Жанр: Философия
Античная культура
...ько не этому, суди сам, как чудно все получается у
доблестных людей!" (Платон. Протагор, 324 Е - 325 АВ).
176______________________М.К.Петров
Это "единое" оказывается вездесущим, как основной
критерий добра и зла, хорошего и плохого. Оно
регулирует воспитание уже с младенческих лет: "Чуть
только ребенок начинает понимать слова, и кормилица,
и мать, и дядька, и сам отец бьются над тем, чтобы
он стал как можно лучше, научая и показывая ему при
всяком деле и слове, что это вот справедливо, а то несправедливо;
это вот прекрасно, а то гадко; это благочестиво,
а то нечестиво; это ты делай, а того не делай;
и хорошо, если ребенок добровольно слушается; если
же нет, то его, словно деревце, что пошло вкривь и
вкось, выпрямляют запретами и ударами" (Платон.
Протагор, 325 D).
Единое обнаруживается и в деятельности учителей,
которые "гораздо больше заботятся о благонравии детей,
чем о грамоте и игре на кифаре". Особенно ярко
единое проявляется на завершающем этапе: "После
того как они перестают учиться, государство, в свою
очередь, заставляет их изучать законы и жить сообразно
с ними, согласно предписаниям, чтобы не действовать
произвольно и наудачу. Подобно тому как учителя
грамоты сперва пишут образцы букв палочкой для
письма и лишь тогда дают писчую дощечку детям, еще
не умеющим писать, заставляя их обводить очертания
букв, точно так же и государство, начертав законы,
изобретения славных древних законодателей, сообразно
им заставляет поступать и начальствующих и подначальных"
(Платон. Протагор, 226 D).
Но такая "уподобляющая" постановка вопроса не
объясняет главного - почему все же есть в государстве
и деятели выдающиеся, и незаметные "маленькие люди".
Протагору здесь волей-неволей приходится переходить
от равенства к неравенству, от уподобления к
ранговому распределению, к таланту: "Допустим, что
государство не могло бы существовать, если бы все мы -
каждый, насколько может, - не были флейтистами; и
допустим, что всякого, кто нехорошо играет, всякий
стал бы учить и бранить от своего лица и от лица народа;
и положим, что в этом деле никто не стал бы завидовать
другим, подобно тому, как теперь никто не
Античная культура_________________177
завидует справедливости другого, его послушанию законам,
и никто не стал бы скрывать своего умения,
как скрывают его теперь в других занятиях; ведь нам,
я думаю, полезна взаимная справедливость и доблесть, -
вот почему всякий всякому усердно толкует о справедливом
и законном и дает наставления. Так вот, если
бы и в игре на флейте у нас было желание усердно и
без зависти учить друг друга, думаешь ли ты, Сократ,
что тогда сыновья хороших флейтистов становились
бы хорошими флейтистами скорее, чем сыновья плохих?
Думаю, что нет; кто от природы оказался очень
способен к игре на флейте, тот с летами и прославился
бы, чей бы он ни был сын, а кто неспособен - остался
бы в неизвестности" (Платон. Протагор, 327 ВС).
А если это так, то таланты начинают обнаруживаться
повсюду, в том числе и в обучении: "Но если кто
хоть немного лучше нас умеет вести людей вперед по
пути доблести, нужно и тем быть довольным. Думаю,
что и я из таких и что более прочих людей могу быть
полезен кому бы то ни было и помочь стать прекрасным
и добрым; этим я заслуживаю взимаемой мною
платы, и даже еще большей, по усмотрению моих учеников"
(Платон. Протагор, 328 В).
Обучение единому как некоторому комплексу навыков
общежития и дополнительных навыков преуспеяния
в новом социальном ритуале как раз и составляло
особенность афинского воспитания. Преподавались,
конечно, и образцы поведения, или, как сказали бы
сегодня, положительные герои, "с кого жить". Тот же
Протагор говорит о действиях учителя: "Когда дети усвоили
буквы и готовы понимать написанное, как до
той поры понимали с голоса, учителя кладут им на
столы творения хороших поэтов, чтобы они их читали,
и заставляют детей усваивать их, а там много наставлений,
много повестей и похвал и прославлений древних
доблестных мужей, чтобы ребенок, соревнуясь,
подражал им и стремился стать таким же" (Платон.
Протагор, 325 Е).
Но главное и высшее образование состояло здесь не
в конформизме, не в подражании образцам, а скорее в
178______________________М.К.Петров
том, чтобы вооружить ученика, с одной стороны, знанием
сложившегося формализма, а с другой - арсеналом
приемов и орудий для активной власти над этим
формализмом. Закон здесь понимался как внешние
границы дозволенного - границы человеческой автономии,
в пределах которой человек волен поступать,
как ему заблагорассудится.
6. ПИРАТ И ЗАКОНОДАТЕЛЬ
Возникновение городов-государств с четко сложившимся
юридическим ритуалом социальных отношений,
который распределен в единый спектр от Афин
до Спарты, подводит итоговую черту наиболее содержательному
и бурному периоду практического строительства
античных отношений в рамках перехода от
олимпийской нормы по природе к античной норме по
установлению. В этом переходе и пират и законодатель
выступают наиболее полными воплощениями нового
способа жизни: и тот и другой творят по слову
новую реальность. Однако и способ, и цели, и продукты
творчества претерпевают на пути из пиратов в законодатели
существенные изменения.
Пират, пока он остается пиратом, решает уникальные
и скоротечные ситуации, избегая повтора как потенциальной
угрозы решения ситуации не в свою
пользу. Здесь он активный творец и новых постановок
проблем, и новых решений: он постоянно обогащает
пиратское ремесло новыми подходами и навыками, не
дает ему застыть в устойчивый и неизменный ритуал -
текст конечной длины. Вместе с тем в синтезе личных
навыков - пират-воин-земледелец-государь, - две
последние функции, по существу, ритуальны, и когда
тот же пират в функции правителя объявляет себя
единственным повелителем в собственном доме, он,
по существу, переходит из пиратов в законодатели -
устанавливает в своей микромонархии ритуал и наблюдает
за его функционированием в бесконечном повторе
циклов.
Античная культура_________________179
Если в пиратском ремесле повтор опасен и текст
пиратского навыка необходимо ползет, включая все
новые и новые продукты хитроумия, изобретательности
и изворотливости в деле активного владения ритуалом,
то в ремесле законодательном идея стабильности
оказывается неустранимой, и творчество неизбежно
замыкается в "оптимизацию" - в конструирование
"наилучшего" ритуала, который был бы годен на все
случаи жизни и мог бы существовать без изменений
длительное время.
Между законодателем микромонархии и законодателем
полиса, где все распределение людей-государств
объединяется на юридическом уровне в город-государство,
возникает отношение примерно того же сорта,
что и отношение нашего времени между инженером и
кибернетиком. Первый творит "наилучшие" варианты
машин и встраивает в них человека на правах регулятора
- "мозгового придатка", который оживляет
омертвленные в металле структуры практических отношений
к миру и заставляет их функционировать до тех
пор, пока инженерное творчество не создаст улучшенный
вариант омертвления этих связей в металле, не
задаст человеку новые функции регулирования. Кибернетик
завершает это омертвление навыка в металле и
полупроводниковой глине, заменяет человека специализированным
регулятором и позволяет человеку уйти
из технологического ритуала.
Близкое по смыслу явление возникает и на переходе
от человека-государства к городу-государству. В
структуре человек-государство повелитель обладает
личной властью над сотворенным им ритуалом. Одиссей,
например, властвует над рабами и домочадцами
вообще, а конкретно, по слову, осуществляет свою
власть над именной палубой рабов, а эти последние
тем же способом властвуют над палубой рабов безымянных.
И хотя в целом эта власть во многом иллюзорна
и область активного вмешательства в ритуал сужена
до наблюдения за автоматически протекающими
процессами и до их координации, фигура повелителя с
его личной властью из этой системы практически не180______________________М
.К. Петров
устранима: в ней замкнуты все составные ритуала и в
ней достигается его целостность.
Но если на уровне людей-государств личная власть
неустранима, то на уровне городов-государств уже сам
договорный характер складывающихся отношений
предполагает их обезличивание. Ритуал, единожды сотворенный
законодателем по слову, продолжает далее
существовать в отрыве от своего творца примерно в
том же смысле, в каком в отрыве от кибернетика существуют
и функционируют автоматы. Гражданские
отношения обособляются от своего творца, отчуждаются
не как собственное и личное творчество человека,
что имело место на палубе корабля и оставалось нормой
в рамках "своего дома", а отчуждается как творчество
хотя и личное по источнику (античность помнит
своих законодателей), но вместе с тем безличное и
всеобщее по своему функционированию в бесконечных
повторах. Последнему только способствует то обстоятельство,
что исполнение должностей оказывается
кратким (35-36 дней в течение жизни человека).
Гражданский ритуал может быть и жестким, как у
Ликурга, и гибким, как у Солона, и любым другим
творением законодателя, но всегда и всюду он остается
устойчивым и автономным образованием, которое
надолго переживает своих создателей, входит в традицию,
освящается временем, становится привычным и
обжитым, т.е. время и привычка уводят из поля зрения
закон как таковой, оставляют для осмысления лишь
отклонения от закона.
На эту сторону дела Протагор и обращает внимание
Сократа в споре о предметности гражданского обучения:
"Если какой человек из числа тех. что воспитаны
в повиновении законам среди людей, представляется
тебе самым несправедливым, он все-таки справедлив и
даже сведущ в законах, если судить о нем по сравнению
с людьми, у которых нет ни воспитания, ни судилищ,
ни законов, кого ничто не вынуждает во всяком
деле заботиться о доблести... Ты теперь избалован, Сократ,
потому что здесь все учат доблести, кто сколько
может, а ты никем не доволен: так, если бы ты стал
Античная культура_________________Ш
искать, кто годился бы в учителя эллинского языка, то
не нашлось бы ни одного. Я думаю, что если бы ты
стал искать, кто бы у нас мог обучить сыновей ремесленников
тому самому ремеслу, которое они переняли
от своего отца настолько же, насколько им владели
отец и его друзья, сотоварищи по ремеслу, - словом,
искать такого, кто мог бы обучать даже таких, уже наученных,
я думаю, Сократ, что нелегко было бы отыскать
им учителя; зато, будь они вовсе несведущи, это было бы
легко. То же самое, и когда дело касается доблести и всего
прочего" (Платон. Протагор, 327 DE - 328 АВ).
В Спарте процесс обособления и ритуализации совершился
сравнительно быстро и безболезненно,
слишком уж надежными и исключающими всякую
инициативу были государственные институты уподобления.
Понадобилось всего несколько поколений, чтобы
фигура Ликурга стала легендарной и полубожественной.
В Афинах процесс проходил более бурно: пират
и законодатель долгое время не ладили друг с другом.
Заминки возникали уже с самого начала - законы
требовали толкования, и к Солону, по преданию,
"стали то и дело обращаться с докучливыми разговорами
о законах, одни пункты порицая, о других расспрашивая"
(Аристотель. Афинская полития, II, 1). Солону
пришлось на 10 лет вообще уехать в Египет, а в Афинах
тем временем начались смуты: "На пятый же год
после правления Солона не могли выбрать архонта
вследствие смуты, и дальше на пятый год по той же
причине было безвластие. А после этого, спустя такой
же промежуток времени, Дамасий, избранный архонтом,
управлял два года и два месяца, пока не был силой
устранен с должности" (Аристотель. Афинская полития,
XIII, 1-2).
В Афинах переход от личного принципа к безличной
законности оставил след в колоритнейшей фигуре
тирана Писистрата, который в течение 33 лет трижды
приходил к власти, как пират. В первый раз события,
по Геродоту, происходили так: "Поранив себя и своих
мулов, он приехал в повозке на площадь так, как будто
только что спасся от врагов, которые якобы хотели
182 ______________М.К.Петров
убить его, когда он ехал в деревню, и под этим предлогом
он просил народ, чтобы дали ему какой-нибудь
отряд телохранителей... Народ афинский, поддавшись
на хитрость, удовлетворил его ходатайство и набрал
ему отряд из граждан. Это были у Писистрата не копейщики,
а дубинщики; они провожали его, идя позади
с деревянными дубинами. Эти люди, подняв восстание
с Писистратом во главе, заняли Акрополь" (История,
1, 59).
Изгнанный после шестилетнего правления, Писистрат,
пообещав своему политическому противнику Мегаклу
жениться на его дочери, вновь возвращается в
Афины способом, который даже у Геродота вызывает
удивление своей наивностью: "Тогда они, чтобы устроить
ему возвращение, затевают дело, далеко превосходящее,
на мой взгляд, своею наивностью все остальное;
уже с давних пор греческое племя обособилось от
варварского как более сообразительное и более свободное
от первобытной наивности, а они тут затевают
такую хитрость с афинянами, считавшимися за первых
по разуму среди греков. В Пеанийском демс была одна
женщина по имени Фия, ростом в четыре локтя без
трех пальцев и весьма красивой наружности. Нарядив
эту женщину в полное военное вооружение, они велели
ей стать на колесницу и, показав ей, как она должна
держаться, чтобы производить впечатление как
можно более прекрасной, поехали в город, а вперед
предварительно послали вестников" (История, 1, 60).
Вестники уверяли, что это Афина возвращает Писистрата,
и, по словам Аристотеля: "Писистрат въезжал на
колеснице, на которой рядом с ним стояла эта женщина,
а жители города встречали их, преклоняясь ниц в
восторге" (Афинская полития, XIV, 4).
Не менее "хитроумным" было и третье возвращение
Писистрата. И хотя события, связанные с Писистратом,
напоминают скорее анекдоты, чем факты, само
наличие авантюристической, пиратской жилки в политической
жизни Афин представляется несомненным.
Политический маневр Фемистокла, который обеспечил
строительство в Афинах первой сотни триер, был
Античная культура_________________183
с политической точки зрения не меньшей авантюрой.
Однако при всем авантюризме отдельных эпизодов
афинской политики почти всегда оказывалось, что политики
бессильны что-либо изменить в сложившемся
ритуале. О том же Писистрате известно, что он, взяв в
свои руки власть, "управлял общественными делами
скорее в духе гражданского равноправия, чем тирании"
(Афинская полития, XIV, 3). Фукидид пишет о
сыновьях Писистрата: "В течение очень долгого времени
Писистратиды, хотя и были тиранами, поступали
благородно и разумно, взимали с афинян только двадцатую
часть получаемых с земли доходов, прекрасно
украсили их город, выдерживали войны и совершали
жертвоприношения в священных местах. В остальном
государство управлялось ранее установленными законами,
за исключением того, что Писистратиды всегда
заботились о том, чтобы назначить на государственные
должности кого-либо из своих родственников" (История,
VI, 54).
Со временем уважение к закону как к особой сущности
и верховному авторитету реализуется в ряде постановлений
Народного собрания, относящихся к началу
V в. до н.э. Эти постановления, по свидетельству
Андокида, касались как законотворчества, так и исполнения
законов: "Что же касается законов, которые
понадобятся дополнительно, то пусть законодатели,
только что выбранные Советом, напишут их на досках
и выставят их перед эпонимами (перед статуями древних
героев, по имени которых были названы филы. -
М.П.), чтобы каждый желающий мог видеть, и пусть
передадут властям в этом же месяце. Переданные законы
пусть будут подвергнуты сначала проверке Советом
и пятьюстами законодателями, которых выбрали
демоты после принесения клятвы. Разрешить также
любому частному лицу являться в Совет и советовать
все, что он сможет хорошего, относительно законов.
После того как законы будут составлены, пусть совет
Ареопага заботится о законах, чтобы власти соблюдали
установленные законы... Неписаным законом' властям
не пользоваться ни в коем случае. Ни одному поста184______________________М.К.Петров
новлению ни Совета, ни народа нс иметь большей силы,
чем закон" (О мистериях, 83-85).
Эта новая "законная" сущность - бесспорный продукт
творчества, причем творчества знакового и личного,
творчества по слову. Это осознается всеми, может
быть, более других софистами, которые видят
смысл своей деятельности в обучении новой науке;
"Наука же эта есть сноровка в домашних делах, благодаря
ей можно наилучшим образом управлять собственным
домом, а также и в делах общественных, благодаря
ей можно стать всех сильнее и в поступках и в
речах, касающихся государства" (Платон. Протагор,
218 Е). Атифонт же прямо говорит об особом, невыводимом
из традиционных начал характере этой новой
сущности: "Прекрасно по природе одно, по закону же
другое, справедливого же вообще не существует по
природе" (Платон. Законы, 889 DE).
Особенность новой сущности состоит в целом ряде ее
"странных" свойств. Во-первых, она неподвижна или, во
всяком случае, стремится к неподвижности, требует фиксации
и сохранения в том плане, в котором Народное
собрание запрещает исполнителям пользоваться неписаными
законами и устанавливает приоритет закона по
отношению к любым постановлениям Совета и Народного
собрания. Иными словами, эта сущность представляет
собой изолированный текст конечной длины, нечто
вроде "священного гражданского писания", в котором, с
одной стороны, зафиксированы все или основные типы
гражданских отношений, а с другой - сама эта фиксация]
поставлена в особое отношение авторитетности: формализм
текста стабилизирован, огражден от прямой критики
и активного использования целой системой фильтров
и отборов. Чтобы войти в текст и стать законом, новый
элемент - продукт индивидуальной творческой активности
- должен быть доведен до сведения всех, "опубликован"
на досках для всеобщего обозрения, проверен Советом
и выборными законодателями-экспертами, обсужден
и принят на Народном собрании, т.е. пройти несколько
инстанций сравнения и выбора, что крайне ограничивает
возможности входа.
Античная культура_________________185
Во-вторых, такая остановленная именная сущность
весьма напоминает по принципу действия обычную
олимпийскую систему имен. Подобно олимпийской
кровнородственной системе имен, система законов
реализует какой-то механизм накопления и порождения,
а главное - распределяет социальное отношение
как целостность в мозаику вечных имен-должностей:
архонтов, членов совета, ареопагитов, пританов, фесмофетов,
казначеев, стратегов и т.п., и должности эти
занимаются с установленным сроком смертности исполнителей
в один год.
Если присмотреться к этой схеме, то выясняется,
что законодатели попросту стаскивают Олимп на землю
политических отношений: как боги на Олимпе, так
и граждане в полисе связаны кровнородственными отношениями,
но сама по себе эта кровнородственная
связь оказывается, как и на Олимпе, недостаточной,
дополняется иерархической связью распределения по
старшинству и силе. Вместе с тем в этих именных схемах
обнаруживаются и серьезные различия. Если на
Олимпе свойство вечности и неизменности связано с
субъектами деятельности, с именами богов, то в системе
законов это свойство переходит на действие: фиксируется
функция, а затем уже, по функции, ее исполнитель.
Далее, если олимпийская система имен несла
на себе распределение всех практических отношений к
миру, прежде всего отношений технологических, то
система законов резко ограничивает распределение
только гражданскими отношениями, возникающими
среди граждан и по поводу граждан, начисто исключая
отношения технологические. Для системы имен-законов
мир кончается там, где кончаются отношения равноправных
граждан и начинается совсем другой класс
"домашних" отношений, т.е. отношений человека-государства,
до которых полису нет дела.
В-третьих, система имен-законов, фиксируя гражданские
функции в их различении и распределяя их
как целокупность различений по должностям - по
фиксированному кругу имен, - объединяет сами эти
должности в систему не кровнородственной связью
186______________________М.К.Петров
порождения, а какой-то другой, также системной связью,
в которой предпочтение отдается принципам целостности
и полноты представления функций, а должности,
их число и взаимные отношения представляются
величинами переменными и подвижными. В олимпийской
системе имен нельзя "упразднить" ни одного
имени, не разрушая вместе с тем и саму систему. Отменяя,
например, Геру, мы вместе с ней отменили бы
и все ее потомство - добрую половину олимпийских
имен. В системе имен-законов такие отмены не вызывают
цепной реакции распада: теряя "прописку" по
одной должности, функция переходит к другой, становясь
ее правом и обязанностью.
Эта способность к перераспределению при сохранении
целостности и полноты впервые реализует систему
всеобщего типа, в которой связующее звено располагается
не в горизонте феноменологии, а в области
умопостигаемого, и обнаруживается разумом как исходная
целостность, как принцип, реализуя который
можно получить в горизонте должностей сколько угодно
равноценных с логической точки зрения системраспределений
по любому количеству имен-должностей.
И то обстоятельство, что в гражданском ритуале
полиса количество имен-должностей значительно
меньше количества имен-граждан и что всегда существует
огромная избыточность кандидатов на занятие
должностей, говорит только о том, что движение начато
с пиратских попыток овладеть кораблем государственности
с помощью принципа личной власти, с попыток
утвердить здесь исходное отношение человекагосударства,
где и число имен-должностей и число
имен-граждан совпадают в личности повелителя, в
"едином".
В-четвертых, несовпадение имен-должностей и
имен-граждан, а также постоянный конкурс на замещение
должностей в гражданском ритуале ставят всех
граждан полиса в положение соискателей. Как "существа
политические", граждане полиса всю жизнь проходят
через многочисленные системы выбора, в которых
внешней и экзаменующей силой всегда выступает
Античная культура_________________187
эта новая знаковая сущность. В роли экзаменатора
она, с одной стороны, действует достаточно активно и
убедительно, чтобы исключить всякие сомнения в собственном
существовании: человек либо становится политическим
деятелем, либо нет. Но, с другой стороны,
эта экзаменующая сила проявляет себя лишь опосредствованно,
она обезличена либо до поднятой руки, либо
до несущегося с площади шума, либо до боба-жребия.
Это неизбежно накладывает на гражданский ритуал
черты загадочности и мистики. Постоянно опредмечивая
этот ритуал в повседневной политической практике,
граждане саму эту предметность делают все более надежной
копилкой тайн и скрытых от глаза истин.
В-пятых, наконец, ограничение гражданского ритуала
только кругом тех отношений, которые возникают
между гражданами по поводу их совместного существования
и совместной деятельности, не устраняет, а,
напротив, предполагает и с еще большей резкостью
выявляет наличие второй ритуальной системы, которая
обслуживает область технологических отношений к
природе и "домашний" порядок гражданина-рабовладельца.
Космос раскалывается на две неравноценные
части, в одну из которых входят обыденные и лишенные
какой-либо таинственности отношения "моего дома",
а в другую - отношения сограждан. Раскол локализован
по фигуре свободного гражданина, которому
теперь приходится одновременно жить в двух мирах и,
как говорит Протагор, с одной стороны, учиться "наилучшим
образом управлять собственным домом", а с
другой - учиться быть "всех сильнее и в поступках и в
речах, касающихся государства".
И в том и в другом мирах свободный выявляет себя
через слово, но если в мире собственного дома он действительно
свободен творить по слову все, что ему
вздумается, и даже начисто разориться, когда того душа
требует, то в мире гражданского ритуала его слова
и дела приведены в подчиненную связь с "чужим" словом
- законом, т.е. в этом новом мире свободный сам
оказывается несвободным, оказывается объектом слова
или, в понимании античности, - рабом. Это заметил
188______________________М.К.Петров
еще Антифонт: "Что же касается полезных вещей, то
те из них, которые установлены законами, суть оковы
для человеческой природы, те же, которые определены
природой, приносят человеку свободу" (Оксиринх. Папирус.
XI, № 1364, Ф.А" 4).
Таким образом, возникающее на палубе пиратского
корабля личное чувство свободы, власти над ритуалом
и ответственности за слово, командующее действиями
многих, посажено в полисе в клетку собственного дома
и переходит за этими рамками в чувство несвободы
и зависимости от "изобретения славных древних законодателей",
от безликой и всеобщей силы законов. Если
пират - творец перманентный, нанизывающий акты
творчества в бесконечный текст, в бесконечную
цепь событий, где более или менее строго выдерживается
запрет на плагиат, то законодатель - творец разовый,
который в едином акте раз и навсегда закрепляет
текст ограниченной длины, чтобы затем уйти со
сцены и оставить потомкам продукт своего творчества
на правах высшей и авторитетнейшей инстанции, на
правах закона или Священного Писания. Здесь мертвый
начинает хватать за горло живого. И когда Платон,
например, заставляет своего "создателя" сотворить
мир, а затем тут же уводит его на покой, "сделав
все эти распоряжения, он пребывал затем в состоянии,
свойственном своему существу" (Тимей, 42 Е), мы узнаем
знакомую картину законодателя, творящего ритуал
по слову.
Насквозь земной в своих помыслах, просоленный
всеми ветрами пират идет по ступенькам творчества в
небо. И здесь, в эпоху становления полиса, мы застаем
его временно исполняющим должность законодателя
- Ликурга, Солона, Клисфена и др. Их еще много,
этих "славных древних законодателей", но их уже несравненно
меньше, чем пиратов-воинов-земледел
...Закладка в соц.сетях
