Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 3.
... интеллигенты России, всегда бескомпромиссно
выбирали сторону самого высокого нравственного идеала. Согласно
Франку, именно эта гордость русской интеллигенции требует беспристрастного
анализа. Франк согласен, что "нравственность, нравственные
оценки, нравственные мотивы занимают в душе русского интеллигента
совершенно исключительное место"". Но какой характер присущ
его моральному сознанию? В связи с этим С. Франк употребляет
слово "морализм". "У нас нужны особые настойчивые указания, исключительно
громкие призывы, которые для большинства звучат всегда
несколько неестественно и аффектировано, чтобы вообще дать почувствовать,
что в жизни еще существуют или, по крайней мере, мыслимы
еще иные ценности и мерила, кроме нравственности; что наряду
с добром душе доступны еще идеалы истины, красоты, Божества, которые
тоже могут волновать сердце и вести их на подвиги"".
Морализм русской интеллигенции - одна из черт, в которые следует
вглядеться, чтобы увидеть некоторую ущербность русского духа.
Согласно Франку, "морализм русской интеллигенции есть лишь выражение
и отражение ее нигилизма"^. "Под нигилизмом, - продолжает
он, - я разумею отрицание или непризнание абсолютных объективных
ценностей"". Правда, Франк вовсе не упрощает дело до такой
степени, чтобы утверждать, будто русской интеллигенции были чужды
научные, эстетические и религиозные интересы и переживания. Но
весь вопрос был в том, какие стороны жизни духа считались важными,
а какие - второстепенными. В морализме русской интеллигенции
самым главным было служение народу.
"Русскому интеллигенту, - писал Франк, - чуждо и отчасти даже
враждебно понятие культуры в точном и строгом смысле слова" ^.
Франк видит суть проблемы в том, что культура в совокупном и глубочайшем
смысле этого слова почти не привлекала внимания русской
интеллигенции, а потому не была ею растолкована народу.
Отсутствие должной связи с культурой на Руси более всего проявилось
в Требованиях, чтобы народу было все отдано, чтобы было
осуществлено перераспределение того богатства, которое у народа было
несправедливо отнято. Такова главная из тех мыслей, которые интеллигенция
самыми разными способами внедряла в сознание народа. И
народ проникся идеей "великого передела", отождествив ее с высшей
справедливостью. Поэтому всякая русская революция была прежде
всего смутой во имя передела. А ведь есть совершенно иное понятие
культуры (в широком смысле), которое, с точки зрения Франка, органично
укрепилось в сознании образованного европейца: "Объективное,
самоценное развитие внешних и внутренних условий жизни, повышение
производительности материальной и духовной, совершенствование
политических, социальных и бытовых форм общения, прогресс
нравственности, науки, религии и искусства, многосторонняя работа
поднятия коллективного бытия на объективно высшую ступень - таково
жизненное и могущественное по своему влиянию на умы понятие
культуры, которым вдохновляется европеец. Это понятие, опять-таки
целиком основано на вере в объективные ценности и служении им. И
культура в этом смысле может быть прямо определена как совокупность
осуществляемых в общественно-исторической жизни объективных
ценностей"^. Можно по-разному относиться к определению
культуры у Франка. Но если культуру взять в широком смысле слова,
то перед нами - одно из самых глубоких определений культуры в
русской философской литературе начала века.
Франк, как и другие веховцы, например С. Булгаков и Н. Бердяев,
вскрывают еще одно реальное противоречие сознания российского
интеллигента. С одной стороны, экономическая отсталость России заставляла
постоянно ставить вопрос о преодолении нищеты, разрухи,
запустения, нужды (что касалось и бедственного материального положения
разночинной интеллигенции). С другой стороны, признать обоснованность
притязаний занятого нелегким интеллектуальным трудом,
образованного человека на материальное благополучие решались очень
немногие. В ходу среди интеллигентов (а они нередко гибли, губили
свой талант из-за голода, нужды, чахотки, пьянства и т. д.) были
аскетические идеалы. Считалось, что духовность и материальное благополучие
противоречат друг другу. При сведении всех ценностей к
морализму, морализма же - именно к аскетизму пропадают все оттенки
культуры как целого, ее многообразные аспекты. Но разве не
следует признать ценной идею, не раз высказываемую и великими
писателями, и великими философами России - идею-призыв к интеллигенции:
не устремляться в погоню за призрачными материальными
благами и тем более не звать лишь к материальному благополучию
свой народ и другие народы мира?
Этого Франк не отрицает. Но в своей статье "Этика нигилизма" он
обращает внимание на другую сторону дела. Идеал бедности, аскетизма,
с одной стороны, и призыв к тому, чтобы сделать народ богатым,
с другой стороны, - вот что уживалось в сознании русской интеллигенции.
И она никак не могла в таком рассуждении свести концы с
концами. Она, с одной стороны, растравляла в народе сознание неполноценности,
порождаемой нищетой. Интеллигенция была в немалой
степени причастна к тому, что в народе зрели чувства ненависти и
зависти к богатым. "Социалистическая вера, - пишет Франк, - не
источник этого одностороннего обоготворения начала распределения;
наоборот, она сама опирается на него, и есть как бы социологический
плод, выросший на метафизическом древе механистической этики"^.
А это характерная тенденция в сознании русской интеллигенции, которая
передается, согласно Франку, и сознанию народа: "производство
благ во всех областях жизни ценится ниже, чем их распределение;
интеллигенция почти также мало, как о производстве материальном,
заботится о производстве духовном, о накоплении идеальных
ценностей; развитие науки, литературы, искусства и вообще культуры
ей гораздо менее дорого, чем распределение уже готовых, созданных
духовных благ среди массы"^. И хотя распределение Франк признает
необходимой функцией социальной жизни (справедливое распределение
благ и тягот жизни есть законный и обязательный моральный
принцип), он далее заявляет: "абсолютизация распределения, забвение
из-за него производства или творчества есть философское заблуждение
и моральный грех... Дух социалистического народничества, во
имя распределения пренебрегающий производством ...в конце концов
подтачивает силы народа и увековечивает его материальную и духовную
нищету"". Вряд ли требуется разъяснять, насколько подтвердилось
всей послереволюционной историей нашей страны это печальное
предвидение С. Франка.
ДЕФИЦИТ ПРАВА, ПРАВОСОЗНАНИЯ НА РУСИ
И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
В числе важнейших статей, помещенных в сборнике "Вехи", -
статья Богдана Александровича Кистяковского (1868-1920) "В защиту
права (интеллигенция и правосознание)". Тема, которой посвящена
эта статья, была и остается поистине животрепещущей. Кистяковский
ставит вопрос, и сегодня актуальный: обладает ли российская
интеллигенция зрелым, развитым правосознанием? И другой вопрос,
который тесно связан с первым: свойственно ли правосознание большим
массам российского народа? Иными словами, являются ли правовые
ценности важными и руководящими ценностями российского
сознания - наряду с ценностями научной истины, нравственного совершенства,
религиозного благочестия и т. д. Правда, Кистяковский
начинает свою статью как раз с утверждением о том, что право не
может быть поставлено в один ряд с такими ценностями, как научная
истина и религиозная святыня - это абсолютные ценности, а вот правовые
ценности относительны. Но если речь идет об относительных и
формальных ценностях, то значение правовых ценностей - совершенно
особое. Они играют наиважнейшую роль. "Право, - пишет
он, - по преимуществу социальная система, и притом единственная
социально-дисциплинирующая система"^. Важность права определяется
также и тем, что свобода составляет "главное и существенноешительный. Он пишет: "русская интеллигенция никогда не уважала
права, никогда не видела в нем ценности; из всех культурных ценностей
право находилось у нее в наибольшем загоне. При таких условиях
у нашей интеллигенции не могло создаться и прочного правосознания,
напротив, последнее стоит на крайне низком уровне развития"^.
На чем Кистяковский основывает это свое утверждение, почему он
так низко ставит правосознание российской интеллигенции? Для него
свидетельством и доказательством является прежде всего состояние
правовой, философско-правовой литературы. Он утверждает, что в
России никогда не было именно такой книги, которая играла бы роль
некоего правового манифеста общественного сознания, сопоставимого
с трактатами "О гражданине" и "Левиафан" Гоббса, с сочинениями
Локка, с произведениями "06 общественном договоре" Руссо или "Дух
законов" Монтескье. Ведь все это были философско-правовые книги,
весьма специальные, но их влияние на общественное сознание в Англии,
во Франции, во всей Европе было, в чем Кистяковский прав, в
высшей степени значительным. Справедлива и ссылка на философию
права Канта, Фихте и Гегеля. Что же касается России, то, по мнению
Кистяковского, аналогичных книг здесь вообще нельзя обнаружить.
Вспомнив о таких занимавшихся правом философах, как Владимир
Соловьев, Борис Чичерин, Кистяковский справедливо отмечает,
что и ими не было создано правовых сочинений, подобных названным.
А отсутствие таких книг как раз и свидетельствует о том, что в
самом общественном сознании России не было потребности в подобных
документах и литературе. Отсюда притупленность правосознания
русской интеллигенции, отсутствие интереса к правовым идеям. В
свою очередь он связывает это обстоятельство с застарелым злом - с
отсутствием "какого бы то ни было правопорядка в повседневной жизни
русского народа"^.
Обесценивание права также стало одной из отличительных черт
"народной", "национальной идеологии". "Так, Константин Аксаков
утверждал, - пишет Кистяковский, - что в то время как "западное
человечество" двинулось путем "внешней правды, путем государства",
русский народ пошел путем "внутренней правды". Поэтому отношения
между народом и государем в России, особенно допетровской,
основывались на взаимном доверии и на обоюдном искреннем желании
пользы"". В связи с этим Кистяковский приводит остроумную
пародию поэта Алмазова, который вкладывает в уста Константина
Аксакова, одного из идеологов славянофильства, такое изречение:
По причинам органическим
Мы совсем не снабжены
Здравым смыслом юридическим,
Сим исчадьем сатаны.
Широки натуры русские,
Нашей правды идеал
Не влезает в формы узкие
Юридических начал и т. д."
И другие представители интеллигенции, из которых Кистяковский
упоминает также и Константина Леонтьева, чуть ли не прославляли
русского человека за то, что ему была, якобы, не свойственна "вексельная
честность" западноевропейского буржуа. Такое состояние правового
сознания, как считает Кистяковский - один из самых больших
изъянов в русской жизни вообще. Но ведь это происходит потому, что
основу прочного правопорядка составляют незакрепленные в правосознании
россиян свобода личности и презумпция ее неприкосновенности.
И наоборот, если не существует основ правопорядка, если не
развиты правовая система и правовое сознание, то личность всегда
будет под угрозой ущемления ее политических и иных свобод, а построение
конституционного, правового государства - весьма трудной задачей.
Возникает вопрос: способен ли русский народ встать на путь создания
правового государства, правовых структур или же его еще неразвитое
правосознание окажется к тому непреодолимым препятствием?
Кистяковский исходит из того, что вместе с развитием правовой
практики интерес русского народа к правовым формам, развитию собственного
правосознания будет возрастать. Вот тут на помощь народу
как раз и должна прийти интеллигенция, она должна способствовать
как "дифференцированию норм права, так и более устойчивому их
применению, а также их дальнейшему систематическому развитию"^.
Веховцы, однако, в 1909 г. еще и не могли подозревать, насколько
далеко грядущий Октябрь и послеоктябрьские десятилетия отодвинут
эту важнейшую социально-историческую задачу России. (По существу
только в последние годы стала настоятельной необходимость и
выявились новые трудности решения всей суммы поднятых Кистяковским
и другими авторами вопросов - это создание в России правового
государства, развитых и свободных юридических структур, включая
судебные, разработка конституции, формулирование и соблюдение
исходных прав человек, заключение "общественного договора",
соблюдение правового порядка, повышение уровня правосознания всего
народа, включая интеллигенцию и т. д.
То, что еще смутно различалось в период написания "Вех", после
Октября стало явным результатом свершения революции. Выдающийся
философ права П. И. Новгородцев подвел печальные итоги в 1918 г.
в сборнике "Из глубины". "Отрава народничества", "утопические иллюзии",
питаемые и пропагандируемые социалистическими, анархическими
слоями российской интеллигенции - все это привело к "великой
смуте наших дней". Уплачена дорогая цена: государственность
не только не была реформирована, как того требовало время, - она
по сути дела распалась. "Не только государство наше разрушилось,
но и нация распалась. Революционный вихрь разметал и рассеял в
стороны весь народ, рассек его на враждебные и обособленные части,
Родина наша изнемогает в междуусобных распрях. Неслыханное расстройство
жизни грозит самыми ужасными, самыми гибельными последствиями"^.
П. Новгородцев четко сформулировал "огромной жизненной
важности задачу", которая и в этих поистине бедственных условиях
не перестала быть настоятельной для "русского государственного
сознания": "в непосредственном взаимодействии власти и народа
осознать и утвердить необходимые основы государственного бытия"^.
Для возрождения и обновления российской государственности следует,
подчеркивает Новгородцев, разорвать тот заколдованный круг,
в котором господствует узкое, по сути реакционное и устаревшее понимание
государственности сверху, полное отрицание государственности
снизу". "Но для этого великого государственного дела надо отказаться
от всяких частных, групповых и партийных лозунгов. Сцепляют
и живят только начала общенациональные, объединяющие всех
общей внутренней связью; партийные же лозунги и программы только
разделяют. Лишь целительная сила, исходящая из святынь народной
жизни и народной культуры, может снова сплотить рассыпавшиеся
части русской земли"^.
Новгородцев предупреждает: это "общее дело, долженствующее
спаять воедино интеллигенцию и народ", должно возникнуть исключительно
на путях достижения согласия, заключения договора, осуществления
демократических процедур. Ни одна группа и партия не
имеют права претендовать на то, что именно их лозунги и программы
наилучшим образом выражают суть "общего дела". В таком случае
страну ожидает новая распря, разрушительная смута. Совершенно
очевидно, что рассуждения и формулировки Новгородцева и сегодня
ничуть не устарели и по сути дела обращены и к нам, его потомкам.
В своей статье П. Новгородцев обращается еще к одной теме - он
подытоживает полемику против "Вех". А поскольку эта полемика образует
одну из важнейших и интереснейших страниц в истории российской
культуры, в частности и в особенности в социальной философии,
мы далее кратко к ней обратимся.
ПОЛЕМИКА ВОКРУГ "ВЕХ"
П. Новгородцев в цитированной ранее статье в сборнике "Из глубины"
снова определил замысел и объективное значение "Вех" как
выдающегося исторического документа, обращенного к зараженной
революционаризмом интеллигенции и призывающего ее снова и снова
задуматься, с одной стороны, над возможными губительными последствиями
идеологии революционаризма, а с другой стороны, продолжить
традиции Чаадаева, Достоевского, В. Соловьева. "Что же ответила
на эти вещие призывы русская интеллигенция? К сожалению,
приходится констатировать, что ее ответом было единодушное осуждение
того круга мыслей, который принесли "Вехи". Интеллигенции
нечего пересматривать и нечего менять - таков был общий голос критики:
она должна продолжать свою работу, ни от чего не отказываясь
и твердо имея в виду свою цель. Все сошлись на том, что общее
направление "Вех" явилось порождением реакции, последствием уныния
и усталости"^. Особенно типичным в связи с этим П. Новгородцев
считает отклик профессора Р. Виппера, "тонкого критика", который
заявил, что подобный российскому раскол на "две интеллигенции"
(одна занята "выработкой внутренних сокровищ души", другая
хочет кардинально переустроить бытие) существует в мире со времен
древней Греции. Вывод Виппера: "в нашей великой и несчастной стране
сильными и здравыми являются только мысль и порыв нашей интеллигенции"^;
а потому интеллигенции не в чем каяться.
П. Новгородцев, однако, акцентировал лишь одну сторону в возникшей
дискуссии. Между тем выступило и немало известных авторов,
которые во многом поддержали "Вехи". Андрей Белый в своей
статье, помещенной в "Весах" (1909, № 5), написал: "Вышла замечательная
книга "Вехи". Несколько русских интеллигентов сказали горькие
слова о себе, о нас. Слова их проникнуты живым огнем и любовью
к истине. Имена участников сборника гарантируют нас от подозрений
видеть в их словах выражение какой бы то ни было провокации.
Тем не менее печать уже учинила над ними суд. Поднялся скандал
в благородном семействе. Этим судом печать доказала, что она
существует как орган известной политической партии, а не как выражение
внепартийного целого, подчиняющего стремление к истине идеологическому
быту. Поднялась инсинуация: "Вехи - шаг вправо, тут,
де, замаскированное черносотенство"".
Спектр негативных оценок "Вех", действительно, был весьма широким
и разнообразным. Так, автор, назвавшийся В. Ильиным, выступил
в газете "Новый день" (1909, № 15, 13 дек.) с оценкой сборника
"Вехи" как энциклопедии либерального ренегатства. За этим псевдонимом
скрывался Владимир Ильич Ленин. "Энциклопедия либерального
ренегатства, - писал Ленин, - охватывает три основные темы:
1 ) борьба с идейными основами всего миросозерцания русской и международной
демократии; 2) отречение от освободительного движения
недавних лет и обливание его помоями; 3) открытое провозглашение
своих ливрейных чувств и соответствующей ливрейной политики по
отношению к октябрьской буржуазии, по отношению к старой власти,
по отношению ко всей старой России вообще". ""Вехи", - продолжал
Ленин, - состоят в том, что это крупнейшие вехи на пути полнейшего
разрыва русского кадетизма, русского либерализма вообще с
русским освободительным движением, со всеми его основными задачами,
со всеми его коренными традициями"^.
Здесь очень важно подчеркнуть, что в "Вехах" Ленин увидел как
бы манифест кадетизма, кадетской партии, либерализма. А слово "либерализм"
всегда было бранным для Ленина и российских социалдемократов.
(Кстати, многие современные революционаристы всей душой,
"по-ленински" ненавидят демократический либерализм.) Ленин
был прав в том, что "Вехи" представляли собой разрыв части ранее
увлекавшихся марксизмом интеллигентов России с идейными основами
русской и международной социал-демократии. Но Ленин изобразил
дело так, будто бы идет отречение от демократии как таковой. А
вот это было заведомой клеветой: "Вехи" были нацелены на спасение
основ демократии в России.
"Отречение от освободительного движения недавних лет" в "Вехах"
действительно существовало. Но то было глубокое выстраданное
отречение, не имеющее ничего общего с "обливанием помоями" интеллигенции.
Выдающиеся ее представители пытались проанализировать
- и с глубокой болью, с тревогой за будущее - черты "освободительного
движения", как оно сформировалось в России. Но что было
черной клеветой на "Вехи", так это утверждение, будто авторы выразили
некие "ливрейные чувства" по отношению к старой власти, к
старой России вообще. Как раз одна из самых главных идей "Вех"
(как и сборника "Из глубины") - мысль о необходимости реформирования
старых порядков, о серьезных ошибках власти, о неслучайности
и глубоких корнях "освободительного движения" в жизни и
сознании народов России.
Оценка Ленина была сугубо партийной, продиктованной взглядом
российской социал-демократии. Естественно, что взгляды веховцев были
приписаны их партийной приверженности кадетской точке зрения. Но
кадетской в догматически-партийном смысле позиция веховцев не была.
В подтверждение можно сослаться как раз на то, что к числу главных
противников "Вех" принадлежали лидеры кадетской партии. Они со
своей точки зрения проанализировали "Вехи" и подвергли сборник
резкой критике.
Два главных лидера кадетской партии, два ее главных идеолога -
Н. А. Гредескул и П. Н. Милюков - выступили в сборнике, посвященном
русской интеллигенции и опубликованном в 1910г. Таким
образом, по крайней мере, можно было говорить о том, что либеральное
кадетское движение раскололось, но этого Ленин, конечно, не
желал замечать.
Правда, и Гредескул, и Милюков отметили заслуги авторов "Вех",
их громкие имена, их популярность. "За авторами "Вех", - говорил
Гредескул, - имеется несомненная заслуга перед русской общественной
мыслью. Заслуга заключается в том, что они сумели сделать вопрос
о кризисе русской интеллигенции жгучим, сенсационным. Они
привлекли к нему столь широкое и напряженное общественное внимание,
что само по себе составляет благодетельный общественный факт...
...Это осмысление оказалось такого свойства, что оно сразу, внезапным
и грубым толчком вывело общественное внимание из обычного,
будничного состояния и заставило его прыгнуть вверх... "^. "Вехи",
действительно, положили начало серьезному размышлению российской
интеллигенции о своей судьбе и социальной роли. Гредескул, как
и другие лидеры кадетской партии, по-иному, чем веховцы, ставили
вопрос о роли интеллигенции, о ее трагедии. Согласно Гредескулу,
главная проблема русской интеллигенции заключалась совсем не в
том, что она вела за собой русское освободительное движение, что
она вообще была лидером социальных процессов в России. На самом
деле, согласно Гредескулу, в России имело место постоянное запаздывание
по отношению к тем процессам, которые происходили в мире, в
развитии мировой культуры, в мировой цивилизации. Формы нашего
социального и политического бытия те же, что и у других народов, но
мы запаздываем, отстаем с их переживаниями. Так мы запоздали с
отменой крепостного права примерно на полстолетия по сравнению с
другими народами. Запоздали мы с отменой абсолютизма тоже примерно
на полстолетия по сравнению с другими народами. Но если это
так, то у интеллигенции, по мнению Гредескула, установилась как раз
совсем другая роль. Интеллигенция все время тоскует, плачет и как
бы рефлектирует по поводу этого тягостного опоздания. Отсюда и
тягостное положение нашей интеллигенции. Когда интеллигенты начинают
раздумывать о какой-то проблеме, о какой-то форме жизни,
устаревшей форме жизни, о какой-либо новой, настоятельной задаче,
то оказывается, что эта задача уже как-то решается^.
Интеллигенция России снова на историческом распутьи. Опять остро
встает вопрос о роли и ответственности интеллигенции, ее отличии от
"интеллигенщины" ("образов^нщины", по выражению А. Солженицына).
И те жгучие проблемы, которые поднимались в начале века, те
социальные, идейные, духовно-нравственные опасности, о которых
говорили выдающиеся российские мыслители, осуществляя самокритичный
анализ сознания и действий интеллигенции, в новой форме
беспокоят наших современников. Для их осмысления необходимо в
полной мере учитывать духовный опыт прошлого.
Как уже отмечалось, стержневой проблемой отечественной мысли
и центром ее дискуссий был вопрос о русской идее, к рассмотрению
которого мы далее и переходим.
Глава 4
СПОРЫ ВОКРУГ "РУССКОЙ ИДЕИ^
В РОССИЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ XX в.
ЧТО ТАКОЕ "РУССКАЯ ИДЕЯ"?
"Русская идея" - понятие, с помощью которого можно, следуя за
философами XIX-XX столетий, объединить целую группу тем и проблем,
идейных течений и направлений, дискуссий, которые в немалой
степени определяли картину развития российской культуры, в частности
и в особенности философии. Но и на исходе нашего века и второго
тысячелетия наблюдается новая вспышка интереса к ушедшим в прошлое
спорам и к тем выдающимся мыслителям, которые в них участвовали.
Ибо сходные темы и проблемы стали вновь волновать россиян
и всех тех, кому небезразличны судьбы России.
Мы могли бы сегодня сказать о себе и нашем времени то, что писал
видный поэт и философ России Вяч. Иванов (1866-1949) в статье
"О русской идее", опубликованной в 1909 г. в журнале "Золотое руно":
"Наблюдая последние настроения нашей умственной жизни, нельзя
не заметить, что вновь ожили и вошли в наш мыслительный обиход
некоторые старые слова-лозунги, а следовательно, и вновь предстали
общественному сознанию связанные с этими словами-лозунгами старые
проблемы'".
О каких же проблемах, "словах-лозунгах" говорили в начале века
и идет речь сегодня, когда употребляется объединяющее их понятие
"русская идея"? Суммируя дискуссии, можно условно выделить следующие
основные группы проблем и линий спора:
1. Любовь к России, к Родине - характер русского, точнее,
российского патриотизма. Патриотизм и критическое отношение
к России, к российскому, значит, многонациональному народу,
в частности к народу русскому - совместимы ли они? Патриотизм
как пробуждение национального самосознания, его исторические фазы
и роль в "национальной идентификации" россиян.
2. Историческая миссия России и ее народа. Утверждение о
русском народе-мессии, возрождение идеи о России как "третьем Риме".
Различия между "миссионизмом" и "мессианизмом".
3. Исторический путь России, его своеобразие и его пересечение
с путями других народов, стран, регионов.
а) Россия и Запад.
6) Россия и Восток. Россия как Евразия.
4. "Русская душа", или специфика национального характера
русского народа.
5. Своеобразие рос
...Закладка в соц.сетях
