Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 3.
...тежная и жуткая в своей
стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать
формы. А вот и антитезис. Россия - страна неслыханного сервилизма
и жуткой покорности, лишенная сознания прав личности, страна
инертного консерватизма, порабощения религиозной жизни государством,
страна крепкого быта и тяжелой плоти "". И Бердяев подробно
доказывает антитезис, говоря о консервативности, малоподвижности
"наших почвенных слоев" - дворянства, купечества, крестьянства,
духовенства, чиновничества. "Везде личность подавлена в органическом
коллективе. Почвенные слои наши лишены правосознания и даже
достоинства, не хотят самодеятельности и активности, всегда полагаются
на то, что другие за них сделают"^. Те же упреки - в консерватизме,
"органическом коллективизме" и изначальном равнодушии к
свободе индивида - Бердяев адресует и самым радикальным, революционным
слоям и группам. Но для чего, собственно, нужен Бердяеву
этот анализ? Чему может научить тщательное исследование этих и
многих других антиномий российского исторического бытия и национального
сознания?
Во-первых, здесь находит проявление взаимосвязь исторической
"бытийной" диалектики и диалектики национального сознания, которая
не случайно анализируется в антиномичной форме. Под антиномиями
тут у Бердяева понимаются коренные и по сути своей
неснимаемые в ходе многовековой истории России противоречия.
Ошибка множества людей духа и политиков в том, что они не
задумываются над живучестью таких антиномий или, задумавшись,
склонны принимать в расчет только одну, по каким-то причинам угодную
им сторону, одну из противоположностей, вовсе не замечая или
не принимая всерьез ее неотрывность от другой стороны. За такое
отношение к бытийным антиномиям, к противоречиям русской духовности
и культуры история обязательно мстит: "забытая" сторона напоминает
о себе, и часто напоминает стихией, разрухой, насилием.
Во-вторых, анализ антиномий дает определенную разгадку той "тайны"
русской души и "жуткой" противоречивости, порой непредсказуемости
истории России, которая столетиями волновала многих людей
и в нашем отечестве, и за его пределами.
В-третьих, Бердяев считает, что этот анализ позволяет выявить
исток, корень этих противоречий. Их он видит "в несоединенности
мужественного и женственного в русском духе и русском характере"^.
Россия (как и русский человек, будь он и мужчиной), согласно Бердяеву,
всегда ожидает "мужественного" начала откуда-то извне. Россия
и русские склонны винить в своих бедах внешние им силы и
соответственно от внешних же сил ожидать разрешения собственных
проблем. Недостаток мужественности Бердяев видит главным образом
в том, что в русском народе еще по-настоящему не пробудилось
"личностное начало".
В-четвертых, для Бердяева (отнюдь не относящегося к антизападникам)
понимание корня антиномий как преобладания женственнорецептивного
над мужественно-активным началом позволяет достаточно
оригинально представить проблему российской самобытности, вопрос
о соотношении России и Запада. "Россия невестится, ждет жениха,
который должен прийти из какой-то выси, но приходит не суженый, а
немец-чиновник и владеет ею. В жизни духа владеют ею: то Маркс, то
Кант, то Штайнер, то иной какой-нибудь иностранный муж. Россия,
столь своеобразная, столь необычного духа страна, постоянно находилась
в сервилистическом отношении к Западной Европе. Она не училась
у Европы, что нужно и хорошо, не приобщалась к европейской
культуре, что для нее спасительно, а рабски подчинялась Западу или
в дикой националистической реакции громила Запад, отрицала культуру"".
Рассмотрим подробнее проблему "Россия и Запад", как она ставилась
и решалась в российской философии XX в.
РОССИЯ И ЗАПАД
При всем многообразии позиций при обсуждении проблематики
"русской идеи" в XX в. в вопросе о том, существуют ли специфика,
своеобразие русского пути, почти не было сколько-нибудь принципиальных
споров.
Во-первых, по причинам чисто фактическим: специфика, неповторимость
быта и бытия, психологии, души народа, языка и культуры
России - столь очевидны, так бросались в глаза, что оспаривать их
было бы по меньшей мере неумным упрямством.
Во-вторых, мы ведем речь о дискуссиях философов, и в данном
случае решающую роль играли причины и соображения метафизического
характера. Ведь из философской метафизики со времен Лейбница,
мыслителя в России почитаемого, было хорошо известно: все, что
существует в мире, живет и по общим законам бытия, но форма
бытия, существования чего бы то ни было-отдельной вещи, индивида,
страны, планеты, народа... - всегда уникальна, неповторима. У
любой страны, включая Россию, - таково было простое социальноисторическое
следствие общеметафизического закона - уже пройденный,
проходимый сегодня и пролагаемый в будущее путь может
быть только особым, уникальным, неповторимым и для других
государств, наций и для самой этой страны.
В-третьих, в философии уже была учтена та борьба против "диктата",
"засилия всеобщего", в пользу особого, специфического, индивидуального,
которую с успехом повели "возмутители спокойствия" в
философии XIX в. - Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше, как раз на
рубеже столетий и в начале XX в. приобретшие особую популярность
в России.
Вот почему философы нашего отечества почти что не спорили о
том, идет ли уже и пойдет ли в будущем Россия именно по своему,
"русскому пути" или ей доведется лишь повторять, имитировать исторический
путь, пройденный или недавно избранный другими народами.
Путь есть и будет только "свой" - специфический, уникальный.
Простое перенесение на русскую почву западного или восточного опыта
с надеждой воспроизвести его максимально точно мало кому представлялось
реальным. Трудно, если вообще возможно было оспаривать
и прямо противоположный, на первый взгляд, но столь же верный
тезис - о том, что Россия не может не взаимодействовать с другими
странами, не быть включенной в совокупное развитие европейских
и азиатских стран, в мировую цивилизацию. Таковое взаимодействие
России, населяющих ее народов - и с Европой, и с Азией, и с
Америкой, и с народами других континентов - издревле имело место
и никак не могло, в силу коренных законов человеческой истории, в
какой-либо момент исчезнуть. Против такого рода исторических фактов
никто из русских мыслителей и не возражал.
Спор состоял, как правило, в другом и касался целого ряда трудных
и чрезвычайно важных философско-исторических, социально-психологических,
политических, философско-правовых, культурологических
и общеметафизических проблем.
А они, в свою очередь, объединялись в следующий основной вопрос:
Что плодотворнее для России - попытки
изоляционизма или активного взаимодействия
с Западом, с Европой?
Плодотворными ли для истории России были те этапы, когда она,
не переставая (в силу ранее очерченных законов) идти по своему уникальному
пути, обращала свои взоры на Запад и пыталась, учась у
более цивилизованных западных стран, что-то заимствовать из их опыта?
Или более благоприятными, отвечающими судьбе и чаяниям народа
оказались как раз те эпохи, когда Россия (в силу внешних причин
или следуя специально разработанной политике) была (относительно)
изолирована от западного опыта и активного взаимодействия с
Западом? Легко видеть, что по сравнению со спором славянофилов и
западников в постановку проблемы вносилось мало нового - это было,
скорее, продолжение и развитие на новом уровне старой дискуссии.
^'^
'^.^
Правда, нельзя не учитывать и специфических нюансов, которые в
прежнее идейное противостояние внесла сама историческая обстановка
в XX в. На протяжении этого столетия Россия была втянута либо
во внутренние кровавые потрясения - революции, гражданскую войну,
массовые репрессии "большевистского меньшинства" против действительного
большинства народа, либо в две мировые или в локальные
войны. И в основном (за исключением двух войн с Японией и интервенции
в Афганистане) то были принесшие нашему народу неисчислимые
бедствия войны, развязанные в Европе и ведшиеся в Европе, в
том числе на европейской части России.
Это дало в руки сторонников националистического изоляционизма
поистине козырные карты. Европейскую и вообще западную цивилизацию
в этих условиях не представляло большого труда представить
как сугубо разрушительную, милитаристскую, все попытки приобщаться
к которой бессмыслены и губительны. Еще до того, как большевистская
идеология придала националистическому изоляционизму формационно-классовую
окраску (считалось, что Запад, вступивший в
империалистическую стадию капитализма, загнивает и движется к своей
окончательной гибели), концепции "заката Европы", приобретшие
влияние и на самом Западе, нашли в России повсеместное распространение.
Понятие "цивилизация" сделалось - в немалой степени под
влиянием западной мысли, например, книги О. Шпенглера "Закат
Европы" - чуть ли не бранным словом. Поэтому широко распространилось
мнение, что цивилизационная отсталость России, которую мало
кто оспаривал, это вовсе не недостаток, требующий преодоления в
изнурительной погоне за Западом, а черта "русского пути", нуждающаяся
в сохранении, консервации - в качестве отличия духа русской
аскезы, равнодушия русских людей к материальным благам и их устремления
к божественному, от потребительско-мещанских ориентаций,
целиком победивших-де западное, в частности европейское сознание.
Но, пожалуй, особенно бурными споры о русской идее в сравнении
с "духом" Запада, в соотношении с европейской цивилизацией
стали в годы первой мировой войны.
"Подъем русской мысли в начале мировой войны, - пишет известный
современный исследователь русской истории, культуры, философии
С. С. Хоружий, - с неизбежностью сосредотачивался вокруг
историософских, культурософских, национальных проблем. Опыт
войны делал необходимым заново обозреть и утвердить позиции русской
философии во всех классических темах национального самосознания:
о духовных основах русской истории, об особенностях духовно-душевного
склада русского человека, о положении России в космосе
наций и культур. И философия отозвалась с удивительной быстротой.
В первые же месяцы войны прошло множество дискуссий и заседаний,
прочитано было множество докладов и лекций на все поднятые
войной темы философии и культуры. Все или почти все известные
русские философы выпустили в свет, не говоря о статьях, отдельные,
хоть и небольшие, книжки о духовной ситуации и ее проблемах. Самой
значительной частью этой литературы стала серия "Война и культура",
выпущенная издательством Сытина в Москве. В нее вошли
восемь брошюр,' составивших в своей совокупности как бы соборное
суждение о смысле совершающихся событий; авторами были Бердяев,
Булгаков, Евг. Трубецкой (которому принадлежали две брошюры),
В. Эрн, И. Ильин, С. Дурылин и А. Глинка-Волжский. Петроград
откликнулся публикацией "военного выпуска" "Записок Петроградского
религиозно-философского общества" с докладами Д. Мережковского,
3. Гиппиус, А. Мейера, С. Соловьева, С. Гессена и обширными
прениями по ним. В. В. Розанов выпустил целый том статей "Война
1914 года и русское возрождение", на который вскоре последовала
отповедь Бердяева "О вечно бабьем в русской душе". Появился философский
сборник "Проблемы мировой войны"... - всего не перечислить,
и мы называем только самое основное"^. В "московской" трактовке,
представленной серией "Война и культура", была четко заявлена
(по мнению С. С. Хоружего и ряда других современных исследователей)
"неославянофильская" позиция, еще и раньше, до постепенно
назревавшей войны, разделяемая и развиваемая авторами журнала
"Путь". "Фразу Булгакова: "Запад сказал уже все, что имел сказать",
можно найти,-продолжает С. С. Хоружий, - в десятках вариантов
у дюжин авторов. И в качестве образца, модели российского
развития Запад уже оказывался решительно непригоден. "Западничество
умерло навсегда под ударами тевтонского кулака", - писал Булгаков
в той же статье "Родина". Напротив, Россия, сумевшая преодолеть
раскол общества, проявляющая героизм на фронте, вновь черпающая
силу и вдохновение у национальных святынь, явно стояла на
пороге светлого будущего. Ей предстоял расцвет, и роль ее в мировой
жизни и культуре должна была стать главенствующей. "Ex oriente lux
(с Востока - свет). Теперь Россия призвана духовно вести европейские
народы" - с неотразимой логикой продвигалась мысль Булгакова.
И эта идея послевоенного наступления новой эпохи, отмеченной
первенством России, также была подхвачена многими. Жизнь, таким
образом, оправдывала все ожидания, все классические положения славянофильства.
Крылатым словом момента стало название брошюры
Владимира Эрна "Время славянофильствует""".
Время, по крайней мере в Московском кружке философов, действительно
"славянофильствовало" - и способствовало возрождению
не просто вполне понятного, пробужденного войной патриотизма,
но и настроений, которые не делали чести выдающимся мыслителям:
нового мессианизма, склонности перечеркивать культурное значение
немецкого духа и немецкой культуры из-за преимущественного
акцентирования милитаристских "германизма", "тевтонизма". Естественный
для военного времени, но слишком шумный патриотизм,
перемешанный с мессианскими надеждами, делал вообще-то прозорливых,
но здесь как бы ослепших российских интеллигентов слишком
доверчивыми к версии о быстрой и окончательной "смерти Запада",
его культуры и цивилизации, а значит, об окончательном решении
"спора" между загнившим Западом и расцветающей Россией в
пользу последней. Как все далее случилось, хорошо известно: Германия
войну проиграла, однако культура, цивилизация этой страны и
Европы в целом не погибли. Что же до утверждений неославянофилов
о процветании и блестящем будущем и мировой руководящей роли
России, то они в очередной раз разбились о разруху, революцию,
гражданскую войну... И это был не последний исторический эпизод,
когда народ российский, движимый идеями патриотизма, мировой
освободительной миссии, интеллигенты пытались направить против
агрессивного "германизма" - в надежде на небывалое послевоенное
обновление и в убеждении, что "загнивающий" Запад потерпит окончательное
крушение. Удивительно, но после стольких неудачных исторических
уроков сходная схема: Россия есть спасительница и освободительница
якобы доживающей последние дни "дьявольской" Европы
с ее насквозь прогнившими религией, культурой, философией -
снова имеет у нас хождение по обеим столицам и провинциям, снова
отравляет умы несбыточными националистическими иллюзиями.
Впрочем, как показали отечественные исследователи, отнюдь не
вся Россия во время первой мировой войны поддержала недальновидный
мессианизм и конъюнктурный антиевропеизм, антигерманизм
некоторых философов московской "неославянофильской группы".
Иные настроения были распространены, например, в Петрограде.
Д. Мережковский сделал доклад "О религиозной лжи национализма",
в котором утверждал, что национализм немецкий и российскийкопии
друг друга и предостерегал против огульного обвинения немецкого
духа, культуры Германии исключительно в милитаристской
ориентации.
Как бывает в такого рода спорах, стороны не всегда замечали тонкости
и нюансы в позициях противников. Так, критикуя В. Эрна,
Д. Мережковский выдвинул немало справедливых критических замечаний.
Однако он не заметил, что у "славянофильствующего" автора
в его дискуссионной работе содержалось немало ценных идей и размышлений
о единстве России с той Европой, которая противостояла
разгулу милитаризма. "С этой Европой подвига и героизма, с Европою
веры и жертвы, с Европою веры и жертвы, с Европою благородства
и прямоты мы можем вместе, единым сердцем и единым духом,
творить единое "вселенское дело" "^.
Но в общем и целом предвоенное и военное время, как и эпоха
Октябрьской революции, гражданской войны, большевистской диктатуры,
второй мировой войны в значительной степени способствовали
произрастанию на российской почве изоляционистских по отношению
к Западу идей, мифологем, умонастроений. Изоляционизм использовал
самые разные образы, выдвигал различные обоснования. Наиболее
общей формулой изоляционизма сделалось убеждение, что при
всяком активном сотрудничестве с Западом, при попытках извлечь
что-то из хозяйственно-экономического, научно-технического и тем
более культурно-просветительского опыта Запада (под которым все
чаще понимали не только Европу, но и США) - Россия или решительно
проигрывала, скатываясь на чуждый ей путь, или рождала
нежизнеспособные "антирусские" суррогаты типа империи и реформ
Петра Великого. Более "слабой" версией изоляционистского тезиса
была мысль о том, что у Запада есть чему поучиться лишь в научнотехническом
или, скорее, чисто техническом отношении. Так, в 1915 г.
малоизвестный сейчас философ А. К. Топорков писал в статье "Идея
славянского возрождения" (под псевдонимом А. Немов): "Западничество
в настоящее время возможно не как общее миросозерцание, а
лишь в узком и техническом смысле этого слова. И теперь и позже
русские общественные деятели и техники будут посещать западные
города, фабрики и заводы, знакомиться с устройством кооперативных
товариществ и канализации и т. д., т. е. русские еще долго будут
пользоваться опытами более зрелой и более мощной культуры Запада,
но все эти вопросы частные и специальные, они не могут заменить
более общих, более отвлеченных, быть может, но тем не менее гораздо
более нужных, чем последние, - вопросов о целях и идеалах"^.
Между тем на Западе, продолжал Топорков, все более наблюдается
"помрачение кумиров", там нет положительных идеалов, нет обобщающих
идей, духовных авторитетов и т. д. Дух и культура на Западе
находятся "в ущербе"; в ничтожнейшем состоянии пребывает философия
и литература. Все подобные выводы автор делал без анализа
и доказательств. Но если бы он захотел привести их, то нашел бы в
изобилии в самой постоянно самокритичной западной философии, резко
осуждавший и духовное состояние "старушки Европы", и прагматичного,
занятого, де, лишь деньгами и бизнесом Нового Света. Так поддерживалась
давняя, сохранившаяся и до сего дня антизападническая
тенденция, оправдывавшая и увековечивавшая худшие черты российского
изоляционизма и мессианизма, а также постоянно примитизировавшая
несомненно противоречивое, но живое и полнокровное развитие
стран Запада.
Впрочем, "западническая" модель, пусть менее популярная и оттесняемая
на задний план сменявшими друг друга формами социально-политической
конъюнктуры (от "славянофильского" патриотизма
периода первой мировой через большевистско-коммунистическую враждебность
к капиталистическим Европе и Америке до "антивестернизма"
неонационалистов нашего времени), тоже не сходила со сцены
российской культуры на протяжении всего XX в. Трагический парадокс:
злая судьба, принявшая на этот раз форму большевистской власти,
нанесла жесточайший удар и "неославянофилам" 1914- 1917 гг.,
и интеллигентам-западникам, и представителям многих других оттенков
русской мысли, либо уничтожив их, либо отослав насильственно в
эмиграцию - все на тот же "продолжающий загнивать" Запад из так
и не ставшей земным раем России. А там в трудном и противоречивом
взаимодействии с западной мыслью продолжила свое развитие российская
философия, что стало особенно важно и спасительно для
философии религиозной и идеалистической, которая ушла в глубокое
подполье на родине, где развился новый вид мессианизма, а именно
коммунистически-большевистский. Однако и в условиях большевистской
России ее историко-культурные связи с Европой и Америкой,
т. е. с Западом, не прервались окончательно. Как бы ни были в этом
отношении искажены и фальсифицированы в СССР образование и
официальная культура, каким бы прочным ни оказался железный занавес
- все же взаимодействие российского и западного духа продолжалось.
06 издержках и потерях на этом труднейшем пути можно не
говорить - они многочисленны и очевидны, не преодолены и до сих
пор. И в пору, когда, казалось, рухнул железный занавес, обнажились
рубцы от его многолетнего существования на теле российской
культуры и в глубинах русских душ. Но это уже другая страница
истории, и она потребует своего обстоятельного анализа, когда для
этого накопится достаточный исторический материал.
Уже во время первой мировой войны, но в особенности в 20-е
годы, когда на необозримых просторах бывшей Российской империи
стал формироваться СССР, тема "Россия-Запад" по своей популярности
и интересу для философии стала уступать место проблеме " Россия
и Восток".
РОССИЯ И ВОСТОК. РОССИЯ КАК ЕВРАЗИЯ
Тема "Россия и Восток", "Россия и "Азия" издавна поднималась в
русской культуре. В России было достаточно известных авторов, университетских
профессоров, которые по праву считались выдающимися
исследователями и знатоками культуры, языков, философии народов
Востока и других неевропейских регионов.
Однако справедливости ради следует отметить, что объединение
или размежевание с Западом в проблематике "русского пути" всегда
оставались на первом плане, тогда как теме "Россия и Восток" уделялось
куда меньше внимания. Это было упущением не только потому,
что Востоку история XX в. определила стать динамично развивающимся
регионом, и за недостаток внимания к нему и к его связям с
Россией пришлось, да и теперь еще приходится платить дорогую историческую
цену. Была и другая, не внешняя, а внутренняя причина,
требовавшая "повернуться лицом" к проблеме России и Азии: ведь
сама Россия - это страна, Населенная различными, в том числе и
восточными народами; Россия, что стало тривиальным, но не всегда
принимаемым в расчет фактом - страна, расположенная и на просторах
(Восточной) Европы, и на значительной части азиатского материка.
О том, сколь пагубным может оказаться пренебрежение к этим
реальным геополитическим и демографическим обстоятельствам, с
тревогой писал Достоевский в "Дневнике писателя": миссия России,
отмечал он, тесно связана с отношениями в азиатском регионе. "Да и
вообще вся наша русская Азия, включая и Сибирь, для России все
еще существует в виде какого-то привеска, которым как бы вовсе даже
и не хочет европейская наша Россия интересоваться"; а ведь "Россия
не в одной только Европе, но и в Азии ...русский не только европеец,
но и азиат. Мало того: в Азии, может быть, еще больше наших надежд,
чем в Европе. Мало того, в грядущих судьбах наших, может
быть, Азия-то и есть наш главный исход! "^.
Впрочем, характер "поворота" к Востоку, осознания себя евразийской,
а значит, также и восточной страной, тоже весьма беспокоил
российских мыслителей. В стихотворении "Ex oriente lux" (С Востока
свет) В. Соловьев писал:
О Русь! В предвидении высоком
Ты мыслью гордой занята;
Каким ты хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа?
Другое стихотворение в. Соловьева - "Панмонголизм" - начиналось
словами: "Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух
оно". Их А. Блок взял эпиграфом к своим знаменитым "Скифам".
Пробуждение интереса к проблематике "Восток и Россия", как уже
отмечалось, было связано в начале XX в. с русско-японской войной и
позорным поражением в ней.
Вторая волна интереса к этой теме приходится уже на период после
Октябрьской революции. Так случилось, что некоторые российские
интеллигенты, эмигрировавшие в Европу (и поселившиеся главным
образом в таких странах, как Чехословакия, Болгария), продолжили
свои еще до революции начатые исследования по проблемам
евразийского характера и судьбы России. Они образовали небольшую
группу. Одним из первых ее программных документов стал сборник
"Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев",
опубликованный в Софии в августе 1921 г. В нем выступили в
качестве авторов: известный российский экономист П. Н. Савицкий,
философ Г. В. Флоровский, искусствовед П. П. Сувчинский, лингвист
и этнограф Н. С. Трубецкой. В 1922 г. была опубликована вторая
коллективная книга "На путях. Утверждение евразийцев". В 1926
и 1927 г. мыслители, назвавшие себя евразийцами, опубликовали два
документа, имевшие характер манифестов. С 1925 по 1937 г. регулярно
выходило в свет периодическое издание - "Евразийская хроника".
Кроме названных авторов в публикациях и идейном движении
евразийства принимали участие такие известные в России авторы, занимавшиеся
в том числе и философией, как Л. П. Карсавин, П. М. Бицилли,
Д. П. Святополк-Мирский, Н. Н. Алексеев.
В политическом и идейном отношениях евразийство оказалось в
высшей степени противоречивым идейным феноменом. С одной стороны,
в сочинениях евразийцев поднимались очень важные проблемы
единства России и Востока, которые и в конце столетия не только не
потеряли своей актуальности, но, напротив, стали - в соответствии с
мудрым предсказанием Достоевского - еще более важными для России.
И не случайно один из виднейших современных отечественных
исследователей той же проблематики Л. Н. Гумилев, в ряде пунктов
подчеркивавший свое несогласие с евразийцами, отмечал высокий уровень
некоторых исследований, поддерживал общую тенденцию евразийства-его
стремление осознать философско-исторические и иные
предпосылки и следствия, вытекающие из евразийского геополитического
положения России. С другой стороны, евразийство вскоре после
своего формирования вступило в полосу идейно-политического кризиса
и раскола. От евразийства отошли наиболее глубокие исследователи-Г.
В. Флоровский (ставший в те годы священником и выдающимся
российским богословом), историк П. М. Бицилли. Свои разногласия
с евразийством они выразили публично, обвиняя оставшихся
- прежде всего Д. П. Святополк-Мирского, Л. П. Карсавина,
П. П. Сувчинского, С. Я. Эфрона (мужа выдающегося поэта М. Цветаевой)
в поддержке большевизма и даже в прямом в сотрудничестве
с советской властью. С евразийцами также резко полемизировали
Н. А. Бердяев, Ф. А. Степун, Г. П. Федотов.
В чем же состояла программа евразийцев и в чем заключался, выражаясь
словами Г. В. Флоровского (это название одной из его критических
в адрес евразийског
...Закладка в соц.сетях
