возможности по своей воле контро
лировать ход дел в обществе сведены к нулю силовым или
лукавым способом. Все, что характеризует суть демокра
тии - согласие большинства, авторитет собраний и ува
жение закона, - сохраняется юридически, но хиреет фак
тически. Как и все общие понятия, она нуждается в
адаптации к реалиям каждой страны и каждой эпохи. И
мы почти не рискуем ошибиться, замечая, что массовые
общества варьируют от демократического деспотизма до
деспотической демократии. Они используют то одну, то
другую формулу в надежде со временем найти равновесие,
которого они не достигают в пространстве. С этой точки

74

Наука о массах
зрения, история Франции показательна и с эпохи револю
ции представляет собой классический образец. Повторение
одинаковых причин вызывает одни и те же следствия, это
очевидно по тому, как заразительны эти формы. То, что
некогда было исключением, теперь стало образцом и своего
рода наукой. Как Французская революция, призвавшая
массы к оружию, чтобы сразиться и победить, навязала
войну своему классическому веку, так и череда современ
ных революций и антиреволюций навязала деспотизм сво
ему классическому порядку вещей. Поэтому так и расп
ространилась сеть заведений и административных
учреждений, в которых человек добивается продвижения в
соответствии со своей компетенцией лишать людей их сво
боды.
Понятиям тоталитарной системы, культа личности или
авторитарного режима я предпочитаю понятие западного дес
потизма, как более откровенное. Но даже из того немногого,
что здесь было отражено, можно заметить ограничения его
аналогии* с восточным деспотизмом и то, что их различает.
С одной стороны, вместо того, чтобы заниматься средствами
производства, этот тип власти привлекает средства коммуни
кации и использует их как нервную систему. Они простирают
свои ответвления повсюду, где люди собираются, встречаются
и работают. Они проникают в закоулки каждого квартала,
каждого дома, чтобы запереть людей в клетку заданных све
рху образов и внушить им общую для всех картину действи
тельности.
Восточный деспотизм отвечает экономической необходи
мости, ирригации и освоению трудовых мощностей. Запад
ный же деспотизм отвечает прежде всего политической необ
ходимости. Он предполагает захват орудий влияния или
внушения, каковыми являются школа, пресса, радио и т.п.
Первому удается господствовать над массами благодаря контролированию
их потребностей (в воде, в пище, например).
Второй достигает этого контролем над верой большинства лю
дей в личность, в идеал, даже в партию. Все происходит так,
как если бы шло развитие от одного к другому: внешнее под
чинение уступает место внутреннему подчинению масс, ви
димое господство подменяется духовным, незримым господст
вом, от которого невозможно защититься.
С другой стороны, при древнем деспотизме вождь был хра
нителем неизменного порядка в обществе и в природе. Он пахо
та
Век толп
Лился наверху общественной иерархии в силу узаконенного не
равенства. Никто не оспаривал его позиции, даже если и бунто
вали против его личности. Его падение или смерть, аналогичная
смерти бога, рассматривалась как знак нарушения порядка ве
щей. Она вызывала ужас, искусно используемый его заранее оп
ределенными наследниками. В современном деспотизме, напро
тив, потребность в вожде определяется исключительными
обс*тагтельствами и крайней напряженностью ситуации. Таковы
ситуации экономических кризисов с их чередой инфляции, без
работицы, нищеты; таковы политические кризисы с их угрозой
гражданской войны и краха всей системы, со сменой революций
и контрреволюций, которые дестабилизируют аппарат управле
ния и мощно мобилизуют массы.

В эти периоды утверждаются новые силы. Власть перехо
дит в другие руки. Тюрьмы пустеют, а их прежние узники зато
чают туда своих недавних тюремщиков. С триумфом возвраща
ются изгнанники, а дорогой изгнания следуют другие.
Исключительная ситуация рождает исключительных людей.
Массы предоставляют им верховную власть, как римляне своему
диктатору. Они их выбирают, принимая в расчет годы, прове
денные ими в тюрьмах, за границрй, открытое сопротивление
врагу в сложные моменты, героический разрыв с их средой -
таково было 18 июня 1940 года призвание генерала де Гопля.
Все формы ереси, неповиновения и узурпации - а узурпатор
был почетным титулом, присвоенным Наполеону, тому прототи
пу, которому следовали все государственные мужи, оставившие
свой след в истории этого века, - эти формы одновременно яв
ляются источниками новой власти и атрибутами изгнанника.
Они лежат в основе того, что называется притягательностью или
харизмой, того, что непонятно каким загадочным образом вдруг
превращает никому не известного человека в личность, вызыва
ющую беспредельное восхищение. Эта притягательность застав
ляет умолкнуть все сомнения нравственного порядка, опрокиды
вает всякое законное противодействие лидеру и превращает
узурпатора в героя. Это можно видеть глазами Гегеля, когда он
13 октября 1806 года увидел в Йене Наполеона и с восхищением
написал: "Я видел императора, эту душу мира, пересекавшего
на лошади городские улицы- Поистине это колоссальной силы
ощущение - увидеть такого человека, сидящего на коне, сосре
доточенного, который заполняет собой весь мир и господству
ет над ним" Знаменитый философ чувствует то, что должны
были чувствовать все, служившие в наполеоновской армии, кто
посвятил свою жизнь этой душе мира. Он не видел ни их, ни веНаука
о массах
репицу миллионов смертей на полях сражений, без которых эта
душа не владела бы всем миром.
Сказанное подводит нас к очевидному выводу: вождь
масс - это всегда узурпатор, признанный ими. Это проис
ходит не только потому, что его действия шли вразрез с нор
мами законности и что его власть была порождена чрезвы
чайным положением. Это также объясняется необходимым
уважением принципа равенства. А он на самом деле не допу
скает, чтобы человек, кем бы он ни был, мог стоять неизме
римо выше сообщества. Так что всякий истинный лидер по
существу своему незаконен. Но, пока он занимает свои пози
ции, он безгранично распоряжается массой.
Мне возразят, что ни значимость средств коммуника
ции, ни могущество лидеров не имеют того веса, который я
им здесь приписываю. Будут называть другие действую
щие факторы, чтобы объяснить такое развитие истории. Я
и не думаю этого отрицать, так колоссальна ее сложность.
Но я сосредоточился на цели до конца проработать одну из
гипотез психологии толп: тенденцию современного общест
ва к деспотизму. Эта наука видела в ней симптом деграда
ции нашей цивилизации, поражение индивида перед ли
цом сообщества и отказ интеллектуальной и политической
элиты от их обязательств перед демократией. Есть много
средств будоражить души, восстанавливать против нее
умы. Но повсюду, где мы наблюдаем царящие, но неправящие
массы, без риска ошибиться можно предвидеть чер
ты западного деспотизма. Совсем, как встарь, везде, где
король царил, но не правил, можно было приветствовать
победу демократии. "Примечательно, - писал Поль Вале
ри, - что диктатура также заразительна сейчас, как
некогда свобода".
Историк Возрождения Burkhardt предполагал эту эво
люцию задолго до появления на свет психологии масс:
"Будущее принадлежит массам и тем личностям, которые
смогут доступно объяснить им некоторые вещи". Не наука
выдумала деспотизм и тип авторитарной личности в Европе,
как и не экономика выдумала прибыль или капиталистичес
кое предприятие, сделав их предметом изучения. А ее, одна
ко, этим попрекали. Это даже было причиной, почему ее под
вергали цензуре и держали на карантине. Тем самым, может
быть, надеялись укрепить демократию, обратить ее трагичес
кие поражения в триумфы.

77

Век толп
Это иллюзия, и психологи намеревались с ней бороться. Де
спотизм остается главной темой их работ, начиная с Ле Бона,
который видел в нем черту человеческой натуры, до немецкого
социолога Адорно, анализировавшего деспотическую авторитар
ную личность через Фромма и Рейха, нащупывая корни в семье,
от добровольного подчинения до тоталитарной власти. Они пы
тались преодолеть успокоительные речи и розовые обещания,
коснуться той глыбы, той части человека, которая заставляет его
отказаться от свободы, от того, что называют правами человека,
тотчас, как вождь возникнет на перекрестке истории. Потому,
что в конечном счете они озабочены этой конкретной црлью, они
дают науке миссию говорить обо всем, как есть, задумываясь о
том, какими вещи должны были бы быть, если стремиться их
изменить.
Это, понятно, нечто совершенно противоположное по
сравнению с отстраненной и нейтральной рефлексией. Тема
западного деспотизма ими одними воспринималась серьезно.
Если говорится о воздействии масс-медиа или авторитарной
структуры масс, это выбрано не случайно и не из простого
рассудочного любопытства. Эта тема возвращает к реальности
и именно с ней должны сражаться их теории. Они находятся
в полном соответствии с конфликтами эпохи, с драмами, ко
торые она породила, они соразмерны с ними. Действуя, как
необходимо действовать, когда сталкиваются с условиями
времени ( подъем нацизма - один из наиболее впечатляю
щих признаков), психология толп оказала и продолжает ока
зывать значительное влияние на политическое поведение и
мышление, и даже более того. Каждый в тот или иной мо
мент обращался к ней за поддержкой.
Поздно пришедший в эту науку, когда она уже опреде
лила свой путь, немецкий писатель Крох замечает:
"На всем предшествующем пути развития этой проблемы,
который вел нас через области этатистской теории, полити
ки, экономики, почти не было сферы, где мы не встречали бы
вопросов психологии масс. Следовало бы признать за психологи
ей масс Центральную позицию в современном знании о мире, что
давно стало ясно для меня, правда, только в виде предположе
ния*."
Для нее демократия масс - это подчержание боевой по
зиции против сил человеческой природы, которые противоре
чат ей. Она требует поколения людей, которые умели бы про
тивостоять давлению среды. Способные на настойчивые
усилия, служа разуму, эти люди должны быть в состоянии
совершить в определенной мере принуждение в пользовании

78

Наука о массах
благами и свободами. В этой боевой позиции всякая уступка,
всякое ослабление бдительности сурово наказуемы. Уступчи
вость и выживание любой ценой становятся наихудшими ра
злагающими факторами. Уступая даже в незначительной сте
пени, они подвергаются опасности оступиться в главном. Как
только тиски немного разжимаются, появляется риск погру
зиться в вялое течение повиновения.
В этой первой части работы я набросал план и чертеж
мысленного ландшафта психологии масс. Я стремился дать
представление о ее истоках, феноменах, которые она изучает,
и в целом о практических проблемах, которые она надеется
разрешить. Более того, я подчеркиваю ее суть, как науки в
первую очередь политической; науки, которая начала с этого
свое существование и никогда не переставала ею быть, в чем
вы сейчас же убеждаетесь. Отсюда две силовые линии, два
почти исключительных предмета, к которым она беспрестан
но возвращается:

1 . Индивид и массы;
2. Массы и вождь.
Первый позволяет ей поставить важнейшие проблемы
массового общества, второй - искать пути их практического
решения. В этом все дело.
Теперь мне нужно уточнить этот план, оживить краска
ми пейзаж, обращаясь к яркости самих этих теорий. Нам
представится случай воссоздать некую связную систему и
убедиться в возможности упорядочить огромный массив раз
розненных фактов.
Век толп
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ас Бон и страх перед
толпами.

Глава первая

Кем был Гюстав Ле Бон?
Всем известно, что психология толп была создана Ле Бо
ном. Однако существует и загадка Ле Бона. Работы, публико
вавшиеся им по-французски, в течение пятидесяти лет не
оказывают большого влияния на науки об обществе, хотя
вместе с тем они сохраняют особое место среди трудов ученых
второго ряда и научных школ, сколь многочисленных, столь
и неопределенных. Так какова же причина столь несправед
ливого отношения? Как можно игнорировать человека, при
надлежащего к десяти или пятнадцати умам, идеи которых в
рамках социальных наук имели решающее влияние в XX
веке? Скажем прямо, за исключением Сореля и, несомненно,
Токвиля, ни один французский ученый не имел такого влия
ния, как Ле Бон. Ни один из них не написал книг, получив
ших подобный резонанс. Итак, обратимся к этой личности, к
тому положению, которое определила ей эпоха. Это поможет
нам понять, в каких обстоятельствах и почему именно во
Франции была создана психология толп.
Гюстав Ле Бон родился в 1841 г. в Ножон-ле-Ротру в
Нормандии. Умер он в Париже в 1931 г. Его жизнь замеча
тельна во многих отношениях. Его рождение случайно совпа
ло с моментом, когда появились первые ростки прогресса.
Зрелые годы проходили во времена второй империи, период
промышленной революции, военного поражения и гражданс
кой войны. Наконец, он прожил достаточно долго, чтобы зас
тать расцвет научного знания, кризис демократии и взлет со
циализма - той народной мощи, за которой он с тревогой
наблюдал и чье возрастающее влияние изобличал.
В его личности как бы воскрешается та давняя традиция
ученых-любителей, памфлетистов, выдающимися представи80
Ле Бон, и страх перед толпами
толями которых были Мирабо, Месмер, Сен-Симой. Он про
должает эту традицию, но в сфере, терзаемой резкими изме
нениями. Этот провинциальный врач небольшого роста, лю
битель хорошо поесть, вскоре оставил свою лечебную
практику и пустился в научную популяризацию. Успех его
работ позволил ему жить писательским трудом и проложить
свой путь в литературном мире, где он занял место в ряду
наиболее заметных его представителей. Чем же вызваны этот
успех и такое видное положение? Можно ли сказать, что его
исключительный талант заставил себя признать в среде, по
началу настроенной неблагоприятно и даже враждебно? Воз
можно, в его трудах просматривается сочетание новых и про
грессивных научных идей со старой литературной традицией?
Или же нужно признать в этом человеке исключительное чу
тье, позволившее ему почувствовать духовные движения эпо
хи и выразить эти подспудные тенденции? Несомненно, все
это можно сказать о Ле Боне, еще и обладавшем поразитель
ной способностью облечь в ясно выраженную и обобщенную
форму идеи, которые витали в воздухе и которые другие не
решались сформулировать или высказывали туманно. Кроме
этого и особое стечение обстоятельств, которое сделало каби
нетного ученого создателем науки, теоретиком новой полити
ки.

После унизительного поражения своей армии в 1870 г.
Франция, а особенно французская буржуазия на протяжении
нескольких месяцев обнаруживает свою несостоятельность и
неготовность управлять страной, владеть социальной ситуа
цией. При Наполеоне III она только что аплодировала оперет
там Оффенбаха, отдаваясь во власть очарования его музыки и
не вникая в тексты. Она сыграла свою роль вяло, не поняв ни
себя, ни симптомов грядущего взрыва, ни своей беспечности,
подготовившей крах. Арман Лону подчеркивает: "Сейчас, ко
гда смотришь Оффенбаха в исторической перспективе, нево
зможно удержаться от того, чтобы не назвать его произве
дения пляской смерти, приведшей к Седану". А от Седана к
Парижской коммуне, которая была его прямым следствием.
Пытаясь определить причину этих крушений, буржуазия,
как всегда, находит ее в уличных беспорядках, неповинове
нии рабочих, недисциплинированности солдат, бурлении об
щественных процессов, обрушившихся на Париж, как неког
да гунны на Европу. Тогда как это только слабость
Дек столп.
правительства, разобщенность политических группировок,
неспособных сдержать восставших.
Было бы логично, если бы решение исходило от сильно
го правительства, способного к установлению власти.
"Единственно разумная вещь, - писал Флобер Жорж Сайд
29 апреля 1871 г., - верхушечная власть, народ - это всегда
второстепенная фигура".
Каково! А Парижская коммуна с ее дерзкой претензией
изменить мир, с провозглашением будущего, которое воспева
ется в тот момент, когда Франция на коленях, территория
отрезана, армия потерпела поражение. Коммуна наглядно во
площает связь, существующую между поражением и народ
ным возмущением, падением государственной власти и бун
том граждан. Интеллигенция вибрировала в унисон с
буржуазией - разве это не ее сыны? - перед фактом нацио
нального унижения. В то же время она подняла голос против
опасности, исходящей извне - от постоянно враждебной Ге
рмании - и изнутри - от вечного врага. Французской рево
люции, не завершенной даже почти век спустя, но все же по
бежденной.
"Гак, французская история. XIX века в целом, - пишет
Франсуа Фюре, - была историей борьбы между Революцией и
Реставрацией, вехи которой 1815, 1830, 1848, 1851, 1870 гг.,
Коммуна, 16 мая 1977 г.1''
Достаточно почитать Тэна и Ренана, чтобы уловить всю
степень тревоги, пробужденной этими двумя последними эпи
зодами, и тот отклик, который она получила в общественной
мысли своего времени.
С этой тревогой соизмеряют общественный резонанс, ви
дя в ней новый смысл, придаваемый общественным движе
ниям и простонародным классам. Романы Золя свидетельст
вуют об этом, как и исторические исследования. Эти классы
каждый увидел в действии. Каждый почувствовал их значи
мость или исходящую от них угрозу соответственно своим
политическим убеждениям. Тревога? Лучше было бы сказать
страх, внушенный "подозрительной и колеблющейся популя
цией", "антисоциальным сбродом", согласно употреблявшим
ся тогда выражениям.
Чтобы преодолеть эту тревогу, нужно было найти объяс
нение событиям и еще, быть может, отыскать ключ к совре
менной эпохе. Все во Франции вглядывались в социальную
ситуацию и видели нестабильность власти. Попытки ростовЛе
Дон и страх перед толпами
рации, возвращения старого режима с его монархией, его це
рковью не давали желаемых результатов. Имели успех тео
рии, которые осуждали современные убеждения - стандарты
научного знания, всеобщее избирательное право, высший
принцип равенства и т.п. - и клеймили позором тех, кто их
распространял. Это не мешало партиям быстро множиться,
буржуазии - цепляться за командные посты, а революцион
ным идеям - прокладывать себе путь. Требовалось какое-то
драконовское средство, доводящее все до крайнего выражения

- дерзкая идея для прочистки мозгов. Идея простая и ясная,
мобилизующая дух. Нужно было дать отпор социализму, по
казать, что революция не неизбежна и что Франция могла
собраться с силами и сама определить собственную судьбу.
Такая программа могла бы показаться слишком честолюби
вой, но ее смысл был понятен каждому и каждый сознавал
необходимость нового решения.
Итак, Ле Бон появился. Этот неудачник от науки, этот
трибун без трибуны понимал, что происходит. Он был одер
жим идеей лечить болезни общества, она его просто преследо
вала. Отойдя от своих медицинских исследований, он сошел
ся со многими пишущими учеными, государственными
деятелями и философами, которых занимали те же вопросы.
Жаждая сделать карьеру - быть принятым в Академию или
получить место в университете, - он берется за совершенно
разноплановые исследования: от физики до антропологии, от
биологии до психологии - науки, едва зародившейся, и ока
зывается среди первых, кто предчувствовал ее значение. Но,
несмотря на широкий круг знакомств и на то упорство, с ко
торым он преследовал свою цель, его большие амбиции не
были удовлетворены. Двери университета, как и Академии
наук, оставались для него напрочь закрытыми.
И он неутомимо работает вне сферы официальной науки,
по сути дела как аутсайдер. Он ворочает знаниями, как дру
гие деньгами. Сооружает один научный проект за другим, хо
тя никакой заметный результат не увенчивает этих усилий.
Но этот исследователь-дилетант, этот популяризатор науки
совершенствует свои способности синтезировать. Он обучается
искусству кратких формулировок, обретает шестое чувство
журналиста на факты и идеи, которые в данный момент воз
буждают читающую публику. Сопротивление, с которым он
сталкивается со стороны университетских кругов, все сильнее
подталкивает его к поискам успеха на политическом и общееВек
толп
таенном поприщах. В течение этих лет, написав десятки тру
дов, он варит в одной и той же посудине биологические, ант
ропологические и психологические теории. Он делает набро
сок психологии народов и рас, вдохновленный одновременно
Тэном и Гобино. По мнению историков, вклад Ле Бона в
эту отрасль психологии достаточно значителен для того,
чтобы его имя фигурировало в почетных списках - не
слишком славных, по правде говоря, - предтечей расизма
в Европе.
Изучая эти психологические проблемы, Гюстав Ле Бон
был прямо-таки поражен феноменом толп - особенно наро
дных движений и терроризма, - беспокоившим его совре
менников. На самом деле несколько книг по этой теме уже
появилось, в частности, в Италии. В них акцент делался на
страхе, вызванном повсюду возвратом к варварству или к то
му, что некоторые считали таковым. Ле Бон искуссно подх
ватил тему, которая обсуждалась, впрочем, преимущественно
в общих и чисто юридических терминах. А он воздвиг на ее
основе вполне правдоподобную, если не сказать, внутренне
связную теорию.
Он начинает с диагностики парламентской демократии:
ее болезнью является нерешительность. Сила в управлении
ведет к общественному порядку, ее несостоятельность влечет
за собой общественные беспорядки. Воля в управлении ведет
к политической безопасности, отсутствие такой воли имеет
следствием общественную опасность и побуждает к револю
ционным действиям. Однако же классы, стоящие во главе
этой демократии, сохранили свою способность рассуждать -
причину нерешительности, но утратили волю - источник
всякой силы. Они не верили больше в свою миссию, а без
этой веры политическая деятельность тонет в нерешительное-*
ти и безответственности. Они также не проявляют достаточ
ной откровенности: при демократии, даже если голосует
большое количество людей, правит всегда меньшинство.
Вдумаемся как следует. Ле Бон упрекает господствую
щие классы не в фальсификации, не в забвении принципов.

Он их обвиняет в неумении отринуть прошлое и в недооценке
действительности. Именно в их руках было решение в период
смуты и деморализации. Выбирая демократию, где якобинс
кие идеи перемешиваются с практикой олигархии, где все
прикрыто общими и туманными дискуссиями, они обрекают
себя на нерешительность. Они рискуют стать жертвой мани
пуляций, быть выбитыми из колеи, раздавленными умными
честолюбивыми людьми без совести, поддерживаемыми наро
дными силами, во главе которых они стоят. Чтобы не впадать

84

Ле Бон и страх перед толпами
в ошибку относительно своей культурной и прогрессивной
миссии, они должны признаться себе в реальности сложив
шейся ситуации, в существе конфликта, терзающего общест
во. И Ле Бон дает им долгожданный ответ: в этом конфликте
важнейшую роль играют массы. Одни лишь массы дают ключ
к ситуации во Франции и во всем современном мире.
"Высказываясь в пророческом духе, - замечает современ
ный историк*, - Ле Бон начал с того, что поместил массы в
самый центр любой возможной интерпретации современнаго
мира".
Конечно, он к ним испытывал пренебрежение, как бур
жуа к черни, и социалиста к люмпенам. Но массы являются
фактом, а ученый не пренебрегает фактами, он их уважает и
пытается понять. Поэтому Ле Бон не грезит о реставрации
монархии или аристократического режима. Его мечтой скорее
была бы патрицианская и индивидуалистическая демократия
в английском духе.
Либерализм по ту сторону Ла Манша не переставал
задевать общественную мысль Франции от второй до пятой
республики включительно. Ему, однако, не удался реши
тельный интеллектуальный прорыв. Так же, как и круп
ная финансовая и промышленная буржуазия не имела ре
шающего политического успеха во французском
государстве, задуманном как государство среднего коммер
санта, чиновника, крестьянина, даже рабочего и созданном
ими. Бурные и метафизические отношения Франции с сов
ременностью, ее метания между английской моделью, с
которой она ощущала близость во времени, и немецкой
властью, близкой в пространстве, наконец, ее преданность
миссионерскому национализму, несущему в себе образ ми
ра с французским лицом - XVIII век был тому примером
и предметом ностальгии, - вот причины, объясняющие
эти полупоражения.
Обеспокоенный реальным положением дел во Фра
нции, Гюстав Ле Бон ищет противоядия беспорядкам, про
изводимым толпами. И он находит его не в истории, не в
экономике, а в психологии. Она его наводит на мысль о
существовании "души толп", состоящей из элементарных
импульсов, объединенных сильной верой и маловосприимчивых
к опыту и разуму. Совершенно так же, как "душа
индивидов" подвержена внушающим влияниям гипнотизе
ра, погружающего человека в сон, "душа толп" подчиняет
ся внушениям вождя, который навязывает ей свою волю.
В таком состоянии транса любой выполнит то, что в нор85
Век толп
мальком состоянии люди не могут и не желают делать.
Замещая реальность воскрешенными в сознании образами
и отдавая приказания, вождь овладевает этой душой. Она
отдается на его милость, как пациент, загипнотизирован
ный врачом. Таким образом, основополагающая идея прос
та. Причиной всех катастроф прошлого и сложностей нас
тоящего признается нашествие масс. Объясняется и
слабость парламентской демократии: она идет вразрез с
психологией. Господствующие классы совершили ошибки,
они не распознали причин и проигнорировали законы
толп. Достаточно признать ошибку и понять эти законы,
чтобы исцелить недуг и поправить ущербную ситуацию.

Эта идея, сформулированная непосредственным и жи
вым языком, подкрепленная, скажем, научным содержанием,
объясняет успех его книг, "такой, что ни один иной теоре
тик общественной мысли не смог бы с ним соперничать"*
Популяризатор науки постепенно превращается во властите
ля дум. И он сохранял эту позицию до конца своей долгой
жизни.
"Л последний период жизни, - пишет, его единственный
биограф (конечно же, английский), - Ле Бон направил свои
усилия на воспитание элиты ввиду возрастания ее военнополитической
ответственности*"
У себя дома, поскольку он был домоседом, на протя
жении тридцати лет Ле Бон воспитал когорту государст
венных деятелей, писателей, ученых. Упомянем психоло
гов Рибо и Тарда, философа Бергсона, математика Анри
Пуанкаре, несравненного гения Поля Валери, принцесс
Марту Бибеско и Марию Бонапарт, внесших колоссальный
вклад в распространение его идей. Не забудем и политиче
ских деятелей, которые были с ним знакомы и, полагаю,
почитали его: среди них Раймон Пуанкаре, Бриан, Барту и
Теодор Рузвельт. Нужно добавить, что все его поклонники
были убеждены в большой значимости такого видения че
ловеческой природы, как ни трудно его принять. Они со
всей серьезностью воспринимали его настойчивые советы
по общественным и политическим вопросам. Фактически
своего апогея распространение этой доктрины достигло к
двадцатым годам нашего столетия, в тот момент, когда
"новая наука больше всего прельщала демократическую
элиту, которая видела в ней теоретический инструмент,
подтверждающий ее глубинный страж перед массами, а та
кже обеспечивающий ее сводом правил, с помощью которых
Ле Бон и страх перед толпами
ложно было бы манипулировать массами и обуздывать их
потенциальную свирепость*."

Глава 11

Макиавелли массового общества
Все готовы признать, что "Психология толп" Ле Бона
является тем, что в наше время было бы названо бестселле
ром, а общие тиражи этой книги свидетельствуют о ней как
об одном из самых впечатляющих научных успехов всех вре
мен. Сегодня я бы мерил этот успех и положением в обществе
тех, кто читал труды Ле Бона, и последствиями этого успе
ха-Начнем с самого очевидного: "Психология толп" стала
манифестом науки, которая под разными названиями
(социальная психология, коллективная психология) продол
жает существовать до нынешнего времени. Этот факт заслу
живает пояснения, так как далеко не все единодушны в его
признании.
"Наиболее значительными работами, создавшими непосред
ственный фон, на котором строилась современная социальная
психология, - замечают два американских исследователя, -
были труды Тарда и Ле Бона во Франции*."
Имена этих двух французских ученых часто связывают
ся, но, по признанию Олпорта, очевидно, что "Психология
толп" остается наиболее значительной из всех работ, когдалибо
созданных в социальной психологии". Это - работа,
тотчас переизданная, прокомментированная, раскритикован
ная, ставшая предметом плагиата. Именно данный труд стал
основным источником вдохновения и материалом для анали
за в двух первых учебниках по социальной психологии: в
английском МакДауголла* и в американском Рана - и до
сих пор сохранил свое влияние. Я же сам принадлежу к тем
немногочисленным из наших коллег, кто берет на себя труд
оспаривать его основыR. Но считаю вместе с тем вполне умес
тным суждение двух известных американских исследовате
лей:

"Работа Ле Бона, - пишут Милграм и Точ, - все же дости
гла своей цели в социальной психологии. Книга этого автора по
чти не вызывает дискуссии, так как она просто не находит

87

Век толп
отклика в экспериментальной психологии нашего века... Однако
ведь Ле Бон предлагает нам не только дискуссию самого общего
плана, но и щедрое изобилие гипотез, полных изобретательно
сти, над которыми можно работать* "
Его роль была не меньшей и в социологии, хотя, случа
ется, об этом умалчивают. Некоторые, даже довольно повер
хностные, зондирования вызвали необычайный отклик, я бы
сказал, почти моду на предложенные Ле Боном идеи и кон
цепции, например, в Германии. Такие знаменитые мыслите
ли, как Зиммель*, Фон Визе** и Виркандт* развивали их,
уточняли и включали в свои системы.
Психология массы проникает и в процесс образования,
становясь частью университетского багажа. Тем самым была
подготовлена почва для ее внедрения в политические сферы.
Она действительно пользовалась авторитетом в науке. Более
того, она встречает отклик со стороны совершенно иного те
чения немецкой социологии - франкфуртской школы. Имя
французского психолога многократно повторяется в текстах
Адорно, Хоркхаймера. И в этом нет ничего удивительного,
поскольку массовое общество находится в центре их теорий.
Так, недавно появившийся в русле этой школы "учебник",
посвящает ему главу, где можно прочитать:
"По опыту последних десятилетий нужно заметить,
что утверждения Ле Бона подтвердились удивительнейшим
образом, по крайней мере во внешних аспектах, даже в усло
виях современной технологической цивилизации, когда можно
было бы рассчитывать на то, что массы стали более прос
вещенными**."
У нас еще будет по другим поводам случай вернуться к
отношениям франкфуртской школы и психологии масс, к
тому вниманию, которое было уделено Ле Бону и его
"знаменитому труду''**. Сейчас же я удовольствуюсь подве
дением итога. До прихода к власти Гитлера, до гибели неме
цкой социологии этот итог был ясен.
"Неоспоримо, - пишет один из самых известных ее предс
тавителей, - что Психология толп Ле Бона до сегодняшнего
времени сохранила за собой, славу классического труда, ее полу
правда встречается почти в любой социологической работе** "
Не были исключением и работы американских социоло
гов. Их число слишком велико для того, чтобы можно было
привести подходящий пример. Случай Роберта Парка, одно
го из основателей знаменитой чикагской школы, не едини88
Ле Бон и страх перед толпами
чей. Начиная с диссертационного исследования, проведенного
в Германии и посвященного непосредственно толпе, или пуб
лике, и вплоть до его последних текстов можно обнаружить
влияние Ле Бона и его "фолианта" о толпе, который
"составил эпоху"**.
Эта школа создала значительные работы о массах и кол
лективном поведении. В этой области Ле Бон пока еще приз
нается вместе с Тардом пионером. Даже при том, что многие
из тех, кто прочитал его поверхностно или знает о нем из
вторых рук и судят пренебрежительно, вынуждены признать,
что он имеет влияние**. То, что истинно для Германии и Сое
диненных Штатов, истинно и для остального мира. Чтобы в
этом убедиться, достаточно даже бегло просмотреть, напри
мер, энциклопедический труд H.Becker & A.E.Barnes Social
thought from lore to science (Dover, New York, 1961). Из него
видно, до какой степени классическим автором стал Ле Бон.

Наведя справки в некоторых книгах по истории социологии,
разумеется, опубликованных за границей, я мог бы утверж
дать, что до второй мировой войны его имя (вместе с именем
Тарда) цитируется так же часто, если не чаще, чем имя Дюркгейма,
а его идеи получают чрезвычайное распространение.
Распространение влияния психологии толп также затро
нуло соседние отрасли и послужило толчком для серии работ
в области политической науки и истории. Ее модели можно
обнаружить даже в психоанализе. Мы должны быть благода
рны Роберу Михельсу*R за труд о политических партиях, ко
торый все считают классическим. Если проанализировать его
основные положения, в них можно обнаружить синтез описа
ния форм господства, выделенных немецким социологом Ма
ксом Вебером, и психологических объяснений Ле Бона. Это
тем более очевидно, что сам автор не делает из этого тайны.
Идея трактовки политических партий в том же ключе, как
если бы речь шла просто о массах, и объяснения их эволюции
психологическими причинами - эта идея непосредственно
восходит к психологии Ле Бона.
История не могла остаться в стороне от всеобщего ув
лечения этими идеями. Я не хотел бы много распростра
няться по этому поводу, вот только одна цитата с коммен
тарием. В 1932 г., год спустя после смерти Ле Бона, по
случаю Semaine de synthese состоялось торжественное соб
рание, посвященное теме толпы. Это вполне в универси
тетском духе натянуто чтить и поминать человека, котороВек
толп
го предпочитали игнорировать, но чьи идеЬ не проигнори
ровали. Критикуя, облекая в дюркгеймовский язык, гос
подствовавший в то время, совершенно недюркгеймовские
идеи, очень знаменитый историк Жорж Лефевр оказал Ле
Бону редкостное почтение:
"Специфическое понятие толпы, - сказал он, - было вве
дено доктором Ле Боном при изучении истории Французской ре
волюции. Оно подразумевало существование проблемы, до него
почти никого не заботившей. В данном отношении заслуга это
го автора неоспорима, но не более того'*"
Беспристрастное суждение, никакой мелочности. Обна
ружить проблему, о которой раньше не подозревали, ввести
понятие в научный обиход такой почтенной и полной неожи
данностей науки, как история - не такая уж незначительная
заслуга. Со своей стороны Жорж Лефевр отдал Ле Бону еще
большую дань уважения, сказав "более того" и положив по
нятие толпы в основу своих собственных исследований и ана
лиза существующих документов. Это следует из работы, ос
тающейся единственной в своем роде - Великий страх 1789
года (Париж, А.Колэн, 1932), в которой он перебрасывает
мост между психологией толп и историей.
По логике вещей, я, прежде всего, должен был бы оста
новиться на том, что именно психоанализ почерпнул из пси
хологии толп, что развил и что является основным. Но, пос
кольку значительная часть этой книги посвящена Фрейду, я
ограничусь тем, что напомню суждения, схватывающие, и
очень точно, самое главное:
"Метод книги Фрейда, - пишет Адорно по поводу Массо
вой психологии и анализа человеческом "Я", - состоит в ди
намической интарпретации описания Ле Боном духа массы*'*"
В этом прослеживании идей не хотелось бы забыть о
Юнге. Его идея коллективного бессознательно находится в
первом ряду тех идей, к которым французский психолог ин
туитивно пришел, которыми пользовался и злоупотреблял.
Здесь я еще раз предоставляю слово историку:
"Нет, кажется, области, в которой бы между Фрейдом и
Юнгам было такое согласие, как в вопросах массовой психоло
гии. Оба они принимают классическое описание массы Гюстава
Ле Бона и соглашаются в том, что индивид в массе опускается
на более примитивный интеллектуальный и эмоциональный
уровень*'."

Ле Бон и страх перед толпами
Напоминание об этих преемственных связях, эти беглые
сравнения дают, нужно признать, весьма неполную картину
воздействия на культуру в целом вне рамок науки как тако
вой. Одна из тенденций культуры нашего века может быть
определена и так:
пронизанная дарвинистской биологией и вагнеровской
эстетикой, расизмом Гобино и психологией Ле Бона, прокляти
ями Бодлера, мрачными пророчествами Ницше и Достоевского, а
позднее философией Бергсона и психоанализом Фрейда**."
Конечно, компания не слишком жизнерадостная, но в
нее по крайней мере попали немногие. Нравится нам это или
нет, Ле Бон в ней фигурирует. Данный факт говорит больше,
чем все свидетельства об исключительной значимости этого
труда, его огромном резонансе. Это дает понять, что вовсе не
стоит воспринимать его как бедного родственника в огромной
семье психологов и социологов. Его прочитали все, но никто
не спешит признаться в этом. От него отрекаются, используя
его тексты без малейшего стыда, как наследники кузена Пен
са растрачивали и уничтожали не принадлежащие им колле
кции, чтобы изъять из них монеты. Для имеющихся у меня
документальных свидетельств в защиту Ле Бона не хватило
бы и целого тома.
Множество странностей обескураживает современного
читателя в текстах Ле Бона. Но его предвидение нас просто
изумляет. Им была предвосхищена вся психологическая и
политическая эволюция нашего века. Вкладывая столько
страсти в свои рассуждения и предсказания, он явно видел
себя в роли Макиавелли массовых обществ и призывал обра
титься к трудам своего прославленного предшественника с
новых позиций:
"Большая часть правил, относящихся к искусству управ
лять людьми, - пишет он в 1910 г., - которым учил Макиа
велли, долгое время были невостребованными и четыре века не
коснулись праха этого великого покойника, никто не сделал по
пытки продолжить его дело**."
Он, со своей стороны, пытается это сделать и, рассчиты
вая на успех, обращается к государственным деятелям, руко
водителям партии, государям современной эпохи как к своим
прямым или косвенным ученикам. И у него не было недоста
тка в учениках. Используя наставления на уровне здравого
Дек толп.
политического смысла, изречения Робеспьера и особенно На
полеона в психологическом обрамлении, Ле Бон ломает ин
теллектуальные преграды, рушит запреты либерального и
индивидуалистического мышления. Он позволяет государст
венным деятелям подходить к жизни масс, используя неожи
данные уловки и разрешая им вести себя как вожди. По пра
вде сказать, это происходило в основном по отношению к
новым партиям и деятелям, которые с рвением новообращен
ных принимали его идеи и упражнялись в парафразировании
его книг. По меньшей мере, они должны были принимать их
в расчет и определять свое к ним отношение.
Социалистические движения и рабочие партии первыми
столкнулись с проблемой масс. Их политика основывалась на
постулате рациональности совершенно так же, как и полити
ка либеральных движений буржуазных партий. Их общая
философская позиция заставляет тех и других считать, что
поведение людей зависит от осознания ими своих интересов и
общих целей.
Однако основные положения Ле Бона поражают социа
листов-теоретиков тем, что идут абсолютно вразрез с их ус
тановками. Особенно его настойчивость по поводу иррацио
нальных факторов, решающей роли неорганизованных,
аморфных масс и их глубоко консервативного характера:

"История учит нас, - пишет он, - что толпы чрезвычай
но консервативны, несмотря на их внешне революционные по
буждения, они всегда возвращаются к тому, что разрушили** "
Живее всех на эти утверждения прореагировал Жорж
Сорель, автор знаменитых "Размышлений о жестокости".
Его отзыв о работе по психологии толп**, в целом вполне по
ложительный, опровергает суждение об их консерватизме,
особенно в классовых обществах, и указывает на недостаток
социологического основания этой психологии. Эти критичес
кие высказывания не мешали ему годами следовать Ле Бо
ну*R и вторить его теории. Идея о том, что какой-нибудь мо
щно действующий миф, пусть даже иррациональный,
необходим для того, чтобы рабочий класс стал революцион
ным, является тому подтверждением. Так, при посредстве
Сореля, концепции которого имели огромное влияние на по
литику того времени, психология толп проникает почти всю
ду. Ее отголоски можно найти даже у коммуниста Грамши,
который прочел работы Сореля и Михельса - двух ученых, в
Ле Бон и страх перед толпами
наибольшей степени ассимилировавших, каждый в духе собс
твенного дарования, концепции Ле Бона.
Они оказались прямо в центре дебатов, всколыхнувших
немецкую социал-демократическую партию. До советской ре
волюции эта партия служила моделью для всех рабочих пар
тий. Вот и дебатировавшийся вопрос: каковы должны быть
отношения между сознательной и организованной классовой
партией и неорганизованной массой, чернью, люмпеном,
"улицей"? Французский психолог с полной очевидностью
привлек внимание ко все возрастающей значимости послед
ней. Знаменитый немецкий теоретик Карл Каутский призна
вал важность этой эволюции:
"Стало ясно как день, - пишет он, - что политические и
экономические битвы нашего времени во все более возрастаю
щей степени становятся массовыми действиями**."
В то же время он опровергает объяснение феноменов то
лпы через внушение и причины в основном психологического
свойства. Это, впрочем, не мешает ему принимать, хотя, пра
вда, несколько пренебрежительно и с трудом, теорию Ле Бо
на. К каким бы общественным классам они ни принадлежа
ли, толпы остаются одними и теми же: непредсказуемыми,
разрушительными и, по крайней мере отчасти, консерватив
ными. Так, приводя пример еврейских погромов, линчевания
негров, он заключает:
"Очевидно, что массовые акции не всегда служат делу прог
ресса. То, что разрушает масса, не всегда являатся самыми ро
ковыми препятствиями прогресса. Там, где она одерживала по
беды, она настолько же отличалась реакционностью, насколько
и революционностью**."
Один из его противников, Паннекок, даже с горячностью
упрекает его в приписывании толпам какой-то собственной
динамики, не связанной с определенным историческим пери
одом и независимой от их классовой сущности. Проще гово
ря, в игнорировании пролетарского или буржуазного состава
толпы. Для него здесь речь идет лишь об эпифеномене, кото
рый рабочие партии не должны были бы всерьез принимать
во внимание.
"Перед лицом этого фундаментального (классового) раз
личия, - утверждеает он, - нельзя не придавать значения
контрасту между массами организованными и неорганизо
ванными - ведь вовлеченность и опыт создают значитель
ную разницу при равной предрасположенности у членов рабо93
Век толп
чего класса, но эта предрасположенность тем не менее ос
тается вторичной**."

Насколько мне известно, эти дебаты так ничем и не за
вершились. Ни одна из противоположных сторон не предло
жила какой-то новой точки зрения или новой тактики по от
ношению к неорганизованным городским массам.
Я слишком кратко остановился на этом важном эпизоде.
Однако он дает представление об отголосках психологии толп
на довольно коротком промежутке времени. За неимением
необходимых исторических работ нет возможности опреде
лить вес и значение психологии толп для социалистического
и революционного лагеря. Я подозреваю, что этот вес не был
таким уж большим, чтобы открыть глаза демократам всяких
ориентаций, когда откровенно деспотические режимы, и в
первую очередь фашизм, воцарились на сцене современной
истории при восторженной поддержке толп. Они были нас
только убеждены в невозможности добиться победы таким
"примитивным" способом, что их просто, так сказать, не за
мечали.
Итальянский писатель Силене об этом свидетельствует:
нельзя замалчивать тот факт, что социалисты, сосре
доточившись на классовой борьбе и на традиционной политике,
были удивлены варварским нашествием фашизма. Они не по
няли причин и следствий их лозунгов и их символов, таких нео
бычных и странных, и тем более не могли себе представить,
каким образом столь примитивное движение могло прийти к
власти над такой сложно организованной машиной, как совре
менное государство, и удержать эту власть. Социалисты не
были готовы понять действенность фашистской пропаганды,
так как их доктрина была сформулировна Марксом и Энгельсом
в предшествующем веке и с тех пор не продвинулась вперед.
Маркс не мог ни предвосхитить открытий современной психо
логии, ни предвидеть форм и политических следствий этой
массовой цивилизации*"
Немецкие социалисты оказались точно в таком же по
ложении* * .
Все склонны принимать возможное за невозможное
вплоть до того момента, когда оно происходит: отсюда войны
и научные открытия. Близорукость социалистов (и коммуни
стов) отрезала их, и в сходных обстоятельствах это повторит
ся, от рабочих масс, даже если бы они за них голосовали. Это
очень правдоподобно**. Когда водная масса не имеет достато
чной глубины, она не может поддерживать огромный ко94
Ле Бон и страх перед толпами
рабль. Когда человеческая масса не взволнована, она не мо
жет жить великой идеей. Это имена то, что случилось.
Труды Ле Бона были переведены на все языки, в час
тности, "Психология толп" на арабский министром юсти
ции, а на японский - министром иностранных дел. Пре
зидент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт числился
среди усердных читателей Ле Бона и стремился с ним
встретиться в 1914 г.*. А другой глава государства, Арту
ра Алессандри, в 1924 г. писал: "Если вам однажды предс
тавится случай познакомиться с Гюставом Ле Боном, ска
жите ему что президент Республики Чили является его
горячим поклонником. Я питаю себя его произведениями".
Вот, что заставляет присмотреться и задуматься. Сейчас,
по прошествии времени, можно утверждать, что психоло
гия толп и идеи Ле Бона являются одной из господствую
щих интеллектуальных сил Третьей Республики, которые
дают нам к ней ключ. Заметим, что их проникновение в
мир политики происходит через посредничество тех, кто
хорошо знаком с этими доктринами и следует советам их
автора. Аристид Бриан с самого начала фигурирует среди
тех, кто посещает и слушает Ле Бона**. Лун Барту знаком
с ним и заявляет: "Я считаю доктора Ле Бона одним из
самых оригинальных умов нашего времени" (La Liberte, 31
мая 1931 г.). Раймон Пуанкаре без колебаний вспоминает
его имя в своих публичных выступлениях. Затем Клемансо.

В предисловии к своей книге "Франция перед Германи
ей", появившейся в разгар войны, он упоминает единст
венного из живых авторов: Ле Бона**. К этому далеко не
полному списку я добавил бы, наконец, Эррио: "Я питаю к
доктору Гюставу Ле Бону,- пишет он в 1931 г., - самое
горячее, искреннее и осознанное восхищение. Я считаю его
одним из самых широких и проницательных умов". Но
ведь эти пятеро людей держали в руках власть. Они фор
мировали Республику. Их заявления, судя по разным
другим признакам, свидетельствуют, что проникновение, о
котором я говорил, было действительно реальным.
Психология толп глубоко проникла в различные сфе
ры, начиная с военной. Ее изучают в армиях по всему ми
ру. Мало-помалу она становится составной частью их дея
тельности и доктрин. В начале нынешнего века теория Ле
Бона изучалась в Военной школе, в частности, генералами
Боналем и Малюй. Некоторые открыто объявляли себя его

95

Дек толп
последователями, как, например, генерал Манжен. Можно
утверждать, что идеями Ле Бона были вдохновлены неко
торые военачальники, Фош*R в первую очередь. Видимо,
они восхищались его пониманием власти вождя, опираю
щейся на непосредственную волю нации. Они должны бы
ли бы одобрительно относиться также к его критике демо
кратии, правящей вяло, у которой расходятся слово и
дело, и смиряющейся с поражением, лишь бы не вступать
в бой. После краха 1870 г. одна только речь об этом вызы
вала одобрительное внимание. А поскольку эти речи шли
от имени науки, им склонны были верить. Во время же
войны 1914-1918 гг. к Ле Бону действительно обращались
в нескольких случаях, и он подготовил документы для по
литических и военных руководителей.
В его психологию тем более верили, так как она предла
гала свой метод мобилизации людей, усиления дисциплины
войск, то есть именно то важное и нестабильное, что каждый
дальновидный военный стремится сохранять и упрочивать.
Нужно было обладать гением генерала Де Гопля, чтобы вы
нести этот сгусток идей за рамки военных школ и придать им
систематизированную форму на политической арене. Он, не
сомненно, придал им определенный стиль, особое величие,
воспользовался ими в час опасности, чтобы возродить миф о
Франции и внушить французам патриотический настрой. До
лжен заметить со всей определенностью, что идеи Ле Бона
дают нам еще один ключ, на сей раз к пониманию Пятой Ре
спублики. Он предвидел эту формулу: объединяющий прези
дент и соглашающийся парламент. С 1925 г. он ее утвержда
ет в своих терминах:
"Наиболее вероятная форма (правления), несомненно, бу
дет состоять в автократической власти премьер-министров,
пользующихся, как это было в случае господина Ллойд Джорджа
в Англии и господина Пуанкаре во Франции, практически абсо
лютной властью. Трудность состоит в том, чтобы найти ме
ханизм, позволяющий добиться того, чтобы премьер-министры
были, как в Соединенных Штатах, независимы от парламент
ских решений**."
Известно, что генерал Де Голль одержал победу в труд
ной ситуации благодаря открытию этого механизма. Он даже
сделал больше - совершенно осознанно воплотил в себе
именно такого лидера, каким его рисовал Ле Бон. К тому же
он сумел приспособить это видение к условиям демократии и
к особенностям французских масс*R. Доказательство тому -
"Острие шпаги"**. В ней мы находим собрание афоризмов Ле

96

Ле Бон и стирая перед толпами.
Бона, особенно тех, в которых говорится о природе масс и за
вораживающей силе вождя. М-Мацони заметил это заимство
вание:

"Генерал Де Голль воспринял эту идею (вождя) слово в сло
во. Будучи совершенно обесславленным, Ле Бон был основатель
но ограбление."
Однако раньше других ограбили Ле Бона еще два вели
ких человека. Они привели в исполнение его принципы и с
чрезвычайной скрупулезностью отработали их применение.
Это - Муссолини и Гитлер. Заметим интересную деталь:
представления об этой теории проникают в Италию в основ
ном по каналам революционных социалистических изданий.
Взглянув на истоки фашизма, вы увидите, что в них эти
представления тоже занимают значительное место.
"Там (у Муссолини) идеи Парето, Маски, Сором, Михельса,
Ле Бона и Коррадини должны были найти, свое выражение. Это
были критические идеи для его социальной теории и начинаю
щейся политической деятельности. Это были идеи, которые
должны были, составить первые доктринерские формулировки
фашизма и завершиться оформлением первой рациональной
доктрины первого тоталитарного национализма, заявленного
нашим временем**."
Если допустить, что Сорель и Михельс были вдохновле
ны идеями французского психолога, а Парето также многое у
него позаимствовал, из этого следует, что каждый из его тек
стов имел двойника в итальянской контрреволюции. Во вся
ком случае Муссолини признавал этого автора и относился к
нему с теплотой. Вот что он заявляет в 1932 г., вероятно, с
некоторой долей преувеличения:
"При всем том, с философской точки зрения, я мог бы вам
сказать, что я являюсь одним из наиболее горячих приверженцев
вашего знаменитого Гюстава Ле Бона, о смерти которого я не
могу не сожалеть. Я целиком прочитал его грандиозные и глубо
кие труды: его "Психологию толп" и "Психологию нового време
ни", два произведения, к которым я, вместе с его Трактатом о
политической психологии часто обращаюсь. На строительст
во нынешнего режима в Италии меня вдохновляют некоторые
содержащиеся в них принципы**."
Вот слова, которые должны были удовлетворить гордость
старца. И на это свидетельство признания, исходившее с ро
дины Макиавелли, он ответил компрометирующей его благо
дарностью. Поистине еще было достаточно учтивости и фор97
Дек галдя
мул вежливости в предчверии этих двух самых мрачных в
истории десятилетий. В то время еще не знали, что концент
рация массы завершится массовыми концентрационными ла
герями.
Но тот, кто наиболее методично, с чисто немецким при
лежанием следовал Ле Бону, приходит к власти уже после его
смерти: это Адольф Гитлер. Его "Майн кампф" отличается не
только глубокой внутренней связью с рассуждениями фран
цузского психолога, но и утратой стиля, возвышенности це
лей и слога. С полным основанием замечали, что это произве
дение и сами декларации Гитлера, предназначенные для
воздействия на массы, "читаются как дешевое копирование
Ле Бон*".
Эта долговременная связь позволяет думать, что Ле Бон
сыграл куда более значительную роль, чем могло бы пока
заться на первый взгляд. Одно из немецких исторических ис
следований, действительно, убеждает нас в том, что
"теория Ле Бона, бесконечна подвергавшаяся критике и
противопоставлявшаяся действительности, ему (Гитлеру)
придала уверенности для овладения категориями истинно рево
люционного мышления (...). Ле Бон единственный дал ему воз
можность осознать то, что необходимо для, революционного
противодействия, Ле Бон обеспечил ему базовые принципы воз
действия на массы**."

Без сомнения, эти утверждения, взятые отдельно, долж
ны были бы восприниматься критически, так как будущего
диктатора вдохновляли другие интеллектуальные и полити
ческие доктрины. Но, по-видимому, и в них есть большая
доля правды. Если Гитлер превратил идеи Ле Бона в клише,
то он и усилил доверие к их научной значимости. Будучи хи
троумным ловкачом по части человеческих душ, он претво
рил эти идеи в жизнь. Таким образом,
"не так трудно установить основные источники идей Ги
тлера в области пропаганды, выдвинутых им в "Майи Кампф":
это - "Психология толп" Ле Бона и "Групповое Я" Мак Дауголла.
Некоторые компетентные и заслуживающие доверия
свидетели утверждают, что он неплохо знал обе эти книги.
Многие формулировки в "Майи кампф" убедительно доказыва
ют, что Гитлер не только прочитал Ле Бона и Мак Дауголла,
но и хранил их теории в памяти, логически приспосабливая их
к обстоятельствам своего времени**"
А если бы нам требовалось дополнительно в этом удосто
вериться, то это подтвердил бы гитлеровский министр пропа98
Ле Бон и страх перед толпами
Ганди, чудовищный Геббельс. Подневольный служака, он в
своих теориях и практике следовал первоисточнику, своему
хозяину. Он изучил "Психологию толп" и проникся ее полу
правдами. Он резюмировал их, парафразировал, до конца
жизни методично внушал их своему окружению. Один из его
помощников отмечает в своем личном дневнике: "Геббельс
считает, что никто со времен Ле Бона не понял духа масс
так, как он".
В тоталитарном государстве то, как думает великий,
становится Евангельским словом для сотни миллионов обык
новенных людей. Один американский автор заметил, что поч
ти вся нацистская пропаганда - одна из наиболее эффектив
ных, которым подвергался мир - вместе с подкрепляющей
ее политической теорией является воплощением на практике
тезисов Ле Бона*R, и в это охотно верится.
Это не какое-то частное суждение или слишком сильное
преувеличение. Большинство историков, изучавших эволю
цию этого тоталитарного режима, упоминают его имя по тому
или иному поводу и в деталях анализируют его влияние**.
Вот как это резюмирует американский историк Масса:
"Фашисты и шпионил-социалисты являются не кем ины
ми, как последними представителями движений, породивших
такие теории человека, как теория Ле Бона. Было бы много
приятнее трактовать политику новейшего времени как неуда
чу. Но, если вспомнить ее историю в достаточно далекой перс
пективе, нам это не удастся**."
По моему мнению, концепцией, которая более всего
сближается с концепцией Ле Бона, мы также обязаны Ша
рлю Де Голлю. Всей душой преданный демократии, приве
рженец республиканских свобод, разочарованный, что
Франция - это не Англия, Англия правых убеждений, ав
тор "Психологии толп" мечтал, как все представители его
класса и остальные, о власти, которая была бы стабиль
ной, не будучи авторитарной*R. История, однако, распоря
дилась иначе. Правда, изрядное число демократов вдохно
влялись его книгами и заимствовали то тут, то там его
идеи. Но именно диктаторы цезаристского толка поняли
его рекомендации буквально и превратили их в жесткие
рабочие правила. Мне могут возразить, что они черпали
приемы господства над людьми в мудрости тысячелетий,
не испытывая необходимости обращаться к Ле БонуR". Во
зможно, но именно ему в то время было дано преобразо
вать эту мудрость в систему и облечь ее в формулы, полу99
Век толп

чившие признание. Именно в этом смысле я без колебаний
утверждаю, что здесь он был первооткрывателем. Первоот
крывателем, который, как и многие подобно ему, не подо
зревал о масштабах своего открытия, о его взрывной силе.
У читателя, возможно, сложится впечатление, что я
утрирую некоторые детали, кое-что преувеличиваю, а
многое обхожу молчанием. Но эта работа и не мыслилась,
как безусловная и окончательная. Если мы оглянемся на
зад, то увидим, что, с одной стороны, гипотезы Ле Бона по
поводу масс переделывались, модифицировались, смеши
вались с другими, рассеивались, пока не стали общим дос
тоянием психологии, социологии, и все это на протяжении
одного века. Немногие исследователи удостоились таких
привилегий, хотя те, кому удалось воспользоваться ими,
делают вид, что забыли об этом карьере, об этом руднике,
из которого они добывали свое богатство.
С другой стороны, несмотря на прямо противополож
ные политические приложения Ле Бона, метод, который
он проповедовал и умело выстроил, стал составной частью
нашей жизни. Взять хотя бы пропаганду. То, что он пред
сказал, в этой области прежде всего, проявило себя очень
наглядно. Всякому, кто наблюдает массовое общество, сра
зу бросается в глаза, что любое правительство, демократи
ческое или автократическое, держится у власти благодаря
пропагандистской машине, работающей с невиданным ра
нее размахом. До сих пор только Церковь в иные периоды
истории добивалась таких результатов. Соединить средства
внушения или воздействия с политикой и возможностями
средств коммуникации, научиться смешивать личности и
классы в одну массу - вот в чем абсолютная новизна эпо
хи, у истоков которой стоял французский психолог. Имен
но он систематизировал их и придал им научную форму:
"Данное Лс Боном описание способов действия лидера, -
пишет Рейнволд в своем исследовании по психологии масс, -
имело влияние на современную пропаганду, ориентированную на
толпы, и в значительной степени определило ее успехи**."
Бесспорно, все то, что было открыто и использовано
относительно воздействия на общественное мнение и ком
муникации (включая, разумеется, рекламу), обнаруживает
здесь свои корни, не очень изменившиеся с тех пор*. Раз
ве что можно заметить прогрессирующее сближение приеЛе
Бон и страх перед толпами
Mob, становящихся единообразными и стандартными в
масштабах всего мира, как, скажем, общие для всех теле
видение или кока-кола. Наукам об обществе часто ставили
в вину их малую практическую значимость. Они, увы, не
могут влиять на течение общественной жизни. Но эти не
достатки, как мы убедились, не свойственны психологии
толп. Она с самого начала повлияла на ход истории, стала
необходимой - не лучше атомной бомбы! - причем по
степени же своей необходимости превзошла большинство
известных теорий. Те некоторое факты о трудах Ле Бона,
которые я напомнил, неоспоримо доказывают это.

Глава Ill

Четыре причины умалчивания
Долг исследователя - смотреть в лицо досадным фактам
и воспроизводить ситуацию такой, какая она есть. Я предви
жу ваш вопрос. Вы спросите меня: если он имел такую зна
чимость, как могло произойти, что так мало было известно и
о Ле Боне, и о психологии масс в целом? Почему, наконец,
его произведениями пренебрегали, а то и создавали им дур
ную славу? В мои намерения не входит ни приходить на по
мощь его идеям, ни исправлять положение дел - они в этом
почти не нуждаются. Но мне хотелось бы показать, в чем,
по-моему, состоят причины умалчивания.
Первая - посредственность его книг. В большинстве
своем это тексты на потребу дня, будоражащие воображение
читателя, преследующие цель понравиться ему, сказать то,
что он желает слышать. Чтобы завоевать широкую публику,
нужно уметь кратко, в двух словах, обрисовать, объяснить и
подвести итог. То есть идти на риск, в том числе и на риск
быть поверхностным. Назовем вещи своими именами: Ле Вон
обладал талантом делать открытия, но ему не всегда удава
лось их разрабатывать. Его суждения слишком пристрастны,
наблюдения бедны. Все это не очень глубоко. Трудно читать
его хлесткие суждения о массах, революции, рабочем классе,
не испытывая досадного недоумения перед этой лавиной пре
драссудков и озлобленности по отношению к тому, что в ка
ком-то смысле его самого гипнотизируетR*.

Вторая причина более деликатного свойства. По своему
социальному происхождению Ле Бон принадлежал к буржуа
зно-либеральной традиции и, таким образом, он в своих ис
следованиях настроен против революции, социализма и слаВек
толп
бостей парламентской системы, выражаясь при этом языком
сырым, шероховатым, неотточенным. Сегодня все измени
лось. То, что в начале века представлялось неясной возмож
ностью, стало очевидной реальностью. Та же самая традиция
должна смело встречаться лицом к лицу с теми же самыми
проблемами, поставленными революцией, социализмом и так
далее, но в гораздо более экуменическом ключе и тегга иосе.
Она оттесняет Ле Бонов и Тардов и замещает их более дипло
матичными профессорами: Веберами, Дюркгеймами, Парсонами,
Скиннерами, говоря только об умерших и не беспокоя
живых. Аналогичные выводы они просто облачают в более
рафинированную форму. Их наука более приглажена и, на
зывая вещи своими именами, более идеологизирована.
В любом случае она более приемлема для интеллигентс
кой и университетской среды, имеющей левую ориентацию, в
стране, где власть всегда оставалась в руках правых и центра.
Эта среда продолжила развитие идей и самих общественных
наук, не возвращаясь к скомпроментировавшим себя вопро
сам. Что касается Ле Бона, то его сразу же исключили из
этой среды. Как будто его и не было.
"В первую очередь он сам противостоял французской униве
рситетской организации, которая никогда не признала авто
ритетной ни одну из его амбициозных научных работ, за иск
лючением "Психологии толп": ее постигла участь
замалчивания**."
Третья причина заключается в том, что любые партии,
средства массовой информации, так же как и специалисты в
области рекламы или пропаганды, используют его принципы,
я бы сказал, его рецепты и трюки. Однако никто не собирает
ся в этом признаваться, поскольку в этом случае весь пропа
гандистский инструментарий разных партий, дефиле руково
дителей на телевизионных экранах, зондирования
общественного мнения предстанут тем, что они есть на самом
деле: элементами массовой стратегии, базирующейся на ир
рациональности. О массах охотно рассуждали бы как о нера
зумных, но нельзя: ведь им внушают как раз обратное.
Впрочем, психология и политика существуют отдельно
одна от другой. На разные голоса кричат о том, что первая не
слишком важна для второй. Проясним этот момент. Разуме
ется, есть политика, для которой психологии не существует,
точно так же, как есть психология, для которой не существу
ет политики. Тогда как политика, являющаяся психологией,
и психология, являющаяся политикой, беспокоят одновре
менно и защитников классической концепции революции и

102

Ле Бон и страх перед толпами
демократии, и защитников чистой науки. И беспокоит Ле
Бон, соединивший то, что все предпочитали разводить. Он
поставил нас перед лицом фактов, с которыми трудно ми
риться. Об этом свидетельствует знаменитый немецкий эко
номист Шумпетер:
"Значимость иррациональных элементов а политике мо
жет всегда связываться с именем Гюстава Ле Бона, основате
ля, по крайней мере первого теоретика, психологии толп. Подче
ркивал, хотя и с некоторым преувеличением, реалии
человеческого поведения, в условиях массовых скоплений автор
поставил нас перед лицом зловещих явлений, о которых каж
дый знал, но которым никто не желал смотреть в лицо, и тем
самым нанес серьезный удар по тай концепции человеческой
природы, на которой зиждется классическая доктрина демок
ратии и демократическая легенда о революциях** "

Наконец, четвертую причину мы находим в его полити
ческом влиянии. Его идеи, рожденные во Франции, были пе
реняты фашистской идеологией и практикой. Разумеется, их
систематически применяли для завоевания власти почти пов
сюду. Но в Германии и в Италии, и только там, его призна
вали безоговорочно. Таким образом, все проясняется. Если вы
спросите, почему Ле Бона следует игнорировать, вам ответят:
"Ведь это фашист". Вот так! Если бы желали предать ауто
дафе без огня и пламени книги, проповедующие идеи, анало
гичные его идеям, то нужно было бы к ним добавить произ
ведения, например, Фрейда и Макса Вебера*. Все, что
направлено против последнего, в равной мере может быть вы
двинуто и против Ле Бона. За исключением того, что ему вы
пала незавидная честь быть прочтенным Муссолини и Гитле
ром. Флобер об этом говорил: "Почести бесчестят". Они
также и предают забвению.
Нет ничего более естественного в этих обстоятельствах,
чем осудить создателя психологии толп. Даже если мы знаем
из его произведений, что он предпочитал муки демократии
безмятежности диктатур. Ратуя за первую, он видел во вто
рой лишь крайнее средство. По его мнению, любая диктатура
отвечает требованиям кризисной ситуации и должна исчезать
вместе с самим кризисом: "Их полезность преходяща, их
власть должна быть недолговечной''**. Продлеваемые и под
держиваемые сверх необходимого, они приводят любое об
щество к двум смертельным опасностям: размыванию ценно
стей и падению нравов. Он тем самым предостерегал
французов, на протяжении века уже испытывавших на себе
Дек толп.
власть двух Наполеонов, против искушений и риска новой
диктатуры. В конечном счете он желал сохранить свободы во
Франции, для которой единственная революция закрыла бы
путь другим. Он безапелляционно осуждает любые формы
диктатуры, включая ту, которую ему вменяют в вину: фа
шистскую диктатуру*R. Так что наклеенный ему ярлык был,
мягко говоря, предельно неточным. Признаюсь, я бы не рис
кнул нарушить это молчание, если бы не обнаружил, что оно
существовало только во Франции. Немецкие мыслители пер
вой величины, убежденные антифашисты Брех, Шумпетер,
Адорно, не стесняясь обращались к Ле Бону, чтобы уяснить
явление тоталитаризма и бороться с ним. Адорно идет дальше
и разоблачает идею об исключительной связи психологии
толп с фашизмом как просто слишком удобный предлог:
"Почему же, - задается он вопросом, - прикладная психо
логия групп, которую мы здесь обсуждаем, более специфична для
фашизма, чем большинство других течений, исследующих сред
ства массовой поддержки? ни Фрейд, ни Ле Бон не предпола
гали подобного отличия. Они говорили о толпах "как таковых",
не делая различий между политическими целями вовлеченных
групп*."
Как человек не может избавиться от своей тени, так и
все поколение может постигать идеи и судить о них, только
соотнося их со своими идеями и собственным опытомR*. А по
следние толкают нас к остракизму по отношению к Ле Бону
и к психологии масс в целом. Мне нужно было показать
здесь причины этого, очистив их от всего необоснованного. Я
не стремился их обсуждать прежде оговорок, которые я раз
деляю. На этом моя роль биографа заканчивается.

Глава IV

Открытие толп
Когда массы обнаружили себя почти повсюду в Европе,
угрожая социальной системе, возник вопрос: так что же такое
толпа? На него были даны три ответа, в такой же степени не
полные, как и универсальные. Вот они:
- Толпы представляют собой скопления людей, кото
рые объединяются вне учреждений и вопреки им на времен
ных основаниях. Одним словом, толпы асоциальны и асоци104

Ле Бон и страх перед толпами
альным образом сформированы. Они являются результатом
временного или непрерывного разложения групп или клас
сов. Рабочий или любой наемный работник, покидающий ма
стерскую или контору, чтобы вернуться к себе домой, к своей
семье, на час или два ускользает из обычных рамок общества.
Он находится на улице или в метро как частичка кишащей
многочисленной толпы. Как прогуливающийся или зевака он
притягивается скоплением людей и растворяется в бурных
утехах. Бодлер в "Парижском Сплине" описал это как
"искусство":
"Прогуливающегося человека, одинокого и задумчивого, при
тягивает необычное упоение этого всеобщего единения. Тот,
кто легко присоединяется к толпе, понимает лихорадочный во
сторг, который никогда не будет доступен ни эгоисту, закры
тому, как сундук, ни лентяю, сидящему в своей раковине, как
моллюск** "
Толпа еще соответствует понятиям "чернь", "сброд",
"люмпенпролетариит", короче говоря, тому, что во все вре
мена называлось плебсом. Это мужчины и женщины, не
принадлежащие к определенным общественным группам,
существующие за границами социальной структуры, оттес
ненные в гетто или предместья, без определенных занятий и
целей, живущие вне закона и обычаев.R* По крайней мере,
предполагается, что это так. Тогда толпа представляет собой
груду разрозненных социальных элементов, отбросов общест
ва, выметенных за пределы социума и поэтому враждебных
саду. Она, следовательно, не является для социолога ни само
бытным феноменом, ни феноменом значительным или новым,
- это просто эпифеномен. Она даже не предмет науки. На
нее смотрят как на некое повреждение, случившееся в ре
зультате нарушения естественного хода вещей. Общество яв
ляет собой порядок, а толпа - это беспорядок и в конечном
счете явление скорее коллективное, чем социальное.
- Толпы безумны, таков второй ответ. Цепкая, как
плющ, эта, так сказать, истина передается из поколения в
поколение. "Craze", говорят англичане, чтобы описать то сос
тояние обожания, в котором пребывает толпа поклонников
популярного певца - обезумевшие фены, или восторг тысяч
зрителей на стадионе, которые вскакивают, как один, разма
хивая флажками и плакатами, когда их футбольная команда
забивает гол. Безумие и в беспорядочном движении масс,
желающих видеть знаменитую личность, и в толпе, броса
ющейся на человека, чтобы его линчевать, выносящей ему
Век толп
приговор, не убедившись в его вине. Это массовые нашест
вия верующих в места, где совершится чудо: в Лурд или в
Фатиму.
Бесчисленные легенды и книги, озаглавленные, напри
мер, "Необычайные народные заблуждения и безумие гаолпы''*,
полные колоритных деталей, описывают безграничный
восторг или безудержную панику народных масс, облетают
континенты, бичуя или воспевая. Фанатично преданные ре
лигии или какой-то личности, они следуют за ними, как ев
реи за своим ложным мессией, христиане за своими фанатич
ными монахами, вплоть до катастрофы. Следуя своему
капризу, они сегодня сжигают то, чему вчера поклонялись.
Они беспрестанно меняют свои убеждения и превращают со
бытия исторического значения в причудливый карнавал или
в кровавую бойню, смотря по обстоятельствам.
Живописные толпы, толпы экстравагантные, они всегда
порождали воодушевление и будоражили воображение свиде
телей, чудом оставшихся трезвомыслящими. Они описывают
их подвиги то как витание в облаках корабля дураков, то как
бесчинства банды преступников. Рассказы достигают дантовских
масштабов, когда их авторы подробно описывают вам,
"кок если бы вы там были", огромные колонны десятков и
сотен тысяч людей, крестоносцев или средневековых ерети
ков, которые, связанные общей иллюзией, покидают семьи,
свое добро, очаги и, невзирая на свою веру, без малейших ко
лебаний и угрызений совести предаются страшнейшим раз
рушениям, чудовищной резне. Если эта их вера угасает, они
следуют другой и с тем же упорством устремляются к новой
иллюзии. Они приносят ей такие же невероятные жертвы и
совершают в угоду ей такие же жестокие преступления.

В сознании рассказчиков, как и в сознании читателей,
приступы, происходящие с толпой, выглядят как приступы
безумия, которые подпитывают мрачные видения, приподни
мают завесу над потаенной стороной человеческой натуры и
высвобождают ее, выставляя напоказ. Их нрав выходит за
пределы общепринятого, это нрав исступленный, патологиче
ский, очаровывающий, так как, по словам Клоделя, "порядок
- это наслаждение разума, а беспорядок - это лихорадка
воображения". Впрочем, если не считать этой зрелищной сто
роны, можно было бы сказать, что толпы не представляют
никакого интереса. У них нет ничего, кроме иллюзорности
видений, и они по-настоящему не оказывают влияния на ход
истории.
Ле Док и страх перед толпами
- Третий ответ выглядит отягощающей добавкой к
двум первым: толпы преступны. Будучи сбродом и жульем,
они состоят из людей разгневанных, которые нападают, ос
корбляют и громят все подряд. Это воплощение беспричин
ной, разнузданной жестокости, стихийного бушевания массы,
несанкционированно собравшейся вместе. Действия против
личности, грабежи - все это в ее духе. Она противодействует
властям и абсолютно не признает законов. К концу девятнад
цатого века толпы все более множатся. Их непредсказуемые
действия тревожат власти. Именно тогда начинают усиленно
говорить о "преступных толпах", об этих объединенных
коллективных преступниках, которые угрожают безопасности
государства и причиняют беспокойство гражданам. Невозмо
жность их схватить, покарать, возложить на конкретного че
ловека ответственность за их действия в целом приводит в
замешательство юристов и делает произвольным всякий за
кон, который следовало бы к ним применить. Большее, что
можно сделать - это остановить нескольких случайных лю
дей, просто статистов или же невинных свидетелей, так же
отличающихся от этого разъяренного чудовища, как тихая
волна от бушующего шторма.
И неслучайно, что среди первых, кто взялся объяснить
поведение толп, фигурирует Ломброзо, чья теория врожден
ной преступности получила большую известность. Согласно
ей, толпы состоят из индивидов с делинквентными наклонно
стями или идут за такими людьми. Ломброзо утверждает, что
психология масс просто - напросто может трактоваться как
часть "криминальной антропологии, поскольку криминаль
ность составляет неотъемлемый элемент всякой толпы".
Это имеет отношение к еще более общей тенденции, новой
для того времени: к попытке создания юридической доктри
ны для наказания коллективных деяний, противоречащих
закону:
"Что своевременно, - пишет Фоконне в 1920 г., - так это
стремление ввести в уголовное право принцип криминальности
толп и их ответственности**."
Итальянец Сигеле продолжил теорию своего соотечест
венника Ломброзо. Он первым придал специальный смысл
термину "криминальные толпы". В этом качестве для него
выступают все социальные движения, политические группы
- от анархистов до социалистов и, разумеется, бастующие
рабочие, участники уличных митингов и т.п. Его исследова
ние готовит почву для запуска репрессивного аппарата, форДек
толп
мируя мнение и снабжал аргументами, подтверждением если
не правоведов, то политиков.
Итак, толпы открыли себе путь в политику посредством
криминального аспекта. Это криминальность, которую стоит
описать и понять, так как она объясняет их жестокость, тер
рористические действия и разрушительные инстинкты. В це
лом признается, что речь идет о группировках, действующих
как воровские шайки или бандиты с большой дороги, банды
убийц или любое другое сообщество злоумышленников, ли
шенных нравственного сознания и чувства ответственности
перед законом.

Общество, имеющее прочные практические и правовые
устои, терпимо по отношению к отклоняющимся или нонконформным
явлениям. Оно бывает почти снисходительно к
тем, кто потерял рассудок, даже преступил закон, и если оно
их иногда наказывает, то не видит в этом проблемы. Их асо
циальная природа, их аномалия не угрожают стабильному
порядку вещей. Они считаются безопасными, а трудности по
лностью надуманными. Но, когда устои общества расшатаны,
когда его атакуют извне, тогда угроза внешней и внутренней
безопасности увеличивает риск, который представляют эти
явления для общества. И их начинают считать вредными и
аномальными. Тогда и толпы горожан, рабочих сразу восп
ринимаются с позиций психиатрии и криминологии. В них
увидели патологические симптомы или же симптомы откло
нения от нормальной общественной жизни. Они оставались
бы вредными наростами на здоровом теле, которое старается
от них поскорее избавиться. Итак, плебейские, безумные или
преступные толпы слывут отбросами, болезненными явлени
ями существующего порядка. Сами по себе они не представ
ляют реального интереса.
Рискованной идеей Ле Бона, его гениальным озарением
была идея отказаться от этой точки зрения. Он опровергает
все три ответа на вопрос, который все беспрестанно себе зада
вали: что же такое толпа? Его умозаключение просто и непо
средственно. Основной характерной чертой толп является
слияние индивидов в единые разум и чувство, которые зату
шевывают личностные различия и снижают интеллектуаль
ные способности. Каждый стремится походить на ближнего, с
которым он общается. Это скопление своей массой увлекает
его за собой, как морской прилив уносит гальку. При этом
все равно, каков бы ни был социальный класс, образование и
культура участвующих.

108

Ле Бон и страх перед толпами
"Развитые умственные способности людей, из которых со
стоит толпа, - пишет Ле Бон, - не противоречат этому
принципу. Эти способности на имеют значения. С того самого
момента, когда люди оказываются в толпе, невежда и ученый
становятся одинаково неспособными соображать**."
Иначе говоря, исчезновение индивидуальных свойств,
растворение личностей в группе и т. п. происходят одинако
во, независимо от уровня состоятельности или культуры ее
членов. Было бы ошибкой считать, что образованные, или
высшие, слои общества лучше противостоят коллективному
влиянию, чем необразованные, или низшие, слои, и что сорок
академиков ведут себя иначе, чем сорок домохозяек. Один
комментатор очень определенно это подчеркнул:
"У Ле Бона, по его примерам, а также по многочисленным
пояснениям, видно, что он имел в виду не только уличные бун
ты и народные сборища, но также и коллегии: парламенты, со
словия, кланы так же, как и высшие слои общества и, наконец,
носители национальных интеллектуальных движений; итак,
простой народ так же, как образованное сообщество. Для него
масса является почти исключительной противоположностью
личности**."
Массы, состоящие из аристократов или философов, чита
телей "Монда" или "Нувель обсерватер", то есть из людей,
ясно сознающих свою индивидуальность, и нонконформистов,
вели бы себя совершенно так же, как другие. Автор
"Воспитания чувств" имеет в виду то же самое, когда на не
скольких страницах говорит о "благородной публике", затем о
"всеобщем безумии", так описывая репрессии:
"Это было половодье страха равенство (как наказание
его защитников и насмешка над его врагами) выражало себя
триумфально, равенство тупых животных, тот же уровень
кровавой мерзости, поскольку фанатизм корысти уравновеши
вался лихорадкой желаний, аристократия бушевала, как сброд,
а хлопчатобумажные колпаки смотрелись не менее уродливо,
чем красный колпак**"

Всеобщность этих явлений, превращение, одинаково зат
рагивающее всех людей, собранных в группу, позволяют нам
сделать вывод о том, что масса - это не "плебс" или "чернь",
бедняки, невежды, пролетариат, hoi polloi, которые противо
поставляли себя элите и аристократии. Толпа - это все: вы,
я, каждый из нас. Как только люди собираются вместе, не
важно кто, они становятся массой.
Дек толп
Вместе с тем то, что принимали за криминальность толп,
не более чем иллюзия. Будучи, разумеется, жестокими и ана
рхичными, они легко поддаются порывам разрушительной
ярости. Сообща они грабят, громят, линчуют, то есть творят
то, что ни один человек не позволил бы себе совершить. И Ле
Бон охотно приписывает им крайне негативную роль в исто
рии:
"Цивилизации были созданы и до сих пор управлялись мало
численной аристократией, а никак не толпами. У этих послед
них только и хватало сил разрушать. Их господство всегда
представляет собой какой-то беспорядочный период**."
Но также и прелюдию к новому порядку, в этом заклю
чается его глубокая идея.
С другой стороны, толпы оказываются более героичес
кими, более справедливыми, чем каждый по отдельности.
Они обладают энтузиазмом и великодушием простодушного
существа. Их бескорыстие бывает безграничным, когда их
увлекают идеалом или затрагивают их верования.
"Неспособность рассуждать у них, - пишет Ле Бон, - со
здает почву для мощного развития, альтруизма - качества,
которое рассудок основательно заглушает и которое представ
ляет собой необходимую общественную добродетель**"
Упорно и дотошно он критикует всех тех, кто полагает
криминальность отличительной чертой толп. С этой целью он
показывает, что даже в разгар революции, в наисложнейшие
моменты, они брали на себя труд создавать трибуналы и су
дить свои будущие жертвы в духе справедливости. Их поря
дочность была не меньшей, ибо деньги и драгоценности, ото
бранные у своих жертв, они передавали комитетам. Таким
образом, преступления составляют всего лишь частный ас
пект их психологии. И совершаются они чаще всего по нау
щению вожака.
Одним словом, нет больше преступных толп, есть только
добродетельные, жестокость уже перестает быть их атрибу
том, если это не признак героизма. Они могут быть жестоки
ми и героическими одновременно.
"Это то, в чем заблуждались писатели, изучив толпы лишь
с точки зрения криминальной. Разумеется, толпы часто быва
ют преступными, но часта они бывают и героическими. Их ле
гко принуждают убивать во имя триумфа веры или идеи, воо
душевляя и суля славу и почести, увлекая почти без хлеба и
оружия, как во времена крестовых походов, освобождать могилу
no
Лс Вон и страх перед толпами
Господню, или как в 1793 г., защищать землю Отечества. Геро
изм, конечно, не вполне осознанный, но именно на таком герои
зме делается история- Если вносить в актив народов только
великие деяния, которые были хладнокровно рассчитаны, миро
вые анналы вписали бы очень немногое*О"
Добавим еще, что толпы легче побудить, взывая к их
коллективному идеализму.
И наконец, нет ничего глупого или патологического в
так называемых безумиях, crozes или иллюзиях масс. При
условии принятия гипотезы о том, что они состоят из таких
же нормальных людей, как вы и я. Просто, собравшись в то
лпу, эти люди чувствуют, рассуждают и реагируют в иной
психологической плоскости. Разумеется, их суждения и реа
кции противоречат суждениям и реакциям изолированных
субъектов, но это противоречие не означает аномалии. И нич
то не дает нам повода для вынесения столь резкого суждения
по этому поводу, разве что в самых крайних случаях явного
душевного расстройства. Даже в этом случае мы не знаем,
имеем ли дело с действительным безумием, а не со стереоти
пом, позволяющим нам избегать того, кто избегает и пугает
нас. Слишком легко приклеить ярлык "истерия",
"коллективное безумие" на странное или необычайное пове
дение толпы - стычки после футбольного матча, панику,
спровоцированную катастрофой, беспорядочные передвиже
ния массы на очень малой территории и т.п. Ярлык может
быть обманчивым, а поведение непонятым. То, что писал
Жорж Лефевр по поводу революционных уличных собраний,
действительно повсюду:

"Это ведь слишком поспешное решение, - приписать такие
эксцессы "коллективному безумию" "преступной толпы". В по
добном случае революционное собрание не является неосознан
ным и не считает себя преступным: напротив, оно убеждено,
что наказывает справедливо и с полным основанием** "
Это также поспешно, как приписывать злоупотребле
ния власти какого-то деспотического вождя, например Ги
тлера, "личному безумию" и "преступной личности". Он
поступает в целях укрепления своей власти и в соответст
вии с действующим законом. Впрочем, когда мы наблюда
ем толпу вблизи и достаточно долго, ощущение истерии
рассеивается. Мы просто отмечаем, что психология инди
видов и психология толп не подобны друг другу. То, что
кажется "аномальным" для первой, для второй совершенно
нормально.
Век толп
Эти различные ответы на вопрос о природе толп широко
распространены: их берут за основу, рассуждая и размыш
ляя. Но причины, о которых я напомнил, не позволяют нам с
ними соглашаться. Действительно, толпы, или массы (с пси
хологической точки зрения оба слова имеют один и тот же
смысл), являются независимой реальностью. Больше не воз
никает вопрос о том, плебейские они или буржуазные, прес
тупные или героические, безумные или здравомыслящие.
Они представляют собой коллективное устройство, коллекти
вную форму жизни - и этим многое сказано.
В чем же, спросите вы, собственно, состоит открытие?
Обычно в теориях затушевывается тот факт, что в сердцевине
общества обнаруживается масса, почти так же, как в челове
ке - животное или в скульптуре - дерево. Она, таким обра
зом, представляет собой основной материал любых политиче
ских установлений, потенциальную энергию всех социальных
движений, примитивное состояние любых цивилизаций. Это
го не замечали, как утверждают Тард и Ле Бон, вплоть до на
стоящего времени. Понадобились катаклизмы и обществен
ные потрясения, чтобы это начало осознаваться. Массы
существовали и в прошлом: в Риме, Александрии, Карфагене.
В средние века они снова возникли в крестовых походах, а во
времена Возрождения - в городах. Наконец, революции ви
дели их в действии, особенно Французская революция, кото
рая ознаменовала их второе рождение. Начиная с этого моме
нта, они распространяются, как эпидемия, через заражение и
подражание, расшатывая государства, потрясая общества.
Пока они играли незаметную роль, власть имущие оста
вляли их без внимания. Моралисты и историки ими забавля
лись. Теоретики сообщали о них мимоходом. Они выступали
не более чем статистами в театральной пьесе, играя незначи
тельную роль и не имея или почти не имея, что сказать. Но
роль их возрастала и вскоре достигла впечатляющих масшта
бов на сцене государственной жизни. Они уже претендуют на
центральное место, на главную роль - правящего класса.
"Зарождение власти толп, - утверждает Ле Бон, - пона
чалу происходит через пропагандирование определенных идей,
неторопливо насаждаемых в сознание, потом через постепенное
объединение людей, реализующее концепции, до той поры тео
ретические. Объединение позволило толпам сформировать если
и не вполне справедливые, то, во всяком случае, достаточно on
ределенные идеи, интересы и осознать свою силу. Они создают
профсоюзы, перед которыми капитулируют все властные стру
ктуры, биржи труда, которые вопреки экономическим законам
Ле Бон и страх перед толпами
стремятся влиять на условия труда и зарплату. Они направ
ляют в правительственные структуры своих представителей,
лишенных всякой инициативы, независимости, чьи функции
сводились к тому, чтобы быть рупором избравших их комиттгоое*.''

Итак, вот чем являются рабочие для Ле Бона: толпами.
Но почему же нужно возражать против их власти? Какую
причину этого осуждения он выдвигает? Для него эти людс
кие потоки, взбудораженные и захваченные потоками идей,
- как похоронный звон для Цивилизаций; они их разруша
ют, как вода, просачиваясь в корпус корабля, неизменно его
затопляет. Предоставленные самим себе, массы становятся
злым гением истории, разрушительной силой всего, что было
задумано и создано элитой. И лишь новая элита, точнее,
вождь, может превратить их в созидательную силу для нового
общественного устройства. Рабочие массы не составляют иск
лючения. Не из-за характера их занятий, нищеты, враждеб
ности к другим общественным классам и не из-за интеллек
туального уровня. А потому, что они - массы. Приводимые
причины имеют скорее психологический, а не социальный
характер.
Если они порой и производят обратное впечатление, если
кажется, что они имеют мнения, руководствуются какой-то
идеей, считаются с законами, - это не результат их собст
венных позывов: все это внушено им извне:
"Психология толп показывает, - я снова цитирую Ле Бо
на, - до какой степени незначительное воздействие оказыва
ют на их импульсивную природу законы и установления и нас
колько неспособны они формировать мнения, хоть в чем-то
отличные от тех, которые им были внушены. Они не в состоя
нии руководствоваться правилами, вытекающими из чисто те
оретической справедливости. Их могут увлечь только впечат
ления, запавшие им в душу**."
Утверждения очень жесткие и категорично высказанные.
Автор не церемонится, отрицая в массах всякую рациональ
ность, низводя их до уровня детей или дикарей. Впрочем,
идея о том, что сознание масс привносится им извне, а сами
по себе они им не обладают, очень широко распространена.
Мы обнаруживаем ее и в большевистской концепции партии
рабочего класса.
"В произведениях Ленина, - пишет советский психолог
Поршнева*. - вопрос отношения между психологией и идеологи
ей часто представляется как вопрос о стихийности и сознаВек
толп
тельности. - Полярными концепциями здесь являются, с одной
стороны, слепая несознательность е поведении людей и научное
сознание, с другой".
И, как это хорошо известно, именно функцией партии и
революционной верхушки было внедрять это сознание в гущу
масс, прививать им дисциплину мышления и действия.
Таким образом, на первый план выходит класс явлений,
которым почти не уделялось внимания, - толпы. Наука по
лагала, что эти человеческие скопления - аномалии, исклю
чительные состояния вне какой-либо закономерности, не
представляющие никакого интереса. Только классы, общест
венные движения и их организации, являя собой, на их
взгляд, истинные объединения, упорядоченные состояния
общества, заслуживали изучения. Отныне это, скорее, наобо
рот. Через "аномальность" толп обнаруживается тайная лабо
ратория истории, неожиданно проявляется тот фактор ре
альной жизни, который прорывает тонкий слой цивилизации
и чреват повторениями. Толпы перестают быть просто дико
винами, чередой лихорадочных приступов и происшествий в
истории, поводом для захватывающих красочных рассказов.
Они становятся категорией нашей мысли, предметом науки и
основополагающим аспектом общества.
Исторические параллели всегда хромают. Но эта не ли
шена правды. Благодаря Фрейду сновидения, бессознатель
ные акты, до той поры не привлекавшие особого внимания
как случайные или несущественные, превратились в симпто
мы психической жизни и в научные факты. Точно также
благодаря Ле Бону массы, их образ мысли и странное поведе
ние становятся научными феноменами. Их можно описать и
нужно объяснять. Ибо их недооценка грозит непониманием
современного мира с его омассовлением общества и массами в
качестве главных действующих лиц.

На это не обращается достаточного внимания: ведь речь
идет об открытии исследовательского пространства, которое
до сих пор игнорировалось. Теперь иррациональные действия,
аффективные взрывы, расстройства мышления и толпы
больше не считаются странностями, погрешностями или вро
жденными пороками человеческой природы. Это перископы,
отображающие на поверхности подводные течения, скрытые
под спудом обыденной жизни каждого из нас. Но если толпы
нельзя назвать ни "криминальными", ни "истеричными",
т.е. в терминах индивидуальной психологии явлением откло114
Ле Бон и страх перед толпами
плющимся, тогда для их изучения нужно создать новую нау
ку, особый вид психологии.
" Толпы, о которых столько начинают говорить, - пишет
Ле Бон, - в сущности нам очень мало известны. Профессио
нальные психологи, будучи далеки от них, обычно их игнориро
вали, занимаясь ими лишь с точки зрения преступлений, кото
рые те могли совершить**."
Этот особый вид психологии, само собой разумеется, -
психология толп, которой Ле Бон предсказывал великое бу
дущее.
Но есть кое-что еще. По проблемам, возникшим вокруг
феномена толпы, наука не сумела бы найти решения ни с то
чки зрения психиатрии, ни с точки зрения правоведения, как
это большей частью происходило. Толпы по существу не яв
ляются ни безумными, ни преступными. Тогда остается лишь
политическое решение. Ячинственной целью такой науки
должно было бы быть обнаружение метода управления, соот
ветствующего психологии масс. Она может к нему прийти,
объединив сразу всю массу повседневных наблюдений, чтобы
превратить их в научные наблюдения. Результаты этой рабо
ты позволят впоследствии обучить государственных деятелей
и влиятельных людей управлять толпами. Таким образом в
политике произойдет замена интуитивной психологии психо
логией научной, так же как в медицине бабушкины средства
сменились научными знаниями и технологиями. Чаяния Ле
Бона в отношении новой науки были в том, чтобы дать реше
ние и метод проблемы управления массовыми обществами.

Глава V

Гипноз в массе
Как только открывается новый класс феноменов, их ну
жно объяснять. Какова причина изменений, которым подвер
гается индивид, когда он попадает в толпу? Состояние чело
века, находящегося в массе, всегда сравнивали с сумеречным
состоянием. Его сознание, утратившее активность, позволяет
ему предаться мистическому экстазу, видениям или же в сос
тоянии помрачения поддаться панике или наваждению.
Толпы кажутся влекомыми призрачным потоком, эта
истина хорошо известна и настолько глубока, что философы
Век толп
и политические деятели всех времен и, народов к ней без кон
ца возвращались. Можно было бы сказать, что эти сумереч
ные состояния между бодрствованием и сном и есть истинная
причина страха, который вызывается толпами, а также оча
ровывающего воздействия, производимого ими на наблюдате
лен, пораженных тем, с кокон сплои могут воздействовать на
реальный ход вещей люди, казалось бы утратившие контакт
с действительностью. А вот другой факт, не менее порази
тельный: это состояние является условием, позволяющим ин
дивиду слиться с массой. Чувство тотального одиночества за
ставляет его стремиться к тому неосознанному
существованию, которое даст ему чувство слитности с массой.
Психологи никак не расценили эти фундаментальные и
характерные черты толп. Ле Бон же, размышляя о них,
пришел ко второму озарению или открытию, влияние которо
го на науку и политику оказывается весьма значительным.

Он полагает, что психологические превращения индивида,
включенного в группу, во всех отношениях подобны тем, ко
торым он подвергается в гипнозе. Коллективные состояния
аналогичны гипнотическим состояниям. Это сопоставление
уже звучало в других работах, и прежде всего у Фрейда. Ле
Бон довел его до логического конца и вывел из него все след
ствия, включая самые неподобающие.
Именно в тот момент, когда Ле Бон начинает интересо
ваться толпами, гипноз благодаря Льебо, Бернгейму и Шарко
шумно вступает в мир медицины и психологии. Это совпа
дение не было совершенно случайным. Именно этим трем
ученым принадлежит заслуга впервые применить в широком
масштабе метод словесного внушения. Тогда еще не знали,
впрочем, и по сей день не знают, почему некое
"магнетическое" состояние, состояние транса, вызывалось у
больного взглядом врача или когда он побуждал своего па
циента смотреть на блестящий предмет. Однако лечебные эф
фекты были очевидны так же, как и доступные наблюдению
психические изменения. Образованные люди, как и публика
в целом, еще не забыли впечатляющих экспериментов по жи
вотному магнетизму и видели в гипнозе новую терапию. Она
могла облегчить страдания и одновременно удовлетворяла
дремлющую в каждом мечту о чудесном выздоровлении. Все
ощущали себя интеллектуально и эмоционально причастны
ми к этому непосредственному воздействию одного человека
на другого. Происходит ли оно на расстоянии, с помощью
слова или в непосредственной близости, через какие-то элек
тромагнитные флюиды, циркулирующие в нас и вокруг нас?
Это было неизвестно.
1 16
Ле Бон и страх перед толпами
Как бы то ни было, сегодня трудно себе представить воз
буждение умов, вызванное гипнозом, то сильнейшее воздейс
твие, которое он произвел на воображение публики, в том чи
сле и ученой. Этот ажиотаж напоминает шум, который
произвело в свое время открытие электричества. Каждый хо
тел участвовать в сеансе гипноза, так же как сто или сто
пятьдесят лет назад каждый желал нанести или испытать
удар от электрической искры, увидеть, как люди подпрыги
вают под действием разряда тока.
Если психология толп родилась во Франции, а не в Ита
лии или Германии, это объясняется связью между революци
онными волнами и школами гипноза, между последствиями
Парижской Коммуны и больниц в Коней или в Сальпетриер.
Одни поставили проблему, другие как будто предложили ре
шение. Приравнивая коллективное состояние к гипнотичес
кому, можно было бы думать, что Ле Бон неправомерно пе
реносил индивидуальные отношения на социальные. Вовсе
нет. На самом деле практика гипноза была групповой прак
тикой. Именно такой нам ее описывает Фрейд, сообщая о
том, что он видел в клинике Бернгейма и Льебо:
"Каждый пациент, который впервые знакомится с гипно
зом, наблюдает в течение некоторого времени, как бывалые па
циенты засыпают, как они повинуются во время гипноза и как,
проснувшись, обнаруживают, что их симптомы исчезли. Это
приводит его в состояние психологической готовности, которое
способствует погружению его в свою очередь в глубокий гипноз.
Возражение против этой процедуры заключается в том, что
недомогания каждого человека обсуждаются перед многочислен
ной толпой, а это не годилось бы для пациентов более высокого
социального положения**."
Эту практику Фрейд упрекает в том, что она коллектив
на и разворачивается публично, сковывая любое личное вза
имодействие человека с человеком. Бернгейм же, напротив,
видит в этом условие проведения сеансов и успешности гип
ноза. В своей классической работе на эту тему он ставит себе
в заслугу то, что сумел создать в своей клинике "поистине
суггестивную атмосферу", результатом которой является
"значительно большее количество сомнамбул"**, чем в дру
гих.

Итак, "загипнотизированная толпа" могла появиться
как своего рода модель, уменьшенная в замкнутом простран117
Дек толп.
стае, по отношению к толпе настоящей и действующей под
открытым небом. Явления, наблюдаемые в микрокосме боль
ницы, как в лаборатории, воспроизводят происходящее в
макрокосме общества. Подобные аналогии обычны в науке, и
их ценность зависит от их плодотворности.
Однако, стоит немного остановиться на этих явлениях и
посмотреть, как они порождаются. Мы тем самым сразу пой
мем и природу зрелищности, благодаря которой внушения
потрясают воображение, и объяснения им. Природа гипноза,
то, каким образом внушение воздействует на нервную систе
му, остается нам малопонятным*R. Мы знаем что некоторых
людей очень легко усыпить. В этом состоянии определенная
часть их сознания подчиняет тело внушениям, исходящим от
оператора, обычно врача. Он произносит свои команды очень
решительным тоном. Для того, чтобы пациент не почувство
вал ни малейшего намека на колебания, что имело бы неже
лательный эффект, оператор категорически не должен сам се
бе противоречить. Оператор энергично отрицает недомогания,
на которые жалуется пациент. Он уверяет его, что можно
кое-что сделать и дает ему команду это совершить.
Любой гипнотический сеанс содержит, таким образом,
два аспекта: один - эмоционального свойства, другой - фи
зического воздействия. Первый строится на абсолютном дове
рии, подчинении гипнотизируемого гипнотизеру. Манипуля
ция же выражается в строгой направленности взгляда, в
восприятии очень ограниченного числа стимулов. Это сенсор
ная изоляция, которая ограничивает контакт с внешним ми
ром и как следствие способствует погружению субъекта в ги
пнотическое состояние сна наяву. Пациент, эмоционально
зависимый от гипнотизера и видящий свое пространство
ощущений и идей как ограниченное им, оказывается погру
женным в транс. Он полностью повинуется командам, кото
рые ему дают, выполняет требуемые от него действия, произ
носит слова, которые приказывают произносить, нисколько
не осознавая, что он делает или говорит. В руках гипнотизера
он становится чем-то вроде автомата, который взмахивает
рукой, марширует, кричит безотчетно, не зная, зачем.
Вызывают удивление случаи, когда гипнотизеры, как
они сами утверждают, заставляли человека испытывать
ощущение замерзания или жжения. В другом случае челове
ка принуждали выпить чашку уксуса, внушая пациенту, что
это бокал шампанского. Еще один принимает метлу за прив
лекательную женщину и так далее. В ходе публичных демон
страций пациенту внушают, что он превратился в младенца,
в молодую женщину, одевающуюся к балу, в дискутирующе118
Ле Бон и страх перед толпами
го оратора и заставляют его действовать соответствующим об
разом.
"Почти безусловно можно утверждать, - писали Вине и
Форе е одной научной работе, - что внушение творит все** "
Разнообразие галлюцинаций, затрагивающих все ощу
щения, и каких угодно иллюзий, действительно огромно и не
может не впечатлять. В том, что касается толпы, две из них
имеют особую зачимость. Первая состоит в полном сосредото
чении гипнотизируемого на гипнотизере, его замыкании в
рамках группы при абсолютной изоляции от других людей.
Введенный в транс, субъект становится слеп и глух ко всему
кроме оператора или возможных участников, которых тот
ему называет по имени. Другие же могут сколько угодно
эмоционально привлекать его внимание - он их не замечает.

И напротив, он подчиняется малейшему знаку гипнотизера.
Как только тот прикасается к кому-то или просто указывает
на него едва заметным жестом, загипнотизированный ему то
тчас отвечает. Здесь можно увидеть вероятную аналогию с
непосредственной связью, которая устанавливается между
вождем и каждым из членов толпы, - производимое влияние
совершенно сопоставимо.
Вторая иллюзия задается в процессе акта внушения
приказ, а реализовывать ее субъект получает позднее, после
выхода из транса, в состоянии бодрствования. Гипнотизер
покидает его, загипнотизированный ничего не помнит о по
лученном приказании, но, тем не менее, не может воспроти
виться его исполнению. Он в этом случае забывает все обсто
ятельства внушения, полученного в недавнем сеансе. Он
считает себя самого источником этого действия и часто, испо
лняя его, придумывает оправдания, чтобы как-то объяснить
происходящее свидетелямR". То есть он действует согласно
своему естественному чувству свободы и непосредственности,
как если бы он вовсе и не подчинялся указаниям, внедрен
ным в его сознание:
"Можно получить власть над мыслями и решениями загип
нотизированного заранее, на какое-то время вперед, когда гип
нотизера уже не будет с ним рядом. Более того, внушенным
решениям можно придать видимость добровольности. К тому
же, можно сделать такое внушение, когда загипнотизирован
ный и не заподозрит вовсе, что это побуждение пришло к нему
от гипнотизера*'."
Такие отсроченные эффекты явно напоминают разные
формы воздействия, наблюдаемые в обществе. Разве мы не

119

Век толп.
встречаем на каждом шагу людей, безотчетно и не желая то
го, воспроизводящих много времени спустя жесты или слова,
которые они видели или слышали, считающих своими идеи,
которые кто-то, не спрашивая их, самым категоричным об
разом вдолбил им в голову. Эти эффекты, кроме всего проче
го, доказывают, какое огромное множество мыслей и дейст
вий, кажущихся намеренными, осознанными и
обусловленными внутренним убеждением, в действительности
представляют собой автоматическое исполнение внешнего
приказания.
Излишне было бы обсуждать дальше результаты, полу
ченные гипнотизерами. Нам лишь остается кратко рассмот
реть психические изменения, обнаруженные благодаря гип
нотическому состоянию, и их возможную причину, согласно
этим авторам. Предполагается, что это идея, внедренная,
взращенная и усиленная в сознании субъекта: идея, что он
Наполеон, что он здоров, что ему должно быть холодно и т.п.
"Именно идея, - утверждает Бернгейм, - и представляет
собой гипноз; именно психическое, а не физическое воздействие,
не влияние флюидов обусловливает это состояние**."
Идея прокладывает дорогу к человеку, более или менее
глубоко усыпленному. Она навязывает ему новую манеру ви
дения самого себя и предметов, скорое и прямое суждение,
сопровождаемое внутренним убеждением. Возникает вопрос:
кто совершает это чудо, придает идее необходимую силу, что
бы его сотворить? Обычные идеи не достигают этого. А гип
нотическая идея черпает свою силу в образах, которые она с
собой приносит, о которых напоминает, то есть в своем конк
ретном, а не абстрактном содержании. Благодаря серии прев
ращений она приводит в действие совокупность образов на
шего сознания. Эти образы, в свою очередь, вызывают и
запускают весь ряд элементарных ощущений. Таким образом
будет совершаться упорядоченное превращение обобщенного
понятия в непосредственное восприятие, переход от концеп
туального мышления к мышлению образному.

Эта гипотеза подкрепляется тем фактом, что загипноти
зированные разговаривают сами с собой, находятся во власти
зрительных иллюзий, как в сновидении, и испытывают яркие
ощущения в связи с внушенными идеями. Кроме того, и это
многое объяснило бы, память усыпленного человека чрезвы
чайно богата и обширна, много богаче и обширней, чем па
мять того же человека в состоянии бодрствования. К огром
ному удивлению всех и к своему, в первую очередь, человек в
состоянии транса вспоминает места, фразы, песни, которые

120

Ле Бон и страх перед толпами
он в обычном состоянии не помнит. Гипноз высвобождает во
споминания, активизирует память до такой степени, что
"полой заставляет думать о загадочной просветленности
испытуемых"**. Однако погружение в сон, тягостный или
легкий, никогда не отменяет сознательной жизни. Просто она
уступает место другому состоянию и расщепляет его. На зад
нем плане продолжают существовать мысли и они сохраняют
возможность истолковывать внушения, хотя и не смогли бы
остановить их действия и воспрепятствовать их ментальным
или физическим последствиям.
Вот как резюмируют Вине и Форе эволюцию, которая
развертывается в мозге загипнотизированного:
"В каждом образе, представленнам в мозгу, в зачаточном
состоянии имеется галюцинаторный элемент, который лишь
ждет своего развития. Именно этот элемент развивается в
процессе гипноза, когда достаточно бывает назвать испытуе
мому какой-нибудь предмет, просто сказать ему "вот птица"
для того, чтобы внушаемый словом экспериментатора образ
тотчас стал галлюцинацией. Итак, между идеей предмета и
галлюцинаторным образом этого предмета разница только в
степени**."
В этой декларации много свежести мысли и слишком
много ясности для этого достаточно непонятного явления,
по поводу которого у нас все меньше и меньше увереннос
ти. Однако я должен был его представить, ведь мы только
что видели, как много гипноз может подсказать любой
психологии толп. Он придает ей авторитет науки, как экс
периментальной, так и клинической, не высказывая ниче
го, что не было бы надлежащим образом подтверждено. И
особенно то, что в рассудке толпы, как и в рассудке загип
нотизированного,
"любая идея становится действием, любой вызванный образ
становится для них реальностью, они уже не отличают реаль
ного мира от мира внушенного и воображаемого**."
В связи с этим кажется полезным отметить три эле
мента, которые останутся почти неизменными в психоло
гии толп: прежде всего, сила идеи, от которой все и зави
сит, затем немедленный переход от образа к действию и,
наконец, смешение ощущаемой реальности и реальности
внушенной. Что же из всего этого следует? В гипнозе враДек
толп
чи выходят за пределы индивидуального сознания, перес
тупают границы ясного рассудка и чувств, чтобы достичь
пространства бессознательной психики. Там, как излуче
ние, исходящее из какого-то источника, воздействие подс
пудной памяти ощущается очень живо. Это как если бы,
однажды погрузившись в сон, человек, вырванный из сво
его привычного мира другим миром, пробудился бы в нем.
Однако аналогия между группой загипнотизированных и
группой бодрствующих людей не кажется достаточной для
того, чтобы переносить явление с одной на другую. Это усло
вие способствующее, но, тем не менее, не решающее. Пос
кольку у вас немедленно возникнут сомнения: гипнотизер
может воздействовать взглядом, а не словами. Кроме того,
гипноз, по-видимому, возникает вследствие особого патоло
гического состояния - внушаемости больных истерией, что
относится к компетенции психиатров, - и в норме невозмо
жно. Если гипноз представляет собой так называемое
"искусственное безумие", "искусственную истерию", ошибо
чно было бы пытаться обнаружить его у толп, особенно после
того, как мы установили, что они не являются ни
"истерическими", ни "безумными". Как же можно перехо
дить из одной сферы в другую, если одна находится в ведении
медицины, а другая - политики? Тем более, что в толпах
"ненормальные" субъекты составляют явное меньшинство, а
группы, в которые мы включаемся в большинстве своем, сос
тоят из людей нормальных.

Льебо и Бернгейм справедливо отвели этот род сомне
ний. На основе своей клинической практики они утверж
дают, что гипноз вызывается посредством словесного вну
шения какой-то идеи, то есть чисто психологическим
путем и что его успешность не зависит ни от чего другого.
Но каждый ли человек восприимчив к внушению? Или же
необходимо, чтобы субъект имел болезненную предраспо
ложенность к этому? Иначе говоря, для того, чтобы быть
внушаемым, должен ли человек быть невропатом или ис
териком? Ответ на этот вопрос категорически отрицатель
ный. Все явления, наблюдаемые при гипнотическом состо
янии, являются результатом психической пред
расположенности к внушению, которая в некоторой степе
ни есть у всех нас. Внушаемость присутствует и в состоя
нии бодрствования, но мы не отдаем себе в ней отчета, по
скольку она нейтрализуется критикой и рассудком. В
состоянии вызванного сна она легко проявляется:
Ле Бон и страх перед толпами
"Воображение царит властно, впешпиения, поступающие в
сенсорную систему, бесконтрольно принимаются и трансфор
мируются мозгом в действия, ощущения, движения, образы**"
Вот, что снимает последние преграды и позволяет перей
ти от одной сферы к другой, от индивидуального гипноза к
гипнозу в массе. Человек тогда кажется психическим автома
том, действующим под влиянием внешнего импульса. Он ле
гко исполняет все, что ему приказано делать, воспроизводит
хабитус, запечатленный в его памяти, сам того не осознавая.
Психиатры в своих клиниках, похоже, имитируют автоматы,
сделанные Вокансоном в его мастерских. Они завораживают
так же, как эти последние, и очаровали даже психологов Ле
Бона и Тарда, а еще поэта Андре Бретона. Сопоставление на
прашивается само собой: сюрреализм воплощает открытия
гипноза в живописном плане, как психология толп использу
ет их в социальном плане. Самопроизвольное письмо и пси
хологические фантазии сюрреалистов больше обязаны нансийским
мэтрам, чем венскому мэтру. Фрейд хорошо это
понял, отказав им в своем покровительстве, которого они до
бивались.
В этом смысле подобным образом действует и Гюстав Ле
Бон. Он вводит в науки об обществе то, что считалось за ди
ковину или вообще не-фактом:
"Внушение, - пишет МакДауголл, - представляет собой
процесс, которым психологи могут настолько пренебрегать, что
они не занимаются социальной жизнью; и, это исторический
факт, оно действительно долгое время не принималось в расчет,
е частности, совершенно поразительные и невероятно поучи
тельные феномены внушения, происходящие с загипнотизиро
ванным субъектом, были отброшены в сторону в качестве ди
ковин, уродств или жульнических демонстраций и сегодня еще
есть немало профессоров психологии, которые ими пренебрега
ют, избегают их или даже оспаривают?*."
Однако понимая, что речь идет об общем явлении, ко
торое беспрестанно действует среди нас, его выдвигают в
центр психологии толп. Утверждается, что внушение опи
сывает и вполне объясняет, чем человек в группе отлича
ется от человека, когда он один, - точно тем же, чем че
ловек в состоянии гипнотического сна отличается от
человека в состоянии бодрствования. Наблюдая действия
толпы, были убеждены, что наблюдают людей, находя
щихся в состоянии своего рода опьянения. Как любая дру
гая интоксикация, словесная или химическая, она выраДек
толп
жается в переходе из состояния ясного сознания в состоя
ние грез. Это сумеречное состояние, когда многие реакции
тела и рассудка оказываются преображенными.
Все это подводит нас к пониманию того, почему общеупотребимая
теория человеческой природы, рациональной и
сознательной, оспаривает явления, вызванные этим состояни
ем, и отказывается допустить их влияние на социальную ак
тивность и политику. Ле Бон зато принимает их и противопо
ставляет себя этой теории, поскольку для него именно
внушение определяет растворение человека в массе. По его
мнению, это научный факт, что человек, погруженный в та
кое состояние,

"подчиняется любым внушениям оператора, который зас
тавил его утратить ее (свою сознательную личность) и совер
шать действия, идущие вразрез с его характером и привычками.
Но вот внимательные наблюдения, похоже, обнаруживают, что
человек, на какое-то время погруженный в недра активной то
лпы, вскоре впадает - вследствие исходящих от нее веяний
или по совсем другой, еще неизвестной причине - в особое сос
тояние, очень сходное с гипнотическим состоянием во власти
своего гипнотизера**."
Итак, под действием этого магнетизма люди утрачивают
сознание и волю. Они становятся сомнамбулами или автома
тами - сегодня мы бы сказали роботами! Они подчиняются
внушающим воздействиям вождя, который предписывает им,
о чем думать, с чем считаться и как в связи с этим действо
вать. Благодаря заражению они разве что механически копи
руют друг друга. Из этого получается что-то вроде социаль
ного автомата, неспособного творить или рассуждать, но
могущего предаваться любым неблаговидным занятиям, ко
торым человек воспротивился бы наяву. Толпы и видятся
нам столь угрожающими, так как кажется, что они живут в
другом мире. Они как будто пребывают в плену видений, ко
торые их терзают.
Гипноз для психологии толп является основной моделью
социальных действий и реакций. Вождь же - это эпицентр,
от которого исходит первая волна. Потом другие концентри
ческие волны сменяют ее, все дальше и дальше, как при землятресении,
распространяя ту же идею. Очевидно, что обе эти
формы распространения, прямая и непрямая, постепенно ра
сширяют эти концентрические круги, которые несут всякий
раз дальше тот род гипнотических волн, которые привел в

124

Ле Бон и страх перед толпами
движение вождь. Процесс внушения развивается, таким обра
зом, уже сам собой, активизируемый лидерами второго ряда,
ускоряемый средствами массовой информации, подобно кле
вете, остановить которую не могут никакие доводы и никакие
опровержения.
Однако гипноз в большом масштабе требует инсценирования.
В самом деле, нужно за стенами врачебного кабинета
обеспечить возможность фиксации внимания толпы, отвлече
ния его от реальности и стимулирования воображения. Несо
мненно, вдохновленный иезуитами и, например, Французс
кой революцией, Ле Бон превозносит театральные приемы в
политической сфере. Именно в них он видит модель общест
венных отношений, разумеется драматизированных, и своего
рода плацдарм для их изучения.
Между тем, в духе психологии масс был бы гипнотичес
кий театр. Его орудие - внушение, и если он хочет добиться
искомого эффекта, то должен применять соответствующие
правила. Ведь
"ничто в большей степени не поражает воображение наро
да, им театральная, пьеса. Весь зал одновременно переживает
одни и те же эмоции, и, если они тотчас не переходят в дейст
вие, это потому, что даже самый несознательный зритель не
может не понимать, что он является жертвой иллюзий и что
он смеялся и плакал над воображаемыми перипетиями. Однако
порой чувства, внушенные образами, бывают достаточно силь
ны, чтобы, как и обычные внушения, иметь тенденцию вопло
титься в действия?*."
Усердный читатель Ле Бона, Муссолини, если ограни
читься его именем, должен был помнить этот пассаж и дру
гие ему подобные. Он предписывал проведение блестящих
парадов, митингов на роскошных площадях и побуждал к
многоголосой поддержке ритмизованных возгласов. С тех пор
эти приемы стали составной частью искусства захвата и уде
ржания власти. Впрочем, достаточно посмотреть докумен
тальные фильмы и почитать специальные работы. В них за
метно постепенное унифицирование приемов пропаганды.

Парад в Пекине в честь Мао? Кажется, видишь повторенным
в гораздо большем масштабе массовый парад в Риме во главе
с Муссолини или же церемонию на Красной площади, разве
ртывающуюся под бдительным оком Сталина.
Трудно обсуждать последствия этой модели гипноза в
интеллектуальном и практическом плане, настолько неори
гинальными они стали. Более того, эти вещи не стесняются
обсуждать, даже если продолжают думать и действовать в том
Зек толп
же духе. Ясно одно, раскрывая это явление, Ле Бон предлага
ет политическому миру архетип и метод.
"Это была именна параллель гипнотической ситуации, -
подтверждает Фромм, свидетель ее распространения, - по
отношению к власти, с помощью которой социальная психоло
гия предложила новый и самобытный подход к животрепещу
щей исторической проблеме нового авторитаризма*О."
Результатом этого подхода является замена фигуры ора
тора фигурой гипнотизера, замещение красноречия внушени
ем, а искусства парламентских дебатов - пропагандой. Вмес
то того, чтобы убеждать массы, их возбуждают театром, их
держат в узде с помощью организации и завоевывают средст
вами прессы или радио. По правде говоря, пропаганда, под
водящая итог этому изменению порядка вещей, перестает
быть средством коммуникации, усиленным приемом ритори
ки. Она становится технологией, позволяющей нечто внушать
людям и гипнотизировать их в массовом масштабе. Иначе го
воря, средством серийно производить массы, так же как про
мышленность серийно производит автомобили или пушки.
Становится понятным, почему без нее нельзя обойтись и по
чему она так чудовищно действенна.
С очевидностью можно утверждать, что область психоло
гии толп, и это определяет ее новизну, отмечена тремя отк
рытиями: А) массы представляют собой социальный феномен;
В) внушение объясняет растворение индивидов в массе; С)
гипноз является моделью поведения вождя в массе. Эти отк
рытия превратили совокупность диковинных явлений, иск
лючений, второстепенных фактов в исключительно важные
факторы действительности и в предмет науки. Они позволили
Ле Бону наметить первый вариант системы психологии толп.
Она содержит некоторые особенно значительные идеи, в час
тности следующие:
1. Толпа в психологическом смысле является человеческой
совокупностью, обладающей психической общностью, а
не скоплением людей, собранных в одном месте.
2. Индивид действует, как и масса, но первый - созна
тельно, а вторая - неосознанно. Поскольку сознание
индивидуально, а бессознательное - коллективно.
3. Толпы консервативны, несмотря на их революционный
образ действий. Они всегда кончают восстановлением то
го, что они низвергали, так как для них, как и для всех,

126

Ле Бон и страх перед толпами
находящихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо бо
лее значимо, чем настоящее.
4. Массы, каковы бы ни были их культура, доктрина или
социальное положение, нуждаются в поддержке вождя.
Он не убеждает их с помощью доводов рассудка, не до
бивается подчинения силой. Он пленяет их как гипноти
зер своим авторитетом.
5. Пропаганда (или коммуникация) имеет иррациональную
основу, коллективные убеждения и инструмент - вну
шение на небольшом расстоянии или на отдалении.

Большая часть наших действий является следствием
убеждений. Критичекий ум, отсутствие убежденности и
страсти являются двумя препятствиями к действию.
Внушение может их преодолеть, именно поэтому пропа
ганда, адресованная массам должна использовать язык
аллегорий - энергичный и образный, с простыми и по
велительными формулировками.
6. Политика, целью которой является управление массами
(партией, классом, нацией), по необходимости является
политикой, не чуждой фантазииR* Она должна опи
раться на какую-то высшую идею (революции, родины),
даже своего рода идею- фикс, которую внедряют и
взращивают в сознании каждого человека-массы, пока
не внушат ее. Впоследствии она превращается в коллек
тивные образы и действия.
Эти важнейшие идеи выражают определенное представ
ление о человеческой природе, скрытое, пока мы в одиночест
ве, и заявляющее о себе, когда мы собираемся вместе. Психо
логия толп прежде всего пытается быть наукой о них, а не об
обществе или истории.

Глава VI

Психическая жизнь толп
Толпы пребывают, надо полагать, в состоянии, близком
к гипнотическому, под воздействием того странного дурмана,
который в каждом вызывает смутное желание влиться в об
щую массу. Он освобождает человека от груза одиночества.
Он его переносит в мир коллективного упоения и торжеству
ющих инстинктов, где он испытывает эйфорическое чувство
всемогущества. "Эта, несказанная оргия, эта святая просДек
толп
титуция души", - говорил Бодлер о тех, кто попадает в та
кую "массовую баню".
Итак, что же происходит, когда каждый приглушает
то индивидуальное, что у него есть, для того, чтобы до
крайней степени взбудоражить коллективную часть своего
"Я"? Для того, чтобы это объяснить, нужно понять, как,
согласно психологии толп, функционирует психический
аппарат. Он делится на две части: сознательную и бессоз
нательную. Сознательная часть имеется у каждого челове
ка, она формируется в течение жизни и по-разному предс
тавлена у различных людей. Одни люди отличаются более
богатой жизнью сознания, другие менее. Напротив, бессо
знательная часть является врожденной, она общая для
всех и равномерно представлена в обществе. Первая очень
тонкая и временная, она представляет собой лишь частич
ку второй, которая массивна и долговременна. Если бессо
знательная жизнь имеет на нас такое колоссальное вли
яние, если она без нашего ведома господствует над
нами, это потому, что такой, отягощенной грузом инс
тинктов, желаний верований мы унаследовали ее от на
ших прародителей.
Посмотрим и теперь, что происходит в группе, где
люди находятся в состоянии взаимного внушающего воз
действия. Они стремятся подчеркивать то, что их сближа
ет, то, что было у них общего до того, как они встрети
лись. Каждый из них сводит к минимуму свое личностное
начало, которое могло бы привести к риску противостоя
ния. Таким образом, в ходе контактов и взаимодействий,
они все больше и больше стирают, сглаживают ту созна
тельную часть, которая их разделяет и делает непохожими
друг на друга. А часть, в которой они сходятся, поскольку
она обща для них, завоевывает территорию. Точно так же
люди, которые долгое время живут вместе, опираются на
то, что их сближает и отсеивают то, что их разделяет.
Психическое единство толп, которое является результа
том этого, не имеет иного интеллектуального и эмоциональ
ного содержания, как именно это бессознательное, вошедшее
в дух и тело людей. А именно, верования, унаследованные
традиции, обыкновенные желания, дорогие Малларме
"родовые слова" и так далее. Но предоставим лучше Ле Бону
самому подвести итог этому разложению сознаний и личнос
тей:

"Итак, утрата сознательной личности, господство неосознающей
личности, ориентация, посредством заражения, чувств
Ле Бон и страх перед толпами
и идей в одном направлении, тенденция немедленно превращать
внушенные идеи в действия - таковы основные черты индиви
да в толпе. Это уже не он сам, а автомат, управлять которым
его собственная воля бессильна**"
Итак, человек выходит за рамки человеческого состоя
ния только через единственную дверь, и она открывается в
бессознательное. Масса влечет к себе, как магнит, притяги
вающий железные опилки. Она удерживает благодаря своей
действенной иррациональной энергии. В нее включены также
и рациональные силы, и это соотношение меняется, смотря
по обстоятельствам. Но успешность растворения индивида в
массе предполагает, чтобы все было приведено в действие для
высвобождения иррациональных тенденций. Эта идея психо
логии масс сразу получила огромный резонанс. Целому поко
лению она внушила иные способы мобилизации людей и уп
равления ими. А в науке она стала следующим постулатом:
асе, что является коллективным - неосознанно и все, что
бессознательно - является коллективным. Первая часть,
как мы уже убедились, принадлежит Ле БонуR*, и он извлек
из нее всевозможные практические следствия. Второй частью
мы обязаны Фрейду. Он формулирует ее как самоочевидный
ответ на риторический вопрос:
"Не является ли содержание бессознательного в любом слу
чае коллективным? Не составляет ли оно общее достояние_человечества**?"
Необходимо постоянно иметь в виду этот постулат и
проникнуться им. Это ключ к психической жизни толп в та
кой же мере, как постулат сохранения энергии является
ключом к природе. Нас, разумеется, интересуют все грани
этой жизни. Но понимать, как мыслят толпы, как мыслит
человек-масса, представляет особый интерес. Для того, чтобы
сделать это, нам нужно также допустить, как мы уже это де
лали раньше, что толпа чувствует и мыслит иначе, чем от
дельный индивид, подобно тому, как человек в состоянии ги
пноза мыслит иначе, чем в состоянии бодрствования. Мы с
вами так наглядно наблюдали это различие, что едва ли ну
жно убеждать в его существовании.
Итак, как мыслит толпа? Для того, чтобы ответить на
этот вопрос, нужно предположить существование иных зако
нов, чем законы разума. Поскольку разум, свойственный от
дельному человеку, не обладает возможностью поддерживать
Век толп
активность и побуждать верить во что-то. Здесь есть предел,
и Паскаль предупреждал нас об этом:
"Так что не нужно заблуждаться насчет самих себя: мы
одновременно автоматы и разумные существа; а отсюда следу
ет, что убеждение формируется не на основе доказательства.
Как мало вещей, доказанных! Доводы действуют только на рас
судок. Обычай делает доводы наиболее сильными и наиболее ре
зкими; он пробуждает автоматизм, который увлекает за собой.
разум, не замечающий этого"
Психология толп в свою очередь обнаружила контраста
это неизбежно) между мышлением индивидов, сознательным
от начала до конца и мышлением толп, в большинстве своем
бессознательным, которое "увлекает за собой рассудок, не
замечающий этого". В обыденной жизни себя обнаруживает
именно первое. У человека в состоянии гипноза - второе. С
помощью этой аналогии Ле Бон переносит наблюдения, сде
ланные над людьми в состоянии гипноза на толпы. Я рассмо
трю сейчас, один за другим, различные аспекты обоих типов
мышления, легко узнаваемые и иллюстрируемые по контрас
ту.

Мышление индивидов было бы мышлением критичес
ким, то есть логическим, использующим идеи-понятия, в
большинстве своем абстрактные. Оно описывает предметы и
объясняет события с помощью теорий, соединяющих понятия
в цепочку суждений, которые мы можем обсуждать и уточ
нять в свете наблюдений и известных фактов. Это потому, что
мы чувствительны к противоречиям между ними, к расхож
дению между нашими суждениями и реальностью. Устраняя
противоречия, мы приходим к логичному видению фактов,
которые мы изучаем и методов, которые мы используем.
Кроме всего прочего, это мышление независимо от времени.
Последовательный ход идей определяется только логически
ми законами. Он не зависит ни от наших воспоминаний о
прошлом, ни от заключений, к которым мы хотим прийти.
Оно целиком обращено к реальности, которая единственная вконце
концов принимается в расчет. Именно поэтому мы ста
вим его под сомнение, мы обсуждаем его пункт за пунктом, i
иногда в полемической форме. Доказательства мы перепрове
ряем повторными опытами. Опыт все решает и выносит свой
вердикт. В конечном счете, ничего не принимается без дока
зательств. Итак, это мышление объективное.
Напротив, мышление толпы было бы автоматическим.
Над ним господствуют стереотипные ассоциации, клише, глу130
Ле Бон и страх перед толпами
бока сидящие в памяти. Она пользуется конкретными обра
зами. Ле Бон беспрестанно повторяет в разных вариантах, что
массы неспособны к абстрактным суждениям. Бесполезно,
следовательно, обращаться к ним, взывая к качеству, кото
рым они не обладают. В одной из своих тирад, которые у пи
сателей играют ту же роль, что у адвокатов эффектные жес
ты, он пишет:
"Последовательность строгих суждений была, бы абсолют
но непонятна толпам и именно поэтому допустимо говорить,
что они мало рассуждают или рассуждают неверно и что они
не поддаются воздействию рассудка. Нас порой при чтении
удивляет неубедительность некоторых речей, оказавших колос
сальное влияние на их поведение; но мы забываем, что они про
износились для того, чтобы увлечь массы, а на для прочтения
их философами**."
Не кажется ли, что мы слушаем адвоката, доказываю
щего в суде недееспособность своего подзащитного, адресуя
намек суду, состоящему из людей здравомыслящих,
"философов" ?
Если эти противоречивые речи произвели такое впечат
ление, значит нужно искать причину этого в способности вы
зывать образы, преобразовывать звуки в наглядные знаки,
слова - в воспоминания, а имена - в персонажи. В общем,
толпы мыслят мир не таким, каков он есть, а таким, каким
их заставляют его видеть, таким, каким они его себе предста
вляют. Они никак не влияют на действительность и удовлет
воряются ее видимостью. Не то, чтобы они ее избегали, нет,
они просто не понимают разницы между видимостью и дейст
вительностью. Истина безнадежно ускользает от них. Они по
дменяют реальность, которую переносят с большим трудом,
представлением; нетерпимое настоящее - прошлым. "В ис
тории, - согласно Ле Бону, - видимость всегда играла куда
более важную роль, чем действительность. Нереальное здесь
господствует над реальным?* " Мышление толп - это всегда
мышление уже виденного и уже знаемого. Вот почему, когда
мы попадаем, как рыбы, в сеть толпы и начинаем грезить
наяву, идеи проникают в наше сознание в виде конкретных
схем, клише и других представлений.
Никто не взял на себя труда подтвердить эти резкие ут
верждения. Они, конечно, не могут быть абсолютно ложными
постольку, поскольку массовая коммуникация или политиче
ская пропаганда ежедневно с успехом используют их. Они
опираются на солидную традицию. Еще святой Фома АквинДек
толп

ский утверждал: Nihil potest homo intelligere sine
phantasmata, человек ничего не может понять без образов
(как и без иллюзий). Это повторяет и Джордано Бруно:
"Мыслить - значит размышлять в образах". Исследования
гипноза, похоже, свидетельствуют о том, что внушенные идеи
связываются с действительными образами прежде, чем выра
зиться в действиях. Однако, подборка даже вполне вероятных
предположений еще не является доказательством, я легко с
этим соглашусь.
Эта оговорка не должна нам помешать идти дальше.
Итак, проанализируем, как фабрикуется автоматическая
мысль и как "рассуждают" посредством образов. Надо ска
зать, что до сих пор этот предмет остается очень слабо изу
ченным и суждения, которые я выдвину, будут крайне непо
лными. Тем не менее, мы кое-что знаем, чтобы говорить о
нем. Можно сразу выделить два процесса: наложение и прое
кцию.
Наложение соединяет случайные идеи-образы, которые
сплетаются одна с другой на основе внешних признаков. Од
нажды наложенные друг на друга, они приобретают види
мость рассуждения, которое быстро перескакивает от посыл
ки к выводу, от части к целому, не проходя промежуточных
этапов. Пример, приводимый Ле Боном, заслуживает того,
чтобы процитировать его In exterlso, так как он многое ска
жет нам и об авторе, и о той форме мышления, которую он
хотел показать.
Они (он говорит об идеях-образах) соединяются таким
же образом, как и у эскимоса, который, зная из опыта, что лед,
прозрачное тело, тает во рту, делает из этого вывод, что сте
кло, тело тоже прозрачное, также должно таять во рту; или
как у дикаря, который воображает, что поедая сердце храброго
врага, он сам становится отважным; или так же, как у рабоче
го, который, будучи эксплуатируем одним хозяином, делает из
этого вывод, что все хозяева - эксплуататоры*"
Можно задаться вопросом, исходя из какой стереотипной
ассоциации, послужившей ему отправной точкой, Ле Бон сое
диняет свои собственные идеи, чтобы заключить, что рабочий
- это дикарь! Его рассуждение представляет собой блестя
щий пример автоматического мышления. Он выбирает и наг
ромождает ряд клише и составляет из них образ примитив
ной массы трудящихся. Коллаж художников, которые, чтобы

132

Ле Бон и страх перед толпами
сделать полотно, располагают рядом накладывающиеся друг
на друга фрагменты фотографий, газет, рисунков и т.д., хо
рошо иллюстрирует то, что называется наложением.
Проекция выражает бессилие толп в разграничении ре
альности и представления о ней, в различении желаемого и
действительного. Из-за неспособности это разводить, толпа,
не осознавая того, проецирует вовне свои внутренние идеиобразы.
Она рассматривает как внешнюю данность событие,
являющееся не более, чем продуктом ее желаний и фантазии.
Она попросту принимает свои стремления за реальные собы
тия и действует соответствующим образом. Примером может
быть кризисная ситуация или обстановка паники. Исходя из
слабых признаков, толпа уверяет сама себя, что существует
некая угроза, исходящая от той или иной группы, например,
евреев или негров. Она приписывает им несуществующие
преступления (ритуальные убийства, изнасилования и так
далее), раздувает слухи и пускается в погромы или линчева
ния. Тот же прием работает и для создания легенд вокруг пе
рсон, вызывающих особое восхищение. Они дополняются во
лнующими эпизодами - для французов это мученичество
Наполеона на острове Святой Елены, для христиан это распя
тие Христа и так далее, - где он предстает таким, каким его
хотят видеть, а не таким, каким он был. Сейчас мы присутс
твуем при зарождении легенды вокруг "Де Голля из народа".
Какой-нибудь будущий Бальзак поведает о ней, как Бальзак
описал с натуры "Наполеона из народа".

"Образы, вызванные в их сознании персонажем, событием,
происшествием обладают, - полагает Ле Бон, - живостью
вещей почти реальных. Толпы пребывают отчасти в положе
нии спящего человека, разум которого, какое-то время бездейс
твуя, уступает место образам невероятной интенсивности, но
мгновенно рассеиващимся при попытке самонаблюдения**."
Это то, что может произойти, когда толпа разбегается.
Тогда человеческий рассудок берет верх. Пока что он все
принимал некритично, пытаясь обосновать свои суждения не
согласно опыту, а в согласии с большинством. Последнее все
гда уводит его от действительности; оно обладает чрезвычай
ной силой убеждения, и человек в толпе не может ему проти
востоять.
Постоянное смешение внутреннего мира с миром внеш
ним является особенностью автоматического мышления. И
если оно остается помехой для рефлексии, то для практики
оно обладает преимуществом, поскольку позволяет перейти
Век толп
пряло от идеи к действию, соскользнуть с воображаемого на
реальное. Доказательством этому могли бы быть эпизоды на
подобие следующего:
"Часто рассказывают историю о народном драматическом
театре, вынужденном охранять выход актера, исполняющего
роль предателя, чтобы оградить его от агрессивных выпадов
зрителей, возмущенных его воображаемыми преступлениями. В
этом, я полагаю, один из наиболее заметных признаков психи
ческого состояния толп и, особенно, их способности подвергать
ся внушению. Нереальное в их глазах имеет почти такую же
значимость, что и реальное. Им свойственна явная тенденция
не отличать одно от другого**."
Нагромождает ли автоматическая мысль идеи-образы
или проецирует их, в обоих случаях она ничуть не озабочена
своей строгостью или связностью. Она обеспечивает более ва
жный уровень благодаря верованиям и чувствам, которые оп
ределяют ее течение, как шлюзы определяют течение реки.
Главное для нее, насколько это возможно, придерживаться
конкретного, пережитого. Произнесенное слово, определен
ный образ важной особы вызывает мгновенную реакцию. Она
отличается от критического мышления тремя основными чер
тами: безразличием к противоречию, жизненностью и повто
ром.
Безразличие к противоречию оно наблюдается постоль
ку, поскольку толпа беззастенчиво принимает и смешивает
идеи, которые не вяжутся друг с другом - шовинистические
и социалистические, идеи братства и ненависти и т.д., - ни в
малейшей степени не смущаясь их нелогичностью или слове
сным нонсенсом. Надо полагать также, что эти искажения,
привнесенные в разум, придают ему своего рода таинствен
ность, сообщают ему дополнительную авторитетность, как в
этом размышлении Мао:
"В народе денакратия соотносима с централизмом, свобода
- с дисциплиной".
Бросая вызов принципам элементарной логики, понятие
может сочетаться со своей противоположностью. Такая не
чувствительность к противоречию объясняет тот факт, что
масса может перейти от сегодня к завтра, от одного мнения к
мнению диаметрально противоположному, даже не заметив
этого или, заметив, не попытаться это исправить. Виражи,

134

Ле Бон, и страх перед толпами
перестройки, непоследовательность партии или движения
проносятся поверх людских голов, увлекая их в своем вихре.
Все это объясняет ту легкость, ту беззастенчивость с которой
они противоречат сами себе, производя резкие перемены.

"Никакой логииской связи, никакой аналогии или преемст
венности, - утверждает Ле Бон, - не связывает эти идеиобразы
между собой, они могут сменяться одни другими, как
стекла волшебного фонаря, которые вынули из коробки, где они
были наложены друг друга. Так и в толпах можно видеть, как
самые противоречивые идеи сменяют друг друга по воле мимо
летной случайности. Толпа будет находиться под влиянием
одной их этих разных идей, скопившихся в ее рассудке, и совер
шать самые противоречивые действия. Полное отсутствие
критического разума не позволяет ей замечать противоре
чий"""
С позиций общественной жизни это не объясняет, поче
му члены партии и избиратели остаются верными ей, несмот
ря на частые смены курса, вопреки тому, что по четным дням
она говорит одно, а по нечетным - совсем другое и объявля
ет врагами своих вчерашних союзников - история взаимоот
ношений между социалистами и коммунистами уже полвека
иллюстрирует это. Но тот факт, что массы нечувствительны к
этим противоречиям, попросту не замечают этих виражей,
является важным историческим фактором.
Шекспир поразительно точно проиллюстрировал это с
некоторой, если угодно, театральностью, но в абсолютном со
ответствии с исторической правдой, сообщенной Плутархом.
В его драме Юлий Цезарь толпа устраивает овацию Кругу,
который с помощью безукоризненно логических доводов
объясняет, почему он предал смерти Цезаря. "Хотя он и Це
зарь", объявляет один из его горячих сторонников. А мгнове
ние спустя та же толпа, распаленная Марком Антонием, жа
ждет убить Крута и его друзей, изменников родины.
Нескольких образов было достаточно, чтобы вызвать желае
мые эмоции: продырявленный и залитый кровью плащ - на
стоящая реликвия; изрешеченное ударами тело - завещание,
которым Цезарь передает свою собственность народу и до это
го почтительного слова, повторенного с оскорбительной иро
нией, которое звучит насмешкой над человеком чести, коим
считает себя Крут. С одной стороны, высшие соображения и
ослепление в том, что касается человека, политического жи
вотного; с другой, магия необузданных образов и разгуляв
шихся страстей, искусство оратора, который играет на настВек
толп
роении толпы, как на инструменте, из которого он по своей
прихоти извлекает то звуки любви, то ярости, то ненависти!
Жизненность - это интуитивная способность, позволя
ющая выбрать решающую для массы идею из возможных.
Ясно выраженная, живо заинтересовывающая, она пробужда
ет близкие каждому воспоминания. Она немедленно вызывает
в сознании отсутствующую личность или предмет. Если вы
слышите "Де Голль", перед вашими глазами возникает его
высокая фигура, его размеренная поступь и отстраненный
взгляд. Понятие "нацист" вызывает в вашем сознании толпу,
марширующую строем, вскидывающую руки в гитлеровском
приветствии, выкрикивающую лозунги на фоне знамен со
свастикой, сжигающую книги или людей.
Ее сила состоит не в том, чтобы доказать, а в том, чтобы
показать контраст между идеей жизненной и не вполне. Она
не просвещает, а захватывает. Для того, кто это сознает, "это
говорит", так как она впрямую относится к знакомой лично
сти или к обыкновенному предмету. Эти свойства закрепляют
ее в памяти и способствуют частому употреблению. С послед
ствиями, которые сбивают с толку. Определенный тип зна
ний, насыщенных информацией, останется мертвой буквой,
поскольку им недостает этой эмоциональной окрашенности.
Если вы слушаете речь, перегруженную цифрами и статисти
ческими данными, вы заскучаете и затруднитесь понять, в
чем же вас хотели убедить. Несколько колоритных образов,
ярких аналогий или же фильм, комикс гораздо сильнее дейс
твуют на воображение и получают эмоциональный отклик.
Когда речь идет о толпах, "которые немного напомина
ют спящего", для того, чтобы поразить их воображение, ну
жно преувеличивать, используя утрирование в аргументации,
эффектные примеры, броские обобщения. По поговорке:
"Что чрезмерно, то ложно". Для толп же было бы верно об
ратное: "Что чрезмерно - то верно", так, по крайней мере
случается.

Древние авторы учили, что разум и память можно под
вергнуть эмоциональному шоку с помощью необычных и яр
ких образов, прекрасных или уродливых, комических или
трагических. А для того, чтобы себя подать, необходимо, что
бы личность имела выдающиеся черты, выходящие за рамки
привычного особенности; нужно, чтобы она была подобна ка
кой-то исключительной фигуре: герою или предателю, пере
жила необычные приключения и побывала в экстремальных
ситуациях. При этом условии идеи или люди становятся для
Ле Бон и страх перед толпами
толпы действующими образами. Образами, которые можно
прописывать, как лекарство, в больших дозах и часто.
"Все, что поражает, - утверждает Ле Бон, - является в
форме захватывающего и цельного образа, свободного от неиз
бежной интерпретации или не имеющего иного сопровождения
кроме нескольких удивительных фактов: великая победа, вели
кое чудо, великое преступление, великая надежда. Следует пред
ставлять вещи целиком, никогда не вдаваясь в их происхожде
ние. Сотня мелких преступлений или сотня маленьких
происшествий нисколько не подействуют на воображение толп,
в то время как одно - единственное значительное преступле
ние, одна катастрофа глубоко поразят их даже с исходами куда
менее разрушительными, чем зта сотня мелких происшествий
вместе взятых*ОО."
Надо полагать, что идея-образ содержит в себе заряд во
споминаний не меньший, чем бомба взрывной мощи. Она
пробивает фильтры памяти и выносит на поверхность то, что
обычно подавлено и спрятано.
Повторяемость обладает особым качеством превращать
идею-понятие в идею-действие. Абстрактное содержание пе
рвой переходит в конкретное содержание второй. Для того,
чтобы стать общедоступными, доктрины и теории должны
отказаться от того, что составляет их отличительную особен
ность: цепочки рассуждений, строгости языка. Иначе не мо
жет быть. У толп нет ни времени, ни необходимых условий,
чтобы изучать все аргументы, взвешивать все за и против,
уточнять все факты. Кроме того, всегда будучи, как мы виде
ли, разнородными, они редко опираются на познания. Пара
доксально, и на это стоит обратить внимание, что сами места,
где их собирают или где они устраивают манифестации -
митинги, съезды, собрания, шествия обычно проходят на го
родских площадях, стадионах, на улицах - то есть те места,
где их лидеры, якобы желают проинформировать и проинст
руктировать их, совершенно противоречат своему назначе
нию. В этих местах есть все, чтобы производить внушающее
воздействие и слишком мало для рассудочного. Толпы могут
здесь слушать выразителей их чаяний, видеть их и друг дру
га, возмущаться, восторгаться и так далее - все, что угодно,
только не размышлять, поскольку они низведены до уровня
элементарного мышления и простейших чувств. Для того,
чтобы прижиться на этом уровне, идеи обязательно должны
упроститься, факты или их содержательная наполненность -
сгуститься, приняв образную форму.
Дек толп.
"Какими бы ни были идеи, внушаемые толпам, - утверж
дает Ле Бон, - они могут стать господствующими только при
условии их облачения в простейшую форму и внедрения в созна
ние в виде образов*'''."
Идеи, конечно же, упрощаются и, будучи повторяемы
ми, становятся доступными для всех, совершенно также, как
автомобили и станки, воспроизведенные в тысячах экземпля
ров, становятся более ординарными и дешевыми. Их может
использовать кто угодно, тогда как поначалу был необходим
специалист-инструктор или механик. Таким образом, све
денные к формуле, они захватывают воображение. Естествен
ный отбор? - "Выживание сильнейших". Социализм? -
"Классовая борьба", "Пролетарии всех стран, соединяй
тесь!". Кто знает формулу, тот, кажется, владеет ключом к
пониманию и решению самых сложных проблем наиболее
простыми средствами.

Сведенные к нескольким элементарным предложениям,
часто и долго повторяемые, они воздействуют на глубинные
мотивы нашего поведения и автоматически его запускают.
Именно такова функция лозунгов, призывов, выраженных в
наиболее краткой форме. То же касается показательных или
чрезвычайных фактов - революция, запуск первых космиче
ских ракет, - которые поражают и способствуют внушению
образа, который захватывает и неотступно преследует созна
ние.
Конечно, здесь существует нечто большее, чем аналогия,
этого нельзя не признать, между этим автоматическим мыш
лением - с его нечувствительностью к противоречию, жиз
ненностью и повторяемостью - и символическим мышлени
ем. Второе свойственно нашим мечтаниям, которым мы
предаемся, в одиночестве засыпая в своей постели, а первое
свойственно видениям наяву, которым предается масса в сос
тоянии внушения. Здесь и там сон размывает сознание и рас
судок. Если выразиться категоричнее, толпы существуют ав
томатически. Они восприимчивы к тому, что поражает их
память, они реагируют на конкретные аспекты абстрактной
идеи. Они предпочитают получить простой, часто повторяю
щийся ответ на сложный вопрос, ответ как бы разрубающий
гордиев узел. Итак, в идеале им нужно преподносить реше
ние еще до того, как они взяли на себя труд выслушать проб
лему. Короче говоря, логика толпы начинается там, где логи
ка индивида заканчивается.
Ле Бон и страх перед толпами
Выше мы определили качества автоматического мышле
ния. Мы утверждали, что оно выражает восприимчивость к
стойким, стереотипизированным и повторяющимся образам.
Но на эту восприимчивость влияет, наконец, и внушающая
сила слов. Отсюда и чрезвычайная важность их подбора. Он
относится не к точности выражения или ясности информа
ции, заложенной в том или ином слове, а к численности и
силе образов, которые оно вызывает в сознании толп, вне ка
кой-либо зависимости от их действительного значения.
"Те, смысл которых менее всего определен, порой обладают,
- утверждает Ле Бон, - наибольшей действенностью. Таковы,
например, термины: демократия, социализм, равенство, братс
тво и тл., чей смысл остается таким туманным, что пухлых
томов недостаточно, чтобы его прояснить. И все же действи
тельно магическая сила связана с произнесением слогов, как ес
ли бы они содержали решение всех проблем. Они соединяют в се
бе неосознанные и многообразные чаяния и надежду на, их
осуществление*'**."
Когда вождь намеревается мобилизовать толпу, ему нео
бходимо использовать такие слова. Если он употребляет сло
ва обыденного языка, он должен учитывать смысл, который
они имеют именно в данный момент. Некоторые могли обве
тшать - боги, честь - и утратить свою побудительную силу.
Другие еще слишком молоды чересчур новы, для того, чтобы
пробудить отклик. Вождь или государственный деятель дол
жен постараться найти "говорящие" слова, как-то окрестить
вещи, любимые или ненавидимые массами, сжав их в крат
кие формулировки. Тем самым кристаллизуется их вообра
жение, поскольку
"определенные слова в какой-то момент притягивают к
себе определенные образы: слово - это не более чем кнопка вы
зова, которая заставляет их появиться**'*."
За возникшим образом сразу следует действие. Ле Бон
испытывает глубокое доверие к языку. Разумеется, не как к
инструменту рефлексии или способу коммуникации, а как к
средству передачи словесного внушения. Он приписывает
слову, надлежащему использованию слов и формулировок
магическую силу. В каких случаях язык обладает таким ка
чеством, чем оно объясняется? Своей способностью пробуж
дать в массах сильные чувства и стойкие убеждения. Иначе
говоря, в тех случаях, когда язык связывает настоящее с

Век толп
прошлым, подкрепляет актуальные идеи прежними эмоция
ми и переносит старые отношения на новые ситуации. То,
как это происходит, великолепно демонстрирует заявление,
сделанное Морисом Терезам в 1954 году. Он наделяет комму
нистическую партию представлениями и чувствами, насы
щенными патриотическим духом и делает из революционеров
наследников традиции. Все исторические личности воскре
шаются в сплетении тяжеловесных метафор доблестной исто
рии:
"Мы вернули Жанне Q'Apk, - пишет он, - домремийской
пастушке, преданной королем и осужденной Церковью, ее ис
тинный облик, который был искажен реакцией, как мы вернули
ее истинный смысл Марсельезе, революционной песне голытьбы
из Вальми и добровольцев Второго года. У нас единое красное
знамя надежд с трехцветным знаменем наших предков'"*"
Внушающая сила подобного языка происходит из того,
что он будоражит в каждом члене толпы воспоминания о со
бытиях, верованиях и чувствах, хранимых веками. Все это
составляет всеобщее достояние большинства. Даже если оно
не осознается, даже если от него отказываются, оно остается
основой, созданной историей, - основой нации в этом конк
ретном примере - и каким-то невидимым образом влияет на
наши мнения и действия.
"Л каждом из нас, - пишет Дюркгейм, - в различной сте
пени присутгтвует человек прошлого, это тот человек прошло
го, который в силу определенного порядка вещей господствует в
нас, поскольку настоящее есть только нечто мало сопостави
мое с тем длительным прошлым, в ходе которого мы сформиро
вались и результатом которого мы являемся"**"
У Ле Бона, Тарда и Фрейда были аналогичные высказы
вания, поскольку одной из наиболее устойчивых гипотез пси
хологии масс является утверждение о том, что в жизни наро
да, религии, группы ничто не утрачивается, а все или почти
все лишь принимает иные формы. Это объясняет, почему, ко
гда обращаются к толпе, нужно отбирать слова, которые из
потаенных уголков памяти вызывают идеи, образы, чтобы их
восстановить, извлекая из глубинных недр. Так, Жорж Мар
ше утверждает, что социалистическое общество, которое же
лает построить коммунистическая партия, "кок раз и будет
голубым, белым и красным'''T.
Сами по себе такие слова, запечатлевающиеся в сознании
формулировки типа: "Франция - французам", "тонкие про140
Ле Бон и страх перед толпами
пив толстых" - возрождают вокруг видимых толп другие
- невидимые, скандальные, порой неведомые. Эти воскрес
шие фантомы "как по нажатию кнопки." оказывают громад
ное давление, противостоять которому невозможно.
"Бесконечно более многочисленные, чем живые, - утверж
дает Ле Бон, - мертвые также бесконечно более могущест
венны, чем они. Они господствуют в огромной сфере бессозна
тельного, той невидимой сфере, которая, держит под своим
контролем промления ума и характера... Ушедшие поколения
определяют на только нашу физическую конституцию, они оп
ределяют также и наши мысли. Мертвые являются единст
венными непререкаемыми наставниками живых*''*."
Они также представляют собой связующее звено нашего
языка, ведь именно они воскрешаются словами, вызванными
в образах, - Жанна д'Арк, домремийская пастушка, голыть
ба второго года и т.п., - которые стихийно возникают вновь
и настоятельно заявляют о себе. Итак, вождь должен обра
щаться к человеку прошлого в человеке, изобретать язык,
предназначенный для того, чтобы возбудить толпы, сплотить
их, увлечь неспособных размышлять к заранее поставленной
цели. Если он желает сохранить над ними психологическое
господство, он должен постоянно расширять свою речевую
палитру, ее подсознательную основу, затрагивая новые веро
вания, новые сферы коллективного воображения, доходя до
глубинных слоев предания. Таковы были, помимо прочих,
Наполеон и Сталин, соединявшие давнее наследие революций
и народных слоев с наследием отечества, империй, царей, а
первый и с наследием религий. С того момента, как для этих
речей не находится больше мастера, виртуоза, способного их
обновить, они утрачивают свое господство. Это наблюдалось
во Франции сразу после генерала де Гопля. Тогда толпы сла
беют день ото дня и рассеиваются, почти не оставляя следа.

Подведем итоги. Существуют два и только два типа мы
шления, предназначенные для объяснения реальности: пер
вый нацелен на идею-понятие, второй - на идею-образ. Пе
рвый действует по законам разума и доказательств, второй
взывает к законам памяти и внушения. Первый присущ ин
дивиду, второй - массе. Было бы глубоко ошибочным пы
таться убедить и увлечь массы с помощью приемов, предназ
наченных для отдельных людей, подобно тому, как ошибочно
было бы пытаться использовать для построения государстВек
толп
венного бюджета те же правила, по которым строится семей
ный бюджет.
"Логические умы, - упрекает. Ле Бон, тех, кто совершает
эту ошибку, - привыкшие к цепочкам строгих суждений, обра
щаясь к толпам, не могут удержаться от использования этой
формы убеждения и неизменно удивляются недостаточному
эффекту своей аргументации*ОВ."
От могли бы избавить себя от такой неожиданности в
том случае, если бы прибегли к поражающим воображение
образам и при этом обращались к ним достаточно часто. Так,
Морис Баррес упрекает "крупную семитскую буржуазию",
которая заставляет "голодать тысячи, трудящихся"*''*. Или
же Морис Торса пишет, что "14 июля - это праздник нации,
внутренне примиренной и объединенной против двух сотен
семейств"**'*. Две сотни семейств, семитский банк - это ко
лоритнее, чем капиталисты или буржуа.
Не следует думать, что Ле Бон побуждает умышленно и
на основе холодного расчета манипулировать толпами. Это
противоречило бы его намерениям и данным науки: толпу не
склонить к идее, если она сама к ней не склонна, не загипно
тизирована ею. Он утверждает на основе наблюдения, которое
считает вполне строгим, что иным образом обращаться к мас
се нельзя. Начинать какую-либо коллективную деятельность
по образцу индивидуальной бесполезно и даже опасно. Это
значит упустить из вида данный тип мышления, его психоло
гическую природу. Это значит подходить к массе, по сущест
ву, не как к массе. Именно это делает массу апатичной вмес
то того, чтобы ее мобилизовать. Ее законы невозможно
обойти. Они так же строги, как законы экономики или физи
ки. И из этих законов следует, что искусство управлять мас
сами - это искусство управлять их воображением.
Власть сильных мира сего зиждется на этом воображе
нии. Именно воздействуя на него, могут функционировать
великие религии и свершаться исторические события - хри
стианство, буддизм, Революция, Реформация, а в наше время
- социализм. Никто, даже "наиабсолютнейшие деспоты"
никогда не могли править, не считаясь с воображением. И
они всегда способствовали его возбуждению своими торжест
венными речами, фантастическими легендами, своими блис
тательными сражениями. Вспомним Наполеона, а также Че
рчилля или Мао. Сделаем вывод этой главы словами Ле Бона:
"Владеть искусством производить впечатление на толпы
означает владеть искусством управлять иниЧ*"

142

Ле Бон, и страх перед толпами
Гитлер шел вслед за французским психологом и переда
вал его мысль такими словами:
"Искусства пропаганды состоит в том, чтобы, примеря
ясь к уровню понимания тех слоев, среди которых работает
воображение, слоев широких масс, ведомых инстинктом,
пропаганда в надлежащей психологической, форме находила
пути к их сердцу".
И он превозносит "использование образа во всех его фор
мах", поскольку тем самым "человек должен еще меньше на
прягать свой рассудок; ему достаточно всего - навсего пос
мотреть и прочитать самые короткие тексты". Биографы
Гитлера сообщают нам, что именно применению этого прин
ципа он был обязан завоеванием власти и своим господством
над немецким народом.

Таким образом, для Ле Бона век толп - это век вообра
жения, и в нем господствуют благодаря воображению. Живя
в эпоху, не знавшую ни кино, ни телевидения, он объясняет,
как повседневно используемый язык может быть инструмен
том такого господства. Поскольку повторяемые слова и фор
мулировки пробуждают и оживляют в нас целый мир обра
зов, которые мы видим, как говорится, внутренним взором.
Сколь бы удивительно ни было это могущество, оно между
тем ограничено. Помимо всего прочего, слова и формулиров
ки являются всего лишь заменителями образов. Непосредст
венно представленные, они обладали бы гораздо большей
властью:
"Сдоба воскрешают психические образы, - пишет он, - но
еще могущественны образы, представленные наглядно'*'**."
Он, конечно, имеет в виду образы своего времени: афи
ши, фотографии, театральные спектакли. Важная и полезная
задача состоит в том, чтобы найти средства производства и
распространения таких наглядных иллюзий, дабы впечатлять
и увлекать толпы. Эта интуитивная догадка Ле Бона не пере
стает подтверждаться. С тех пор мы умножили число тех ма
териальных инструментов, которым он дал теоретическое
обоснование в своем предвидении. Появление средств комму
никации, без сомнения, имело, и об этом часто говорится,
экономические и технические причины. Но, однако, они с
самого начала были созданы специально для того, чтобы вол
новать массы, воздействовать на них и, по сути, предназначе
ны для их серийного производства. Когда анализируется эво
люция средств коммуникации, отмечается, что она проходила
Век шали
в два этапа: вначале усиление выразительных возможностей
слов посредством радио, а затем непосредственное порождение
образов через кино и телевидение.
От одного этапа к другому наблюдается непрерывный
прогресс. Полвека кино, телевидения, комиксов, политичес
ких плакатов, рекламных объявлений материализовали и,
собственно говоря, подтвердили то, что в зачаточном состоя
нии присутствовало уже в разработках психологии толп. На
протяжении одного поколения был совершен переход от
культуры слова к культуре более могущественных
"наглядных образов". Следует сказать, что, подобно тому, как
книгопечатание создало базу критическому мышлению, радио
и телевидение за этот короткий промежуток времени обеспе
чили автоматическому мышлению техническую базу и мощь,
которую трудно было предвидеть. Средства коммуникации
сделали его историческим фактором. И этот фактор будет
иметь место, пока существует массовое общество.
Толпы, женщины и безумие
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Толпы, женщины и безумие.

Глава 1

Коллективное вещество:
импульсивное и консервативное
Психология толп интересуется двумя простейшими фе
номенами и только ими: объединением индивидов в толпу и
господством вождей над массами. До сих пор я занимался пе
рвым. Вы уже знаете, почему распад сознания каждого при
водит к психическому единству всех - причиной тому вну
шение. Как будто загипнотизированные, люди превращаются
в психические автоматы, движимые своим бессознательным.
Когда их' спрашивают, как в пьесе немецкого автора 'Геллера:
"Кто вы?", - они отвечают: "Масса безымянна".
Я перехожу ко второму феномену - господству вождя.
Можно оспаривать его необходимость, осуждать его действия,
сводить до минимума его роль. Но невозможно говорить о че
ловеческих группировках, не принимая во внимание их деле
ние на ведущих и ведомых, на соперничающих сильных мира
сего и противоречивых личностей. Кто бы ни пожелал понять
их устройство, всегда будет задаваться одними и теми же во
просами: "кто командует ?" и "почему ему подчиняются ?"

Это не перестает быть самой волнующей загадкой между
небом и землей: меньшинству всегда удается править боль
шинством с согласия последнего. Само меньшинство заканчи
вает тем, что уплотняется до единственной точки - лидера -
как огонь в очаге.
Вся работа психологии толп направлена на решение сво
еобразной проблемы: в массовом обществе массы больше не
подчиняются - они демонстрируют свою силу. А вожди
больше не руководят - они тушуются и сомневаются. Вместе
с тем неуверенная и спорная власть представляет собой опас
ность. Это признак старения цивилизации, нехватки энергии
народа. Значит, нужно научить вождей понять толпы и напДек
толп
разить их к цели. Для решения этой проблемы новая психо
логия посвящает свои усилия исключительно той загадке, о
которой я только что говорил. Изучить толпы для нее - это
понять человеческую дрозду на манер событий, происходящих
на сцене; изучить вождя - это понять его на манер того, что
происходит за кулисами. В ее понимании толпы и вожди яв
ляются первичными и не сводимыми к другим силам, к рас
смотрению которых нужно приступить в первую очередь. Их
законы независимы от техники или экономики. Эта психоло
гия не отрицает важности и других факторов. Но всегда и по
всюду факторы господства и подчинения будут наиболее зна
чимыми и оставят больший отпечаток на культуре, чем
факторы богатства и производства.
Выживание цивилизации, победа одной психологии над
другой в этой настоящей воине - вот ставка, и не меньше.
"Духовная борьба так же жестока, как сражения между
людьми", - писал Артюр Рембо. Это война верований и идей.
Тот, кто ее выигрывает, выигрывает могущество и все ос
тальное. Подведя итог обсуждению этой точки зрения, скажу,
что для психологии толп связь между вождем и толпой - это
прежде всего связь человеческая. Здесь происходит переход
от предыстории к истории. Имеются достаточные основания,
чтобы опровергать ее аксиому*: "сначала есть вождь и мас
са". Но, поскольку она является одной из важнейЬщх тем
этой психологии, примем ее условно.
Начнем с массы, рассмотренной в ее совокупности. Что
бы в разнообразии симптомов увидеть логику, обратимся к
древней схеме Аристотеля. В соответствии с ней все во все
ленной состоит из пассивного и податливого вещества и акти
вной и устойчивой формы. Так же, как присущи вещество -
дерево или бронза и форма - круглая или остроконечная -
столу или стреле, точно так же вещество и форма будут при
сущи толпам. Их единство реализуется в каком-то объекте, в
специфической человеческой группе: парламенте, политичес
кой партии, государстве и т.д.
Мы знаем, как образуется коллективное вещество: люди
превращаются в толпу. Какие особенности ей свойственны?
Люди толпы импульсивны и внушаемы, с одной стороны, и
проявляют экстремистские настроения, с другой. Внушае
мость говорит о том, что они уязвимы во всех своих побужде
ниях, во всех изначальных инстинктах и реагируют на все
стимулы извне, не владея собой. Неизменная восприимчи146
Галлы, женщины и безумие
Насть заставляет их откликаться на каждое событие внешнего
мира и как следствие провоцирует на чрезмерные реакции.
Оставим в стороне преувеличения и признаем, что фран
цузский психолог предлагает очень значимую гипотезу об
общественном происхождении эмоций. Ее даже удалось про
верить в лаборатории. Действительно, американский психасоциолог
Stanley Schachter показал в серии классических эк
спериментов, что человек, пребывая в состоянии
возбуждения, с которым он не может совладать, будет прояв
лять грусть или веселость, если он находится в присутствии
другого человека, который кажется грустным или веселым.

Иначе говоря, не существует самих по себе грусти и веселос
ти. Есть лишь неуверенность и неустойчивость, которые пе
реходят в грусть или веселость в зависимости от настроения
окружающих.
Для Ле Бона люди, собранные в толпу, беспрерывно пре
бывают в состоянии, которое окрашено то черным, то розо
вым в зависимости от импульсов, получаемых от внешнего
мира. Этим и объясняется их вечная переменчивость:
"Возбуждающие средства, способные воздействовать на
толпы, очень разнообразны, и толпы, находясь под их влия
нием, обычно становятся крайне подвижными. Можно уви
деть их мгновенный переход от самой кровавой свирепости к
благородству и героизму в высшем смысле. Толпа легко ста
новится палачом, но также легко и мученицей*."
Ее отличительные черты: равнодушие и, как ни стран
но, альтруизм. Толпы в большей степени способны на жертвы
и альтруистические действия, чем отдельно взятый человек.
Такие скачки коллективного настроения происходят тем
резче, чем более критической становится ситуация, и Гитар
де Флорибан, парижский буржуа, замечает в своей газете,
видя, как ведут к эшафоту Робеспьера и его товарищей: "Омы
были приведены туда, пройдя через улицу Сент.-Опоре, и на
род повсюду оскорблял их, возмущенный тем, как они его об
манули. Им отрубили головы в 17 часов вечера".
Эти перемены кажутся немотивированными и не встре
чают никакого сопротивления, когда лидеры берут их иницитиву
на себя. Немецкие социалисты провозглашали свое на
мерение противостоять войне, но в 1914 г. они голосуют за
нее, и Роза Люксембург писала по этому поводу:
"Организационная мощь и хорошо известная дисциплина со
циал-демократии имели блестящий результат. Было достато
чно приказа кучки парламентариев, чтобы в течение двадцати
четырех часов эта масса из четырех миллионов человек повер147
Век толп.
пула назад и позволила впрячь себя в тележку империализма,
разрушение которого еще вчера было смыслом ее существова
ния".
Будучи непостоянными, массы тем самым являются лег
коверными. И как им ни быть таковыми? Они не умеют изв
лекать уроков из опыта. Живя в воображаемом мире, отума
ненные образами и иллюзиями, сосредоточенными в
бессознательном, толпы готовы проглотить все, что им препо
дносится, и действовать в соответствии с этим.
"Действительность и опыт, несомненно, стоят над ними.
Можно заставить толпу принять все, что угодно. Для нее нет
ничего невозможного*"
Толпа не отличает сна от реальности, утопии от науки.
Она не признает препятствий, которые преграждают дорогу к
ее желаниям! Тем более она не понимает слов, предназначен
ных для того, чтобы пробудить ее, заставить отказаться от
того, что она требует. Погруженную в свой гипнотический
сон, ее можно не только заставить все принять, но и необхо
димо также все ей пообещать, поскольку именно это тот
единственный язык, который действует на нее и ей подходит.
Рецепт ясен: "Если толпа, просит луну, надо ей ее nooffeщатъ"*.
Редко демагогия преподносилась и проповедовалась с та
ким убеждением под видом правды, которая вытекала из
глубинных тенденций человеческой психики. На многих
страницах Ле Бон разворачивает афоризмы, которые обраще
ны к политическим деятелям его времени, взывая к ним:
чтобы правильно избрать цель, всегда нацеливайтесь на самое
элементарное, на самое простейшее. Это совет, которым поль
зуются. Если бы Гитлер не последовал ему, он остался бы
оформителем.

Мы подходим к центральной идее психологии толп. Не
постоянство, легковерие, скачки настроения - о чем они зас
тавляют нас задуматься? О чем, как не о женщине? В одной
из этих формулировок, секретом которых он обладает, Гюстав
Ле Бон пишет на мотив как перт на ветру, женщина непос
тоянна:
"Галлы повсюду обладают женским началом, но наиболее
женственны из всех романские толпы. Тот, кто опирается на
них, может подняться очень высоко и очень быстро, но посто
янно чувствуя под собой отвесную скалу и уверенность, что од
нажды будешь низвергнут с нее*"
Галлы, женщины и безумие
Из этих черт, часто квалифицируемых как женские,
сделали вывод, судьба которого не проста: толпа - это жен
щина. Предполагается, что ее характер, эмоциональный и
капризный, своенравный и ветреный, подготавливает ее к
внушению так же, как ее пассивность, традиционная подчи
ненность, терпеливость готовят ее к благочестию. Она курти
занка и хранительница очага, любовница, которую завоевы
вают, и невеста, которую берут в жены. Ле Бону не нужно
было изобретать этого уподобления вечной женственности и
вечной коллективности. Толпы времен Французской револю
ции отличались исключительно женскими свойствами. Еще
долго впоследствии знаменитых ораторов преследовали кош
мары руководителей санкюлотов. Наполеон описывал их как
император-любовник: "У меня только одна страсть, одна
любовница - это Франция. Я ложусь с ней". Многие его
преемники, наверное, хотели бы так сказать, но не осмели
лись.
Ассоциирование женщины, толпы и беспорядка является
другой изустной темой политических и литературных толков.
Один современный автор описывает толпу такими словами:
"Да кто бы ни читал рубрику "Письма читателей", прони
кает во все раны этого женского и стонущего монстра - тол
пы и имеет довольно четкое представление о том, что Бог и его
святые ежедневно слышат в молитвах, обращенных к ним*."
Этот впитанный психологией масс предрассудок, кото
рый был не более чем полуправдой, стал политическим прин
ципом. Муссолини, конечно, первый, кто овладел им и сис
тематически применял; он повторяет Эмилю Людвигу то, что
прочитал у Ле Бона: 'Толпа любит сильных мужчин. Толпа,
как женщина". Его великий союзник Гитлер оказался более
многословным:
"Народ,-заявлял он,-в своем огромном большинстве обла
дает столь женскими чертами, что его мнения и действия на
правляются в значительно большей степени впечатлениями
чувств, чем чистым разумом. Это впечатление вовсе не мудре
ное, а очень простое и ограниченное. Оно почти не допускает
нюансов, а только позитивные или негативные понятия любви
или ненависти, права или несправедливости, истины или лжи:
получувств не существует*'.
Нельзя отрицать, что этот текст конкретно и броско ре
зюмирует одну из главных идей автора "Психологии толп",
которую он обрисовывал вдоль и поперек с явным удовольст
вием. Но немецкий диктатор не удовлетворился мыслью, что
Дек толп
надо обращаться с толпой, как с женщиной, он также изоб
рел стратегию обращения с женщинами, как с толпой. Вот
что наблюдает великий немецкий философ Эрнст Блох по по
воду привлечения женщин к нацизму:
"В этом случае все началось с обольстителей. Чувства вос
пламенились, сердца устремились к ним. Никого не удивит, что
там было море женских сердец: известно, что чувства - это
их сила. Но все это не так просто, не все женщины сотворены
только из инстинктов, и одной только щетки, которую Гитлер
носит под носом, не хватило бы, чтобы их привлечь. "Нужно,
чтобы он был холостяком, тогда мы будем женщинами", -
сказал один из нацистов еще вначале, когда они бросились на
поиски лучшего рекламного номера*"

Блох, разумеется, хотел сказать, что они увидели бы в
нем своего возлюбленного, своего супруга, короче говоря,
мужчину, которого сразу после войны им не хватало. И этот
"рекламный номер" был эффективным. В доказательство мы
располагаем свидетельством Чахотина, который в тридцатые
годы боролся на стороне социалистов с нацистской пропаган
дой.
"Внушающая пропаганда,-писал он,-естественно, нахо
дила благодатную почву в среде женщин; они не могли устоять
против антифеминистских идей нацистского движения*."
Это превращение предрассудка в практическую точку
зрения не является очевидностью, которая подтверждала бы
его истинность. Множество очень эффективных практических
шагов было основано на ложных теориях. Оно, однако, ста
вит перед нами более серьезную проблему: как происходит
это соскальзывание с внушаемости толп на внушаемость же
нщины? Соскальзывание, которым пользовались не одни
только нацисты и которое, если я не ошибаюсь, представляет
собой поворот на сто восемьдесят градусов. Исключенные
прежде как нечто не стоящее внимания, в массовом обществе
женщины стали главной мишенью публицистики, пропаган
ды и других средств убеждения. До такой степени, что муж
чины, которые являются настоящими хозяевами этих
средств, говорят сегодня о феминизации медна (параллельно с
их демократизацией). Но соскальзывание, которое я подразу
меваю, имеет гораздо более древние истоки в нашей культуре.
Оно восходит к Аристотелю. Для нас, как и для греков, мате
рия всегда имела в качестве образа женщину, создание , как
и она, восприимчивое, с которой мужчина стремится соеди
ниться и которой он хочет повелевать, как творец - камнем,
который он высекает, деревом, которое он обрабатывает.

150

Галлы, женщины и безумие

---

Экстремизм толп можно узнать по скорости, с которой
они принимают однобокие мнения, приводящие их к крайно
сти, позитивной или негативной. Этим выражается тенденция
к беспрерывному текущему действию, для реализации кото
рого нужен центр притяжения. Им могут быть выдающаяся
личность, вождь, иностранцы, евреи, богачи, американцы
или какая-то идея, мир, война. Это может быть какоенибудь
место, к которому все идут вместе: Бастилия во вре
мена Французской революции. Зимний дворец в Петербурге
во времена революции в России. Вдохновленный психологией
масс своего времени, австрийский писатель Роберт Музиль
так описывает это движение:
"Ими могли быть наиболее возбудимые, наиболее восприим
чивые, наименее стойкие, то есть экстремисты, способные на
внезапную жестокость или трогательное благородство, кото
рые служат примером и прокладывают путь... Крик, который у
них вырывается скорее, чея они его издают; камень, который
попадает в их руку, чувство, которому они предаются, освобо
ждают путь, по которому остальные, в состоянии взаимно на
гнетаемого возбуждения, вплоть до невыносимого, бессозна
тельно следуют за ними. Они придают действиям своего
окружения форму массового поведения, которое ощущается все
ми наполовину как принуждение, наполовину-как облегчение*"
Избирая центр притяжения, кумира или козла отпуще
ния, толпы исключают колебания, сомнения и отклонения,
которые вели бы к риску породить разногласия и раздробить
массу. В перевозбужденной и разгоряченной атмосфере толпы
сомневающиеся начинают верить, нерешительные становятся
полными решимости, а умеренные-экстремистами. В такой
степени, в какой им были внедрены чувства непомерной си
лы. Ораторы вдолбили толпе утрированные суждения, они
потребовали устроить овацию или освистать определенного
человека или какую-то идею. Заражение довершает дело: как
только толпа начинает соскальзывать к проявлениям крайно
сти, всеобщее одобрение этой идеи увеличивает шанс исклю
чить все остальные. Нюансы исчезают по мере того, как соо
бщество поляризуется.

"Простота и преувеличенность чувств толп,-утверждает
Ле Бон,-предохраняют их от сомнений и неуверенности. Как и
женщины, толпы устремляются к крайностям. Высказанное
подозрение сразу же превращается в бесспорную очевидность.
Зарождающаяся антипатия или осуждение, которое у отдельно
Век толп
взятого человека осталось бы слабо выраженным, у человека в
толпе тотчас становится лютой ненавистью*О."
Как бы странно это ни могло показаться, такое предпо
ложение было подтверждено в более сдержанной форме, в ла
боратории. Объяснение Ле Бона не было связано с чем-то ли
бо основано на чем-то, кроме обширного ряда предрассудков.
Но оно содержит долю правды: поляризация в массах связана
с необходимостью избежания сомнений и неуверенности. Она
образует психическое единство вокруг определенного пункта,
обеспечивая консолидацию с устойчивым суждением. Непод
вижность и стабильность надежно ведут к крайностям.
Гипноз возвращает людям, подвергнувшимся внушению,
забытые образы, которые становятся даже более яркими и
многочисленными, чем в состоянии бодрствования. Они обла
дают свойством императивности, непреодолимости, которого
так часто недостает сознательному мышлению. Выражая это
наблюдение, Ле Бон подчеркивает, что в толпах сквозь их
раздражительность, преувеличенность реакций всегда прос
матриваются воспоминания и традиции. Даже после великих
потрясений восстанавливается прерванная нить преемствен
ности. Вопреки лозунгу революции прошлое не может стать
"табула раза", поскольку оно нам не подвластно. Несмотря
на временные эксцессы, прошлое остается нашим властите
лем.
Это заявление может показаться шокирующим. Но дейс
твительно в настоящее время массы кажутся вовлеченными
на путь революционных преобразований общества традицией
и заинтересованностью. Масса и революция охотно ассоции
руются, как ассоциируются детство и невинность, по привы
чной логике. Заблуждение, говорит Ле Бон: вы принимаете
свою логику за действительность. Массы вовлекаются в рево
люцию благодаря не собственному инстинкту, а партиям и
вождям**.
"Их жестокие действия вводят нас в заблуждение в этом.
смысле. Взрывы бунта и разрушений всегда мимолетны. Они
слишком руководствуются бессознательным и как следствие
слишком подвержены влиянию векового наследия, чтобы не по
казаться крайне консервативными. Предоставленным самим
себе, им вскоре надоедает беспорядок, и они устремляются к за
висимости. Самые гордые и самые неуступчивые из якобинцев
устраивают бурную овацию Бонапарту, когда он упразднил все
свободы и жестко дал почувствовать свою железную руку'** "

152

Галлы, женщины и безумие
В этом консерватизме Ле Бон видит не препятствие, а
благо. Этот консерватизм может помешать возникновению,
казалось бы, неминуемой революции. Таков его тезис. Не
нужно принимать это за чистую монету, дать себя обмануть
этим толпам, которые поднимаются на баррикады, размахи
вают красными знаменами и выкрикивают революционные
лозунги. В действительности они терзаемы желанием вер
нуться к архаичным основам. Отвечая этому желанию, ожив
ляя его соответствующими речами, можно вернуть их к тому
прошлому, от которого они на короткое время освободились,
то есть к обычному порядку вещей. В этом Ле Бон вторит
Ницше:
"Стадное чувство ориентировано на косность и косерватизм,
в нем нет, ничего творческого".

На это утверждение, с виду безобидное, прореагировали
немедленно. Сорель первым отмечает: "Есть много справед
ливого в тех суждениях, которые основываются на широком
знании цивилизаций"**, но они совершенно не годятся для
классовых обществ. Затем Каутский. Мы уже видели в пре
дыдущей главе, что он практически принимает эту точку
зрения**.
Но и Муссолини, и все те, кто следовал и подражал ему,
полностью приняли этот тезис. Стало быть, они осмелились
на то, что не осмеливались сделать великие буржуа: расце
нить рабочий класс как консервативную массу и соединить
марксизм или социализм с шовинистическими убеждениями,
с избитыми идеями традиции, чтобы воскресить миф нации.
Эта дерзость произвела ожидаемый эффект. Фашистские пар
тии и нацистские отделения сразу обработали влиятельную
рабочую фракцию в социалистических и коммунистических
партиях. Так они превратили борцов революции в солдат антиреволюции,
одной из самых реакционных, которые мир ко
гда-либо знал.
Подведем итог. Толпы внушаемы и склонны к экстре
мистским установкам. На поверхности они легко и часто ме
няются. Их можно увлечь из одной крайности в другую, не
встречая серьезного сопротивления. Из этого можно заклю
чить: толпа - это женщина. В глубине она тоже женщина,
когда, будучи узницей традиций, обычаев и архаического бес
сознательного, противится всяким потрясениям. Или, если
они имеют место, она поворачивает назад, чтобы с трудом
восстановить то, что, не долго думая, разрушила. С помощью
ностальгии сердца, прошлой славы, заботы масс о почитании
памяти мертвых*R предотвращается или завершается революВек
толп
HIM. Рецепт прост, и психология толп дает ему удачное объя
снение. А применение его производило и продолжает произ
водить редкостные эффекты.

Глава 11

Коллективная форма:
догматическая и утопическая
Роль форм играют верования. Соединенные с первичным
веществом, которым являются собранные вместе индивиды,
они создают организованные психологические толпы. Они
скрепляют вместе части сообщества, как строительный раст
вор, цементирующий камни. Они их обрабатывают с точки
зрения общей цели. Продуманные плохо или лишенные чет
кости, верования распыляются, сооружение разрушается.
Толп без верований не существует так же, как не существует
дома без архитектуры и цемента. В противоположность со
циологии, истории марксистского толка, для которых верова
ния - это лишь малозначащая надстройка, возведенная на
солидном экономическом базисе, психология толп видит в
них непреходящие основания общественной жизни. Лишен
ные верований, обделенные основополагающей идеей, челове
ческие группы инертны и пусты, говорит она. Они разлага
ются и впадают в апатию, подобно человеку, который не
находит больше смысла в жизни.
"Благодаря основополагающим верованиям-пишет Ле
Бон,-люди любого возраста опутаны сетью традиций, мнений
и обычаев, гнета которых они не в силах избежать и котарые
делают их всегда немного похожими друг на друга. Самый неза
висимый ум не помышляет уклониться от них. Существует
только одна настоящая тирания - это та, которая действу
ет на души бессознательно, поскольку именно с ней невозможно
бороться. Тиберий, Чингисхан, Наполеон, без сомнения, были
страшными тиранами, но из глубины своих могил Моисей, Буд
да, Иисус, Магомет, Лютер оказали гораздо более деспотическое
воздействие на души. Тирана сразит заговор, но что он значит
против прочно утвердившейся веры?**"
Не ученые и философы устанавливают психологическое
единство массы. Это делает вера, от которой невозможно

Толпы, женщины и безумие
скрыться. Ни одно общество, а наше не больше, чем другие,
не сумело бы от нее избавиться**.
Верная своим прогрессивным принципам, социология из
самых добрых побуждений провозгласила крах идеологий.
Она предвидела конец постиндустриального общества, цели
ком основанного на науке и разуме. Это будет результатом
поднявшегося уровня культуры, освоения природы и просве
щенного человеческого разума. Такой финал желателен, воз
ражает психология масс, но совершенно невозможен. Челове
ческие массы не могут ни вести себя согласно разумным
правилам, ни действовать, опираясь на науку. Они нуждают
ся, образно говоря, в цементе верований. Далекие от исчез
новения, они, напротив, остаются решающим фактором. В
век толп их значимость продолжает возрастать.
Идеи торжествуют, становясь верованиями, вовсе не по
тому, что они правильны или значительны. Это происходит
оттого, что они приобретают облик традиции. Им нужно
пройти из сознания индивида в бессознательное толп, найти
отклик в памяти народа. Так идеи свободы и равенства, про
поведовавшиеся философами Просвещения, соединились с
памятью о буржуазных привилегиях и римских добродетелях
во Французской революции.
Чтобы проникнуть в "душу" толп, верование должно
приобрести жесткий характер обычаев. Его не обсуждают.
Оно навязывает себя в силу своей очевидности и эмоциональ
ной энергии, которым невозможно противостоять. А также в
силу своей способности преобразовывать реальность, приук
рашивать ее, либо воскрешая в памяти мир прошлогозолотой
век, утраченный рай, либо, обращаясь к будущему -
справедливому обществу или страшному суду. В целом необ
ходимо, чтобы такая вера была догматической и утопической.
Почел*?
Толпы испытывают постоянную потребность в интеллек
туальной связности и эмоциональной убежденности. Это поз
воляет им понимать события, разгадывать смысл нестабиль
ного и сложного мира, игрушкой в руках которого они
кажутся. Догматический аспект верований связан с потреб
ностью в перестраховке, аналогичной потребности детей. Ког
да объясняется с помощью простой и наглядной причинырабочие,
евреи, капиталисты, империализм-подвижную дей
ствительность, даются понятные и безусловные ответы на во
просы, утверждается "это истинно, это ложно", "это хоро155
Век толп.
шо, это плохо", тогда становятся возможными искомые связ
ность и убежденность.
С другой стороны, исключается всякая дискуссия. Каж
дое заключение логично, каждое суждение непогрешимо.
Так поступают идеологи или партии, указывая на то, что они
никогда не ошибались, доказывая, что все предвидели, что их
политика всегда остается неизменной - одним словом, ут
верждая, что они всегда и во всем правы. Вот, например, де
кларация Жоржа Марше, генерального секретаря коммунис
тической партии:
"В 1934 году французская коммунистическая партия была
права. В 1939 году французская коммунистическая партия была
права. Против Алжирской войны, французская коммунистичес
кая партия была права. Против Индокитайской войны фран
цузская коммунистическая партия была права, и в великих со
бытиях национальной и международной жизни она одна
оставалась партией**"
При помощи постоянно повторяющегося утверждения, с
неоспоримым правом на непогрешимость, он превращает со
бытия истории в пункты безоговорочной доктрины.

Навязанные в качестве абсолютных истин, повторяемые
с помощью непрерывного внушения, верования становятся
нечувствительными к доводам рассудка, к сомнению, к оче
видности противоречащих им фактов. Тем более, что толпы в
целом уклоняются от любой дискуссии и любой критики*R.
Для них не существует ни попятного движения в необходи
мых случаях, ни обращения к себе, предполагающего рефле
ксию. Согласно Ле Бону, доказательство этому можно видеть
в выкриках и ругательствах, которыми встречается даже са
мое невинное возражение, исходящее от оппонента в ходе пу
бличного собрания.
Результатом действия этого догматического аспекта бу
дет поддержание и усиление нетерпимости толп:
"Одним из наиболее общих и неизменных свойств верований,-пишат
он,-является их нетерпимость. Она тем более
непримирима, чем сильнее убеждение. Люди, ведомые увереннос
тью, не могут терпеть тех, кто ее не принимает*О."
Любое коллективное верование бескомпромиссно, ради
кально и отличается пуризмом. Оно освобождает от двусмыс
ленности в интеллектуальном плане и от безразличия в плане
эмоциональном. Его сторонники черпают в нем впечатление
восторженности и всемогущества, питающее убежденность в
принадлежности к группе, которая "права". Оно оправдывает
Толпы, женщины и безумие
их усердие, спасая от апатии, от этого состояния desanimado,
как говорят испанцы, лишенного воодушевления, от отвра
щения к жизни. Оно утверждает триумф страсти. Господство
фанатизма над толпой зависит от этой убежденности в следо
вании подлинному идеалу - ее собственному. Идеал создает
мир с незыблемыми ценностями, освобожденный от внутрен
них сомнений и огражденный от внешних опасностей. Это
мир предвзятостей, и любая действующая толпа будет предв
зятой, более того, действующей ее делает именно предвзя
тость.
Итак, по мнению французского психолога-запомним
эту гипотезу, - логическая связность и убежденность, качес
тва, с которыми мы связываем приоритет в образовании, ве
дут прямо к фанатизму, авторитаризму, нетерпимости. Мо
жет быть, не у индивидов, но наверняка в случае толп**.
Если это так, то что же думать о правительствах, пар
тиях и общественных движениях, которые, особенно сего
дня, стремятся принести в массы научно обоснованные
связность и убежденность? В противоположность тому, во
что они верят и что утверждают, их усилия не ведут к воз
растающей терпимости, к большей объективности. Они
имеют и будут иметь результаты, противоположные ожи
даемым. Закрепляясь в науке, толпы становятся еще более
беспощадными по отношению к тем, кто не разделяет их
убеждений или осмеливается ставить их под сомнение. Та
кое умонастроение породило, по Ле Бону, инквизицию и
террор. И именно оно будет питать новые инквизиции и
современный террор. Вот дилемма, перед которой мы ока
зываемся: наука просвещает человека, она же доводит до
фанатизма массы. Хотелось бы видеть решение, которое не
было бы простым гимном веры в человеческий разум: ис
тория уже опровергла его состоятельность.
* 4 А
Раздробленные и анонимные толпы живут в мире, в ко
тором не так просто жить. Они стремятся к счастью, но чаще
всего находят противоположное. Такие неудачи являются су
ровой школой. Но, оставаясь нечувствительными к опыту,
раздираемые неудовлетворенными желаниями, люди никогда
не перестают верить, что такое положение изменится, что оно
должно радикально измениться. Эта надежда рождает колос
сальную энергию, которая приводит их к совершению лучше
го или худшего. Она делает толпу героической или преступ
ной.

157

Дек толп,
"Люди всех рас,-пишет Ле Бон,-поклоняются одному бо
жеству, называя его разными именами,-надежде. Ведь все их
боги были только одним-единственным богом?*"
Поклоняясь ему с таким упорством, толпы оказываются
восприимчивыми к верованиям, обращенным к нему и рису
ющим достижение на земле счастья, к которому они стремятМожет
быть, это и химера, но способная сдвинуть че
ловеческую гору. Утопия? Но утопия, которая воссоздает
из чаяний совершенное, подлинное общество, свободное от
всякой несправедливости и развращенности: короче гово
ря, противоположность тому, в котором живут люди. Эти
благородные иллюзии не так уж обманчивы. Так, напри
мер, рабочий мечтает о мире, где он мог бы трудиться сво
бодно, не страдал бы от нужды или от притеснений со сто
роны хозяина. Он мечтает о сознательном сотрудничестве с
другими работниками на основе общих задач. Разве эта
мечта иногда не реализуется?
Верование нацелено на создание действительности более
приемлемой, чем действительность обыденная. Оно ей проти
вопоставляет более радужное будущее. Но под видом полного
разрыва с прошлым обычно возрождается именно потерян
ный рай - первобытный коммунизм, греческий город, римс
кая империя - золотой век, в существование которого толпа
хочет верить.
"Это настоящая "промывка мозгов",-достаточно резко го
ворит Пруст,-она делается, конечно, с опорой на надежду, ко
торая является выражением инстинкта самосожрамния нации,
если речь идет о действительно живущем члене этой нации**."
Утопическая вера и есть это выражение инстинкта са
мосохранения, склонного к крайним проявлениям. Ее не на
зовешь нарушенной логикой, но логикой, тяготеющей к
крайностям и рисующей мир в мельчайших деталях таким,
каким он должен быть во всем своем чарующем великолепии.
В своей живой речи Ле Бон доходит до преувеличе
ний: в создании этого образа, одушевленного надеждой, он
видит глубокую и непреодолимую необходимость. Вирту
альное состояние живущих масс представляется мессианс
ким. Они видят себя облеченными миссией, которую дол
жны выполнить, они верят, что могут спастись и спасти
мир. Эта миссия оправдывает все их действия, возвышен
ные и гнусные. Человек попирает мораль разумом, масса
- из-за своей веры. Руководитель венгерской коммунис
тической партии, мастер в этом деле, по этой же причине

158

Галлы, женщины и безумие
требовал, чтобы мессианство было объявлено
"преступлением перед человечеством"24, поскольку в ато
мную эру оно рискует повлечь за собой политические ка
тастрофы, какая бы идеологическая система его ни инспи
рировала. Да, вождям хорошо известно это искушение,
когда они, начиная с разумных предложений, затем заяв
ляют толпам: "Надейтесь на нас, и мы сделаем вас счаст
ливыми" - совсем как святые отцы говорили когда-то
своей пастве: "Отдайте нам вашу душу, и мы препроводим
ее на небо".
Если отнять у людей веру, то есть их способность
строить иллюзии, они бы никогда больше ни за что не
взялись. Верования поддерживают и обновляют эту спосо
бность. Они воспроизводят в своей структуре потребность
толп в уверенности и надежде так же, как науки вопло
щают стремление людей к доказанной истине и объектив
ной реальности.

Верования различаются до бесконечности. Одни универ
сальны, другие локальны. Некоторые предполагают бога,
другие его исключают. Они регламентируют нашу каждодне
вную общественную жизнь или упорядочивают наши отно
шения с небом. Назвать их истоки, перечислить языки, сос
тавить карту их географического распространения даже в
одной стране, как Франция, было бы утомительной работой.
Но работой необходимой, и можно только сожалеть, что не
существует общей и сравнительной науки о верованиях.
Если ограничиться их главными чертамидогматической
и утопической, - с удивлением можно заме
тить, что они копируют ту систему верований, которая лучше
других доказала свою способность сплачивать цивилизации
на протяжении тысячелетий и противостоять бурям истории:
религию. Чтобы проникнуть в "душу" толп, все верования
должны быть ей подобны и в конце концов ей уподобляются,
каков бы ни был их источник. Это общий закон.
"Убеждения толп,-утверждает Ле Бон,-приобретают.
признаки слепого подчинения, дикой нетерпимости, потребнос
ти в религиозной пропаганде, характерной для религиозного чув
ства: таким образом, можно сказать, что все их убеждения
имеют религиозную форму*."
Их можно узнать по интенсивности веры, экзальтации
чувств, по склонности считать врагами тех, кто их не прини
мает, а друзьями тех, кто разделяет их веру, по человеческим

159

Век толп.
жертвам, которых требовали и добивались все великие осно
ватели широкораспространенных верований, наконец, по по
чти божественному характеру, которым их наделило челове
ческое сердце. Внушая безграничное поклонение, навязывая
необсуждаемые догмы, вожди требуют слепого подчинения.
Их персоны одна за другой занимают место в галерее леген
дарных героев, которые заполняют и украшают историю. Мы
больше не воздвигаем им алтарей, хотя великие люди имеют
свой пантеон в Париже, а Мао свой мавзолей в Пекине. Мы
не обращаемся к ним с молитвами,
"но у них есть памятники, изображения и культ, воздавоамый
им, не слишком отлитый от культов прежних времен.
Подойти к пониманию философии истории можно, лишь пости
гнув этот основополагающий вопрос психологии толп: для них
нужно быть богом или ничем**."
От Александра до Цезаря, от Гитлера до Сталина - это
достаточно длинный список. Я буду к нему обращаться толь
ко для раскрытия того заразительного в наше время явления,
которое весьма точно называется культом личности.
Психология толп принимает всерьез религиозный фено
мен**. Разумеется, по причине его психологической значимо
сти для масс, а не его содержания, которое ей безразлично.
"Религиозными бывают не только тогда,-пишет Ле Бон.-
когда поклоняются одному божеству, но и когда все способнос
ти своего ума, весь пыл фанатизма ставят на службу делу или
человеку, ставшему Целью и вдохновителем чувств тамп*.''
Каждое крупномасштабное дело зависит от этого.
Любой авторитетный вождь владеет искусством пользо
ваться этим, самые великие добавляют к нему дар пророчест
ва. Но только цивилизация, почитающая обычаи, умеющая
молиться богам, представлять себе сверхъестественный мир,
может обладать священной религией. Это не случай нашей
цивилизации, которая исповедует атеизм, культивирует неве
рие и превозносит светские добродетели. После такого курса
гуманизма и безбожия возврат к вере прошлого, реставрация
уничтоженного культа исключены. Даже не стоит труда ис
кушаться этим, так как в вестернизованном мире, в сравне
нии с националистической или социалистической верой, ре
лигиозная вера утратила способность волновать души,
пробуждать преданность и поднимать неверующие массы. Это
доказывается методом от противного. Что заставляет массы

Галлы, женщины и безумие
устремляться навтречу Папе или Хомейни? Не религия, а харизма
вождя!
Тем не менее наша цивилизация также может обладать
религией, со всеми ее догмами, со своей ортодоксией, непог
решимыми текстами, которые запрещено критиковать. Рели
гия, сотканная из современных идей, опирающаяся на науч
ные знания и без какого-либо духовного бога. Это мирская
религия. Таков не претендовавший на это позитивизм Огюста
Канта, таков, не желавший им быть, социализм Карла Марк
са. Поскольку потребность ощущается, а древние авторы ус
тарели, мы вольны изготовить новые, такие же действенные.
Эти религии безрелигиозной цивилизации, конечно мирские
и "созданные человеком", в любом случае призваны множить
ся, чтобы удовлетворить стремления к уверенности и надеж
де, которым отвечали религии, "созданные Богом".
Психология толп делает из этого почти формулу. В са
мом деле, она указывает, под какой шаблон подгонять кол
лективные верования и как их использовать в широком мас
штабе. За неимением этого невозможно воздействовать на
массы или заставить их действовать. Надо полагать, что эта
формула была удачной. Почти нет партии или страны, кото
рая не пожелела бы иметь свою специально созданную мирс
кую религию, как только почувствует в этом потребность.
Немецкий философ Кассирер пишет:
"Новые политические мифы-это вещи, искусственно сфаб
рикованные очень ловкими и лукавыми умельцами. Двадцатому
веку, нашей великой технологической эпохе, было предназначено
развивать новую технику мифа. Отныне можно сфабриковать
миф с таким же успехом и таким же образом, как любое совре
менное оружие - пулеметы или самолеты. В этом состоит не
что новое и принципиально важное**."
Явно преувеличенное утверждение и неудачное сравне
ние. Современные религии (слово "миф" неверно в этом кон
тексте и напрасно уничижительно), вначале привитые на
других, а затем взращенные умелыми руками на основе пси
хологических законов, - как растения, выращенные в оран
жерее. Но это утверждение не лишено основания. Серийное
производство верований по одному и тому же шаблону, бес
спорно, является изобретением нашей индустриальной эпохи,
где все, что существует в диком виде, может быть воспроиз
ведено искусственно, достаточно снабдить его запахом дикос
ти. Наиболее старое из человеческих искусств, религия стала
прикладной наукой, коль скоро массы не могут без нее обой
тись.
Век толп

Глава Ill

Вожди толп
Каждый мог бы
быть таковым, но по
чти никто таковым не
является.
Гофмансталь
Продолжим. Толпы обладают веществом и формой. Они
состоят из людей внушаемых и поляризованных, податливых
и изменчивых, подверженных случайностям внешнего мира.
Их форма - прочные верования, догматические по своей
природе, по необходимости утопические, сходные с религией.
Толпы соединяют, таким образом, то, что есть наиболее при
митивного в человеке, с тем, что есть наиболее постоянного в
обществе. Именно здесь и кроется проблема: каким образом
форма воздействует на вещество? Как она становится ее мат
рицей? Согласно схеме Аристотеля, необходим третий член
силлогизма - демиург, творец, способный соединить их вме
сте и сделать из них произведение искусства: столяр, прев
ращающий дерево в стол; скульптор, отливающий из бронзы
статую, музыкант, который переводит звук в мелодию.

Этим демиургом и является вождь. Он превращает вну
шаемую толпу в коллективное движение, сплоченное одной
верой, направляемое одной целью. Он-художник обществен
ной жизни, и его искусство - это правление, как столярное
мастерство - искусство столяра, а ваяние-искусство скуль
птора. Именно он формирует массу, готовит ее к идее, кото
рая наполняет эту массу плотью и кровью. В чем секрет ис
кусства вождя? В глазах массы он воплощает идею, а по
отношению к идее - массу, и в этом обе искры его власти.
Он осуществляет власть, опираясь не на насилие, имею
щее вспомогательное значение, а на верования, которые сос
тавляют главное. Ведь и скульптор проявляет свой талант не
тем, что с помощью молотка и стамески разбивает камень, а
тем, что создает из него статую.
"Создавать веру, идет ли речь о вере религиозной, политиче
ской или социальной, вере в какое-то произведение, в человека,

162

Галлы, женщины и безумие
а идею - именно такова роль великих вождей... Дать человеку
веру - значит удесятерить его силуT"
Иначе говоря, для толпы вера является тем, чем атомная
энергия-для материи: наиболее значительной и едва ли не
самой ужасающей силой, которой мог бы располагать чело
век. Вера активно действует. И тот, кто ей владеет, обладает
возможностью превратить множество скептически настроен
ных людей в массу убежденных индивидов, легко поддаю
щихся мобилизации и еще более легко управляемых. Однако
вернемся к вождю -* мастеру в этом искусстве.
Идеи управляют массами, но масса с идеями неуправля
ема. Чтобы решить эту насущную задачу, произвести эту ал
химию, необходима определенная категория людей. Они пре
образуют взгляды, основанные на чьих-то рациональных
соображениях, в действие всеобщей страсти. С их помощью
идея становится материальной.
Конечно, эти люди-выходцы из толпы, захваченные ве
рой, более и ранее других загипнотизированные общей идеей.
И, составляя единое целое со своей идеей, они превращают ее
в страсть:
"Вождь,-пишет Ле Бон,-чаще всего сначала сам был за
гипнотизированным идеей, ее последователем, апостолом кото
рой он становился позже. Она им овладевает до такой степени,
что все, помимо нее, утрачивается и что любое противополож
ное мнение кажется ему ошибкой и суеверием. Таков Робеспьер,
загипнотизированный своими химерическими идеями и исполь
зовавший методы Инквизиции, чтобы их пропагандировать**."
Подобные люди, больные страстью, полные сознания
своей миссии, по необходимости являются своеобразными ин
дивидуумами. Аномальные, с психическими отклонениями,
они утратили контакт с реальным миром и порвали со своими
близкими. Значительное число вождей набирается в особен
ности среди
"этих невротизированных, этих перевозбужденных, этих
полусумасшедших, которые находятся на грани безумия. Какой
бы абсурдной ни была идея, которую они защищают, или цель,
которую они преследуют, любое рациональное суждение блек
нет перед их убежденностью. Презрение и гонения лишь еще
больше возбуждают их. Личный интерес, семья-все приносится
в жертву. Инстинкт самосохранения у них утрачивается до
такой степени, что единственная награда, которой они домо
гаются, - это страдание**."
Век толп
Кстати, Ле Бон пишет: "Полусумасшедшие, как Пьер
Лермит и Лютер, потрясли мир"**.

Картина этих безумцев веры, каковыми были вожди,
кажется вполне завершенной. Тут нет недостатка ни в отчу
ждении, ни в жажде страдания, ни в догматической убеж
денности, ни в упорстве воли. Это своеобразный сгусток тол
пы. Но они также и радикально от нее отличаются своей
несравненной энергией, своим упорством, одним словом, тве
рдостью. Именно это безмерное упрямство, это стремление
идти к цели можно считать признаком их "безумия". Здоро
вый, нормальный же человек предпочтет принять компро
миссы, необходимые для собственной безопасности и безопас
ности своих близких. Те, кто отступает перед этой
"невозможной миссией", не перестают уважать то, на что они
не способны, они признают свое поражение перед реальнос
тью, которая сильнее их.
Сам Ле Бон никогда не упускает случая оскорбить рабо
чий класс, но и он поступается своим уважением к вождям,
квалифицируя их в отношении ума как
"способных на чрезвычайное упорство в повторении всегда
одного и того же теми же словами, зачастую готовых пожерт
вовать своими личными интересами и своей жизнью ради три
умфа идеала, который их покорил**."
Таким образом, вождю необходимо, и это его важнейшее
качество, быть человеком веры, до крайностей, до коварства.
Большинство людей непостоянны в собственных убеждениях,
сомневаются в своих мыслях. Опасаясь быть слишком анга
жированными, люди сохраняют по отношению к ним опреде
ленную дистанцию. С появлением вождя всякая неуверен
ность исчезает и любая дистанция ликвидируется.
Безразличие, эта великая добродетель нормальной жизни,
для него является смертельной слабостью, гибельной роско
шью. Его идея - не просто средство, инструмент амбиций,
которым он пользуется на свой лад. Она является убеждени
ем, безоговорочно внушенным ходом Истории или Божьим
повелением. Любое его действие нацелено на достижение три
умфа - доктрины, религии, нации - любой ценой. Другие
люди, от первого до последнего, покоряются ему и выполня
ют свой долг, подчиняясь ему.
Сектантский фанатизм исходит от вождя, и любой вели
кий вождь - фанатик. Массы заражаются фанатизмом с по
разительной легкостью. Несокрушимая уверенность в себе
фанатиков порождает безмерное доверие других. Они говорят
себе: "Ом знает, куда идет, тогда пойдем туда, куда он зна164
Толпы, женщины и безумие
ет". Громкие раскаты его речи не смущают, а непреодолимо
влекут их. Когда он говорит языком силы, озаренной светом
веры, все его слушатели покоряются. "Религиозный человек
думает только о себе"Б - пишет Ницше. В "Я" заложена
его идея.
Контраст между вождем и просто политическим деяте
лем был недавно блестяще описан Фюре, историком Револю
ции. По поводу Робеспьера, одного из образцов вождя для
психологии толп, он пишет:
"Тогда как Мирово или Дантон, другой виртуоз революци
онного слова, выглядят ораторами-лицедеями, мастерами двуя
зычия, Робеспьбер-это пророк. Он верит во все, что говорит, и
выражает это языком Революции; ни один современник не про
нес через себя такого, как он, идеологического воплощения рево
люционного феномена. Можно сказать, что у него нет никакой
дистанции между борьбой за власть и борьбой за интересы на
рода, которые совпадают по определению**."
Таким образом, здесь можно видеть слияние индивиду
альной судьбы и судьбы толпы, идеи и общества, власти и
веры. Некоторые из этих черт можно найти у Шарля Де Гоп
ля, если верить одному из самых осведомленных наблюдате
лей:

"Никогда пророк,-пишет Жан Даниэлъ,-не чувствовал се
бя настолько уверенным в своем предназначении. Никогда
страсть не утверждала себя до такой степени самолюбования.
Никогда возлюбленный не был настолько влюблен в предмет
своей любви*."
Амбиция вождя, его непреодолимая жажда вырваться
вперед раскрывают, таким образом, смысл призвания, власт
ной миссии. Он ее выполняет так же, как загипнотизирован
ный исполняет приказания, данные голосом, и повторяет
внушенные слова. Никакое препятствие, ни внешнее, ни вну
треннее, его не останавливает, как будто бы он побуждаем
неудержимой волей самого сообщества.
Вот поучительное сравнение. Государь у Макиавелли -
личность проницательная и лишенная принципов, тонко расчитывающая
силы, манипулятор, знающий людей. Он дейст
вует за кулисами, в затхлой атмосфере. Каждая мысль у него
имеет и тайный смысл. Совсем иным нам представляется
вождь, загипнотизированный идеей, верой. Он идет навстречу
толпам открыто, лицом к лицу. Ему не чужды закулисные
махинации, силовые компромиссы, коварство власти. Но са
мая большая его уловка состоит в том, чтобы делать то, что
он говорит, иметь в качестве задних мыслей только мысли,
Дек толп
открыто им выдвигаемые, следовать своим путем до конца,
когда никто на это не надеется, не считая его таким безрассу
дным, каким он на самом деле является. Когда замечают, та
ким образом, совершенную ошибку, чаще всего бывает слиш
ком поздно. Как было слишком поздно в Германии: каждый
верил, что Гитлер останется пленником союзов, которые он
заключил, утаит свою ненависть против евреев, социалистов и
т.д. с целью захвата власти, а затем его объявят самозванцем
перед народными массами. Однако упорство и убежденность
Гитлера в этих роковых идеях разрушили все расчеты, при
вели всех в растерянность. Авторы этих махинаций были
уничтожены той простой машиной, запуску которой они спо
собствовали. И этот случай не уникален в недавней истории.
Второе качество вождя проявляется в преобладании сме
лости над интеллектом. Как определить эти пары понятий,
которые, как здоровье и безумие, сила и слабость, объясня
ются зависимостью одного от другого? Оставим на уровне
здравого смысла, удобных непонятностей принимаемые зна
чения, которые каждый, по-видимому, понимает. Остано
вимся на этом: людей, способных проанализировать ситуа
цию, поразмыслить над задачей и предложить решение, в
политике, как и везде, достаточно много. Они умеют рассмат
ривать проблему со всех точек зрения, предвидеть все огра
ничения решения и дать объяснения. Они представляют со
бой прекрасных советников, строгих экспертов и грозных
исполнителей.
Но верная теория, точное рассуждение ничего не значат
без воли к действию, умения увлечь людей, запасть им в ду
шу. Итак, смелость-это качество, которое превращает воз
можность в реальность, рассуждение в действие. В ответст
венных случаях, в решающие моменты смелость, а значит,
характер, берет верх над интеллектом и ей принадлежит пос
леднее слово. Из советника она делает вождя, как Помпиду,
из генерала-императора, как Наполеон, из первого среди ра
вных-властелина равных, как Сталин. Это качество свиде
тельствует о владении своей волей, что подчеркивает Гете:
"Человек, владеющий и утверждающий господство над са
мим собой, решает самые трудные и самые великие задачи".
Это свойство позволяет ему не бояться насмешек, осме
ливаясь делать то, на что не осмелилась бы уравновешенная
мысль: встать на колени, чтобы поцеловать землю концент
рационного лагеря, как канцлер Брандт, или воскликнуть:
"Я-Берлинец", как президент Кеннеди. Вопрос отваги всегда
является центральным в управлении, когда дружественные

166

Толпы, женщины и безумие
силы ненадежны, а враждебные-опасны. В сравнении с ней
ум кажется скорее помехой, чем козырем:
"Вождь,-замечает Ле Бон,-может быть порой умным и
образованным, но в целом это ему скорее бесполезно, чем полез
но. Обнаруживая сложность вещей, позволяя объяснить и по
нять их, ум проявляет снисходительность и существенно ос
лабляет интенсивность и действенность убеждения,
необходимого проповеднику. Великие вожди всех эпох, главным
образом, революционных были людьми ограниченными и, однако,
совершали великие деяния?*."
Вот неизменный постулат: не бывает слишком много ха
рактера, то есть силы, но можно обладать избыточно боль
шим умом, то есть слабостью, которал обескровливает отвагу
и рассеивает ослепление, необходимое, чтобы действовать.
Известная поговорка гласит: "Все понять-значит все прос
тить". Эту идею можно обнаружить в "Поэзии и Правде" Ге
те:
"Это на всегда люди, превосходящие других умам или тала
нтами (как властители толп); редко они отличаются добрым
сердцем: но им свойственна необычайная сила, и они имеют не
вероятную власть над всеми существами и даже над природ
ными силами, и кто может сказать, до каких пределов способно
простираться такое влияние? Все объединенные силы морали
бессильны против них; и напрасно самая здравая часть челове
чества пытается заподозрить и обвинить их в обмане или в
том, что они обмануты, масса завлечена ими".
Можно упрекать психологию толп и особенно Ле Бона за
поспешные замечания, грешащие предрассудками, и, откро
венно говоря, поверхностные. Но поразительно, до чего они
дублируются в описаниях двух наиболее показательных вож
дей нашего времени: Сталина и Гитлера. По сравнению с дру
гими руководителями российской коммунистической партии,
такими великими ораторами, как Зиновьев и Троцкий, блес
тящим теоретиком Бухариным, Сталин слыл за личность не
приметную, с посредственным интеллектом. Он обладал весь
ма элементарными познаниями в области истории,
литературы и марксизма. Его тексты были совсем не ориги
нальны, выдавая ограниченность ума, к тому же ему недос
тавало полемического дара.
"В движении, привычном к самым напряженным деба
там идей, пропитанном романтизмом, где одни великие ре
волюционные деяния и блистательные атаки в область
марксистской теории создают ауру, это а priori, неисправи
мый недостаток...*".
Век толп
Да, этот человек имел не только этот недостаток, врачи
даже считали его психически больным:
"Врачи Плетнев и Левин диагносцировали психическое за
болевание, даже произнеся слово паранойя?*."
Хрущев констатировал тот же диагноз в своей знамени
той речи о культе личности. Он подтверждает его, имея на то
основания, так как был одним из его ближайших соратников.
А блеск ума и обширность знаний стали ограничениями не
для Сталина, которому их недоставало, а для Троцкого, кото
рый был ими щедро наделен; они сделали его нерешитель
ным в критические моменты, склонным к компромиссам и к
ложным расчетам. Один из его сторонников, Иоффе, приз
нался ему в этом перед самоубийством в одном из писем:
"Но я всегда думал, что вам недостает ленинского харак
тера, непреклонного и неуступчивого, этой способности, кото
рой обладал Ленин, держаться одному, оставаться одному на
пути, который он считал верным... Вы часто отказывались от
вашего собственного правильного взгляда, чтобы прийти к сог
лашению или к компромиссу, значимость которых вы переоце
нивали".

Известно, каков был вердикт истории, кто из этих двух
людей надолго стал полновластным руководителем одной из
самых великих держав мира и коммунистического движения
в целом. Интеллектуальное убожество, недостаток культуры,
несмотря на страсть к книгам, нацистского диктатора описа
ны теми, кто был к нему приближен, слышал его или читал.
Сегодня трудно понять, как "Mein Kampf", этот образчик
предвзятых идей, пустыня никудышней прозы, смог прельс
тить издателя и найти читателя. Однако многие его прочита
ли или по крайней мере купили и говорили о нем. Вопрос
страха, говорят некоторые, но это поспешно сказано. Во вся
ком случае, это произведение адекватно передает посредст
венный интеллектуальный горизонт его автора, которого То
мас Манн описывает как неудачника, "чрезвычайно ленивого,
пожизненного пансионера приюта бездельников, четверть
неудавшегося художника", другие определяют его проще: бе
зумцем, одержимым одной идеей. Однако именно этого безу
мца вознесет на вершину власти страна, где было столько вы
сочайших умов, мэтров науки, искусства и техники
двадцатого века. Народ, давший миру самых значительных
теоретиков социализма. Когда я говорю о народе, я включаю
сюда рабочие массы, даже если бы они и не обеспечили ему

168

Толпы, женщины и безумие
основную часть его войск и избирателей. Эти примеры наг
лядно иллюстируют то, что Ле Бон писал о вождях:
"Они не слишком прозорливы и не могли Сы таковыми
быть, прозорливость в целом ведет к сомнению и бездейст
вию*"
Бесполезно множить эти черты: в этом смысле портрет
всегда беднее модели. Выдвинувшийся из людей особого рода,
жертва идефикс, идеальный для психологии толп вождь идет
в своем "безумии" до конца. Он взбирается на вершину, жер
твуя тем, чем дорожит человек уравновешенный, в полной
мере использующий свои возможности. Но что толку в силь
ном честолюбии, если к этому не иметь веры и убеждений? А
это великое преимущество, по справедливости ему принадле
жащее, - соединять честолюбие и веру. Затем удел вождя
состоит в том, чтобы обладать скорее мужеством, мобилизу
ющим людей, чем интеллектом, обезоруживающим их волю.
Без мужества ничего великого никогда не происходило. Без
него ни одна мысль никогда еще не стала реальностью, ни
один человек не вызвал восхищения. В действительности этот
портрет имеет оттенки: встречаются только уникальные слу
чаи. Но компоненты всегда и повсюду одни и те же.

Глава IV

Об авторитете
Вожди должны выполнять миссию. Без них массы, весь
род человеческий не могут ничего создать и даже выжить. Ле
Бон создал себе на основе этой идеи специфический метод и
реноме. Не следует ни на минуту забывать, что наш автор не
беспристрастный ученый, не сторонний наблюдатель. Он чи
тает наставления элите, чтобы внушить ей необходимость по
длинной власти прежде, чем улица навяжет ей сильную лич
ность. Используя разящие аргументы, он хочет убедить
буржуазию, совсем как Ленин почти в то же время пытается
убедить социалистов, обзавестись организацией, имеющей во
главе маленькую монолитную группу, поскольку, по словам
последнего,
"без десятка" вождей, способных (способные умы не пояаляются
сотнями), испытанных, профессионально подготовлен
ных и обуинных в течение длительного времени, отлтно сог169
Век толп.
ласованных между собой, ни один класс современного общества
не может вести решительную борьбу"."

Но Ле Бон-и в этом основное отличие-видит в сущест
вовании партии, общественного движения результат деятель
ности вождя. В нем толпа признает единственного человека и
покоряется его околдовывающей личности: Робеспьеру, На
полеону или Магомету. Что же ее в нем привлекает? Что это
за мета, отличающая вождя от обычного человека? Это, коне
чно, не дар слова, не физическая сила, не ум, не красота или
молодость. Многие вожди лишены этих качеств. Да, несмотря
на неприятную внешность, корявую речь, посредственный
ум, они властвуют и очаровывают. Ведь должен существовать
некий знак избранности, особый стигмат, делающий из чело
века повелителя толп.
Признак, который светится через веру и мужество, нео
пределимая, но действенная черта вождя называется авто
ритетом. Как его описать? Речь идет о "таинственной силе,
некоем колдовстве, наполняющей восхищением и уважением,
парализующей критические способности"**. Человек, обла
дающий ею, осуществляет неотразимое воздействие, естест
венное влияние. Одного его жеста или одного слова достаточ
но, чтобы заставить повиноваться, добиться того, для чего
другим потребовалась бы армия в состоянии войны, бюрокра
тия в полном составе. Ганди достаточно было произнести ко
роткую речь перед вооруженной и перевозбужденной толпой,
за которой стояли миллионы людей, чтобы успокоить и разо
ружить ее.
Этот дар-основное преимущество вождя, а власть, кото
рую он ему дает, кажется демонической. Гете видел этот де
монический элемент "в Наполеоне настолько действенным,
как может быть в последнее время ни в ком другом". Он
объясняет господство, которое тот имеет над своим окружени
ем, и его влияние на движение мнений. Он придает ему оре
ол: каждый жест восхищает его приверженцев, каждое слово
околдовывает аудиторию. Толпа магнетизируется его присут
ствием, напуганная и очарованная одновременно, загипноти
зированная его взглядом. Она замирает, она послушна. Как и
гипнотизер, вождь является мастером взгляда и художником
глаз, инструментов воздействия. Глаза Гете, говорил Гейне,
были "спокойны, кок глаза бога. Впрочем, признаком богов
является именно взгляд, он тверд и глаза их не мигают с
неуверенностью". Это, конечно, не случайно, замечает он та
кже, что Наполеон и Гете равны в этом смысле. "Глаза НаГаллы,
женщины и безумие
полеона тоже обладали этим качеством. Именно поэтому я
и убежден, что он был богом".
Авторитет у вождя становится гипнотической силой,
способностью воздействовать на толпу: диктовать ей свою во
лю и передавать свои идефикс. Он заставляет ее делать то,
что она не желала и не думала делать, остановиться или ид
ти, разрушать или сражаться. И он делает это абсолютно
один, нужно добавить, голыми руками, без видимой внешней
помощи. Он не опирается ни на какую силу физического по
давления, ни свою, ни силу союзника, как Де Голль перед
восставшими солдатами, потерпевшими поражение в Алжире.
Сам Ле Бон не скрывает своего предпочтения Робеспье
ру, который своими обаянием, страстью, энергией, несмотря
на небольшой ораторский дар, властвововал и заставлял дро
жать собрания.
"Я охотно предполагаю в нем,-пишет он,-наличие не
коего сорта личного очарования, которое сегодня от нас ус
кользает. Опираясь на эту гипотезу, можно объяснить его
успехи у женщин**."
(Опять уподобление вместо довода: Робеспьер соблазняет
женщин, значит он соблазняет толпы, которые являются же
нщинами!)
Но что вызывает искреннее восхищение, так это возвра
щение Наполеона с острова Эльба. Вот одинокий и побежден
ный человек, лишенный союзников и средств, который с гор
сткой верных ему людей высаживается в стране, где мир
восстановлен, где король привлек к себе значительную часть
буржуазии, полиции и армии. Ему достаточно показаться и
быть услышанным, чтобы все перед ним отступили.

"Перед его ореолом пушки короля умолкли, его войска рассе
ялись*."
Здесь можно услышать отзвуки прекрасного описания
его возвращения, сделанного Шатобрианом: ошеломленный
народ, исчезнувшая полиция, пустота вокруг его гигантской
тени.
"Дао очарованные враги ищут его и не видят, он прячет
ся в своей славе, как лев в Сахаре прячется в солнечных лу
чах, чтобы скрыться от взоров ослепленных охотников. В
горячем смерче кровавые фантомы Арколя, Маренго, Аустерлица,
йены, Фридлянда, Эйлау, Москвы, Лютцена, Бауцена
составляют его кортеж из миллиона мертвецов. Из недр
этой колонны огня и дыма при входе в города раздаются зву
ки трубы, смешанные с трехцветными императорскими
Век толп
штандартами - и ворота городов открываются. Когда На
полеон перешел Неман во главе четырехсот тысяч пехотин
цев и ста тысяч лошадей, чтобы подорвать царский дворец в
Москве, он был менее удивителен, чем когда, прервав ссылку,
бросив свои цепи в лицо королям, он пришел один из Канн в
Париж, чтобы мирно почивать в Тюилъри
Итак, некоторые люди обладают ореолом авторитета. Им
не нужно выставлять напоказ силу или красноречие, чтобы
заставить себя признать, вынудить толпы поклоняться и сле
довать за собой. Эта способность порождать восхищение ши
роко распространена во всех слоях общества, но ее осмелива
ются признать лишь в исключительных случаях.
В авторитете слиты два качества вождя: его сияющая
убежденность и упрямая отвага. Он представляет собой во
французской культуре то, что появилось затем в немецкой
мысли, а потом и в американской под названием "харизма"
Оба термина, с точки зрения политического значения, взаи
мозаменяемы с небольшой разницей. Для психологии толп
авторитет составляет условие всякого могущества, тогда как
понятие харизмы, взятое в историческом аспекте, выделяется
как его особая форма. Другими словами, не бывает так, что
бы власть зависела или не зависела от авторитета. Любая
власть основана на нем: когда вождь исчерпал свой автори
тет, ему не остается ничего, кроме грубого насилия завоева
теля.
Следует, однако, различать две значимые категории в
зависимости от их происхождения: авторитет должности и
авторитет личности. Принадлежа к данной семье или к
конкретному классу, сдав определенные экзамены и полу
чив некоторые звания-профессор, доктор, барон и т.д., -
человек приобретает частицу авторитета, придаваемого им
традицией, даже если он не обладает никакой личностной
значимостью и никакими собственными талантами. Дире
ктор предприятия в своей конторе, служащая в хорошень
кой униформе, судья в расшитой мантии, офицер, у кото
рого грудь в орденах, сразу же выделяются на общем фоне
и внушают уважение.
Авторитет личности, напротив, независим от всяких
внешних признаков власти или от места. Он целиком исходит
от личности, которая с первого слова, с первого жеста или
даже самим своим появлением очаровывает, притягивает,
внушает:

172

Галлы, женщины и безумие
"Эмоциональное воздействие, внушение, производимое
впечатление, некая симпатия, вызываемая в других,-пишет
генерал Де Голль,-авторитет зависит прежде всего от из
начального дара, от естественной способности, не поддаю
щейся анализу. Это факт, что от некоторых людей с рож
дения, так сказать, исходят флюиды власти, природу
которых трудно определить, но удивительно порой, насколь
ко они себе подчиняют. Авторитет того же происхождения,
что и любовь, которую невозможно объяснить иначе как дей
ствием необъяснимого очарования*'."

Относительная значимость этих двух категорий автори
тета эволюционирует. В стабильных и жестко иерархизированных
рангами, титулами и т.п. обществах прошлого преоб
ладал должностной авторитет. Все, в прямом смысле слова,
склонялись перед фамилией с частицей, перед армейским или
церковным званием, наградами или униформой. Это измени
лось в наших обществах по ходу их эволюции и беспрерыв
ных перемен. Явинственным авторитетом, которым можно
воздействовать на массы, становится авторитет личности.
Вслед за теоретиками психологии толп, генерал Де Голль, ко
торого я еще раз процитирую, отмечает эту новизну:
"Лучше сказать, эти основы,-пишет он,-вот что их
отличает: это индивидуальная значимость и ее влияние.
Все, чему раньше доверяли массы на основании должности
или рождения, ныне они переносят на тех, кто смог заста
вить себя признать. Какому законному государю повинова
лись так же, как диктатору, вышедшему из ничего, если
только не из своей дерзости46."
В массовом обществе, можно сказать в заключение, ав
торитет вождя является почти единственным козырем власти,
единственным рычагом, который есть в ее распоряжении для
воздействия на толпы. Именно с помощью авторитета удается
их поднять, всколыхнуть, вдохнуть в них фанатизм, если не
навязать им дисциплину. Уберите авторитет, и останется
лишь возможность управлять ими с помощью полиции или
администрации, оружия или компьютера. Вместо блеска ав
торитета-кровь или серость. В любом случае беспомощность
правления, возведенная в принцип, является характерной
особенностью большого числа сильных режимов, существую
щих повсюду на планете.
Авторитет основан на даре - способности, которой неко
торые люди наделены, как другие способностями рисовать,
Век толп
петь или разводить сады. Но дар - это не наследство, кото
рым можно распорядиться по своему усмотрению. Над ним
нужно работать, направлять его, разрабатывать, пока он не
станет истинным талантом, социально полезным и примени
мым. Тот же автор продолжает:
"Если в авторитете есть некая часть, которая не приоб
ретается, которая идет из глубины существа, и у каждого она
своеобразна, то нельзя не видеть в нем и некоторых постоян
ных и необходимых элементов. Ими можно обзавестись или по
меньшей мере их развить. Руководителю, как и художнику, ну
жен дар, отшлифованный мастерством**."
Это ремесло заключает в себе несколько простых правил.
Осанка, точный и повелительный стиль речи, простота суж
дения и быстрота решений-вот главные составляющие вос
питания вождей. Поскольку речь идет о толпах, нужно доба
вить способность уловить и передать эмоцию,
привлекательность манер, дар формулировки, которая произ
водит эффект, вкус к театральной инсценировке - все, что
предназначено для разжигания воображения. Примененные
разумно, эти правила порождают подражание, возбуждают
восхищение, без которого нет управления.
Кроме того, авторитет, понятый таким образом, действу
ет только если вождь, как чародей или гипнотизер, сумеет
сохранить определенную дистанцию, окружить себя покровом
тайны и саму свою манеру сделать фактором успеха. Рассто
яние, отделяющее его от толпы, пробуждает в ней чувство
уважения, покорной скромности и возводит вождя на пьедес
тал, воспрещая делать обсуждения и оценки. Даже если он
представляет социалистическую власть, то и тогда заботится о
том, чтобы не было фамильярности:
"Тито,-пишет один старый соратник руководителя югос
лавской коммунистической партии,-заботливо оберегал свою
репутацию. Он держал на расстоянии самых близких своих
товарищей, даже в состоянии возбуждения, которое на войне
дает близость смерти или победы**"

Понятно, что это желание отдалиться от своих прибли
женных у вождя, вышедшего из толпы, соответствует жела
нию порвать с прошлым. Отделяясь от своих соратников, он
превращает отношения взаимности в подчинение, отношения
равенства в неравенство. Став властителем, будь то Наполеон
или Сталин, он не знает больше друзей, у него есть только
подчиненные или соперники. Огромная пропасть, которую он
создает, способствует этому изменению. В противном случае
Галлы, женщины и безумие
он не будет свободен в своих решениях, не сможет руководить
по своему усмотрению.
"Я был вынужден,-признался однажды Наполеон своему
биографу Лае Пазу,-создать вокруг себя ореол страха, uhav,
выйдя из толпы, я имел бы много желающих есть у меня из рук
или хлопать меня по плечу
Одиночество человека у власти проистекает, без сомне
ния, из этого разрыва и отказа от взаимности в мире, где ему
больше нет равных. На вершине пирамиды есть место только
для одного. Оно ему необходимо, чтобы подчеркнуть его ав
торитет, создать вокруг него атмосферу тайны, питающей все
иллюзии. Так, массы могут награждать его всеми желаемыми
качествами. Поддерживать ощущение загадочности, возбуж
дать любопытство по поводу своих намерений особенно необ
ходимо вождю в решающие моменты. Шарль Де Голль возво
дит это в принцип: "Авторитет не может обходиться без
тайны, поскольку то, что слишком хорошо известно, мало
почитается"**. Проще говоря, не существует великого чело
века для его камердинера.
Завеса тайны, скрывающая его, всегда украшена каки
ми-то представлениями, как театральный занавес масками и
драматическими сценами. Все это позволяет показать его в
благоприятном свете. Его внешность, личность, жизнь защи
щены экраном незнания, искусно камуфлирующим его пред
почтения, действительные увлечения, чувства, болезни.
Вильсон, близкий к безумию, и Помпиду при смерти продо
лжали, однако, управлять: один - Соединенными Штатами,
другой Францией. Своей связностью, иллюзорной силой эти
образы, распространяемые таким способом, внушают страх,
пресекают любую дискуссию. Это условие авторитета. Пос
кольку
"оспариваемый авторитат - это уже больша не автори
тет. Боги и люди, которым удалось надолго сохранить свой ав
торитет, никогда не допускали спора*'*."
Именно в этом состоит полезность таких представлений.
Властители толп пользуются этим для того, чтобы отвлечь их
от реальности, создать впечатление, что они наделены тем,
чего масса лишена. Тайна, которой они облекают свои дейст
вия и решения, выводит их за рамки обычного. Это то, что
позволяет им делать сюрпризы и устраивать представления,
вплоть до инсценировки собственного конца. Вера толпы вы
нашивает эту тайну, приукрашивает образ, который она хо
чет себе создать. Загипнотизированная иллюзией, толпа соп175
Век толп.
ротивляется вторжению реальности. Массы и вожди, посто
янные сообщники, вместе создают мир видимостей, святая
святых их общих верований. Потребность в надежде довер
шает остальное.
"Сущность авторитета,-заявляет Ле Бон,-состоит в
том, чтобы помешать видеть вещи такими, какие они есть, и
парализовать суждения. Толпы всегда, да и сами люди чаще все
го, нуждаются в готовых мнениях**"
Итак, можно сказать, что авторитет по своей сути есть
разделяемая иллюзия. Мы захвачены ей, как волшебством
чародея. Зная, что это трюк, мы, однако, верим в его магию и
позволяем себя покорить.

Добавим следующее: единственные вожди, сохраняющие
свой авторитет безупречным и вызывающие безграничное во
схищение толп, - это мертвые вожди. Живых боготворят и
питают к ним отвращение, любят и ненавидят. Они боготво
рят вождей, поскольку те обладают отвагой ими править, они
питают к ним отвращение, потому что позволяют собой пра
вить. Но мертвым создается безграничный культ, так как они
составляют одно целое с коллективной идеей и иллюзией.
Они - боги. Именно поэтому мертвые вожди опаснее живых:
невозможно бесконечно править в их тени, разрушать их ле
генду, обожествлять, не ранив сами толпыR* Я надеюсь в
дальнейшем несколько прояснить эти сложные вопросы. Хо
чу закончить цитированием одной мысли, которая спустя
столетие сохраняет свою значимость. Возможно, она проста,
но с ней трудно спорить.
"Сегодня большинство великих завоевателей душ не имеют
больше алтарей, но у них есть статуи или изображения, и
культ, который им создается, не так уж отличен от культа в
прошлом. Начинаешь понемногу понимать философию истории,
талька проникнув в эту основополагающую идею психологии
толп: для них нужно быть богом или никем**."
Однако авторитет людей, целиком основанный на лич
ностных особенностях, страдает ущербностью в сравнении с
авторитетом должностей: ему недостает законного основания.
Должностной авторитет переходит по наследству, приходит с
богатством, на основе избрания, он почти не зависит от самих
людей. Первый же приобретается собственными силами,
здесь нужен дар. Он действует ровно столько, сколько продо
лжается действие этого дара и зависит от благоволения масс.
Он может быть низвергнут в любой момент. Президент респу176
Толпы, женщины и безумие
блики или король, генерал или профессор осуществляют
властные полномочия, признанные определенными и незыб
лемыми правилами. Моисей или Наполеон, командующий
армией, как Троцкий, или глава научной школы, как Фрейд,
также долго остаются лидерами, поскольку своим гением мо
гут вдохновить войска или последователей. Е1динственное, что
спасает авторитет вождя и поддерживает благоговейное отно
шение к нему со стороны его приверженцев,- это успех,
ощутимое доказательство того, что он в силе, его могущество
так же действенно, как и прежде. Моисею нужны были
скрижали закона, Иисусу Христу - чудеса. Наполеону - его
победоносные войны, чтобы сохранить влияние, полученное
дорогой ценой, и вселить доверие в толпы.
Этот последний объяснился в "Воспоминаниях"
"Находясь в таком, положении, как я, без наследственной
власти старого типа, лишенный авторитета того, что назы
вают легитимностью, я обязан был не допустить того, чтобы
случай мог мне помешать, я должен был быть смелым, настой
чивым и решительным".
В отличие от законного наследника, человек, вознесен
ный на вершину власти благоволением масс, является, с точ
ки зрения власти, узурпатором и таковым воспринимается.
Тогда он пытается стереть этот досадный образ, либо уничто
жая всех представителей законной власти-мировая история
полна "наследственными" войнами,-либо обеспечивая ви
димость, внешние признаки законности: королевский двор
или соратников, знамена или знаки отличия. Вероятно,
именно для того, чтобы узаконить свою власть, человек с 18
июня 1940 г. всю жизнь сохранял титул генерала Де Гопля,
желая показать, что родина призвала его в час опасности.
Несомненно, по тем же причинам Тито, который поднялся на
вершину власти в сходных условиях, сохранял внешние при
знаки и ритуалы, напоминавшие о старых традициях австровенгерских
императоров, сербских королей и тщательно сох
ранял все, что принадлежало короне, пополняя свои запасы.

Такой вождь приходит к власти без династийной необхо
димости, без обязанностей перед кем бы то ни было, и никто
не может сказать: "Ты являешься тем, кто ты есть по пра
ву твоих предков и, твоего имущественного положения". Это
лидер selfmade' , а не звено в потомственной линии, и Де
Голль высказался определенно: "Я не являюсь ни предшест'
Сам себя создавший (англ.), - Прим, пер.
Век толп
венником, ни преемником". И это ему дает исключительную,
почти неограниченную власть. Но узурпатора легко может
оттеснить другой узурпатор. Отсюда и его предельная сла
бость, необходимость беспрестанно завораживать толпу, чуде
сами или победами доказывать, что он по-прежнему обладает
своим даром, из-за которого она остановила на нем свой вы
бор, и что его авторитет безупречен, подобно тому, как атлет
заставляет себя улучшить собственный рекорд. Наполеон не
раз признается* "Если и был порок е моей личности, недос
таток благородства, то это возникнуть вдруг из толпы. Я
чувствовал свое одиночество. Вот почему я бросал спаси
тельные якоря в глубину моря". Но его якоря находили почву
только в местах его побед.
Если бы 20 января 1800 г. в Париж пришло послание с
поля битвы при Маренго, сообщающее, что Бонапарт разбит
и французская армия потерпела поражение, каждый тогда
счел бы невозможным оставить за побежденным генералом
титул первого консула и ему немедленно нашли бы преемни
ка. В более близкие времена относительная неудача референ
дума, организованного после студенческого бунта в мае 1968
г., морально вынудила генерала Де Гопля преждевременно
уйти на пенсию.
Не имея возможности опереться на закон наследования,
авторитет лидера толп основывается на законе успеха. Его
власть длится ровно столько, сколько он преуспевает. Как
только его предвидения или действия терпят неудачу, его си
ла, не имея другой поддержки и другого подтверждения, тот
час же слабеет. Вождь должен, как матадор на солнечных
аренах Испании, победить или исчезнуть.
Все происходит так, как если бы мистический дар, полу
ченный им, исчерпал себя, утратил свою волшебную силу:
"Авторитет,-пишет Ле Бон,-всегда, исчезает вместе с
неудачей. Герой, которому толпа накануне устраивала овацию,
назавтра уже освистан ею, если судьба была к нему неблагоск
лонна. Реакция будет тем более резкой, чем выше был автори
тет. Теперь масса воспринимает павшего героя как равного и
мстит ему за то, что преклонялась перед его превосходством,
которого больше не признает. Робеспьер, заставивший отру
бить голову своим соратникам и многим своим современникам,
обладал огромным авторитетом. Перемещение нескольких голо
сов немедленно стоило ему утраты этого авторитета, и тол
па препроводила его на гильотину с теми же проклятиями, ко
торыми она накануне награждала его жертвы. Верующие всегда
с яростью разбивают статуи своих прежних богов**."

178

Галлы, женщины и безумие
Исключение стало правилом. В век толп даже избран
ный, и избранный большинством голосов, вождь по существу
является узурпатором. Этот факт определяет природу его ав
торитета и власти, качества этого разнородного типа, с кото
рыми мы уже знакомы. Вспомним компоненты, составляю
щие его формулу: способности гипнотизера, модель пророка и
императора (с одной стороны - Робеспьер, с другой - Напо
леон). Это то, что создает то восхищение толп, от которого все
зависит. Что утешает, однако,- существование типа не пред
полагает ни одинаковых вождей, ни сходных политических
режимов. Вовсе не безразлично, жить ли в стране, руководи
мой Муссолини или Де Галлом, Салазаром или Рузвельтом,
Пол Потом или Фиделем Кастро. Но разнообразие видов не
мешает им принадлежать к одному и тому же роду.

Глава V

Стратегии пропаганды и коллективно
го внушения
Итак, теория масс и вождей, а значит, политики в целом
согласуется с психологией толп, которую мы рассматриваем.
Предыдущие рассуждения заставили нас признать важней
шую роль коллективного внушения или пропаганды как фо
рмы воздействия первых на вторых. Его роль далеко превос
ходит простое средство коммуникации или убеждения
большинства внизу меньшинством наверху. Программы или
идеи человека или партии определяются внешними экономи
ческими, историческими условиями и интересами класса или
нации. При этом метод, используемый для того, чтобы заста
вить их превратиться в действия и преобразовать в верования
всех, выражает природу отношений между вождями и толпа
ми. Именно он один и является решающим.
Авторитет, рычаг этих отношений, предполагает и поли
тику, основанную на авторитете. Как вождь должен взяться
за это, чтобы сдвинуть массу с места и утвердить свое влия
ние на нее? Два пути ему заведомо закрыты: сила и разум.
Сила предполагает физическое порабощение, подавление
оппозиционных сил. Она гарантирует внешнее подчинение
посредством страха. Но сердца не будут тронуты, умы оста
нутся безучастными и выразят лишь внешнее согласие. МаеВек
толп
сы не испытают к вождю той внутренней преданности, того
поклонения, без которого он не сможет их увлечь за собой,
оставшись лишь ненавидимым тираном.
В таком случае может ли он попытаться убедить их пра
вдоподобными рассуждениями, дискуссией, неоспоримыми
доводами? Массы нечувствительны к рассудочным доказа
тельствам, а любая дискуссия подрывает доверие к власти
вождя. Они не стремятся знать правду-к счастью для него,
поскольку его авторитет создан из тайн и иллюзий. Только
ученые-теоретики, не зная психологии толп, полагает Ле
Бон, воображают, что разум меняет людей и правит миром.
Он подготавливает идеи, которые изменят его позже, а сей
час, в ближайшее время, воздействие разума остается ничто
жным.
Если сила исключается, а разум неэффективен, настоя
щему вождю остается третий путь: обольщение.
"Обыкновенный оратор, боязливый полицейский умеют
только раболепно льстить массе и слепо принимать ее волю.
Настоящий руководитель начинает посредством обольщения, и
обольщаемый субъект, толпа или женщина, располагает те
перь только одним мнением - мнением обольстителя, живет
одной волей - его волей*'."
Авторитет обольщает, а вождь - обольститель: эти нес
колько слов резюмируют его неизбежную политику по отно
шению к толпам. Здесь то же основание, что в действиях ма
гнетизера или гипнотизера, оборудующего помещение, в
котором он принимает пациентов, инсценирует ритуал сеанса,
управляет физическим контактом, играет взглядом и произ
носит формулы таким образом, чтобы получше привлечь
внимание больного к своей персоне и заставить его отказаться
от своей воли и сознания. Как только это обаяние начинает
действовать, больной превращается в сомнамбулу. Выздоров
ление, если оно имеет место, происходит через эту привязан
ность и этот уход, любовную иллюзию, которую они часто со
здают.
Как и гипнотизер, вождь использует в качестве метода
приспособление внешних атрибутов так, чтобы правдоподоб
ным заменить настоящее. Он держит толпу на расстоянии,
уводит ее от действительности, чтобы представить ей лучшую
действительность, более красивую, соответствующую ее наде
ждам. Его талант состоит в превращении событий, коллекти
вных целей в представления, которые потрясают и возбужда
ют. С ним банальное становится необычным. И он думает об
этом ежеминутно. Наполеон или Цезарь в суматохе полей