Жанр: Философия
Античная культура
...ыщение окружающего мира ритуальной и .прежде
всего технологической структурой. Начиная с Гераклита
и Парменида, делаются попытки связать с природой
формализм логико-лингвистический и отсечь его, оставить
в природе как объективное, независимое ни от
человека, ни от человечества основание миропорядка.
Тем самым идет осознание ритуала, который действительно
выделяет устойчивые моменты окружающего
мира и строится на их практическом использовании.
Целостность ритуала позволяет интегрировать устойчивые
моменты мира в его объективное единство, понять
мир как целостную и упорядоченную систему,
часть которой нам известна, а часть остается за пределами
познанного как "мир открытий" - возможность бесконечного
расширения наших знаний о мире. В философии
Аристотеля этот переход в новую схему завершен.
Новые семиотические институты порождают и новые
психологические установки. Появляется новый человек,
значительно более трезвый и менее простодушный,
чем его предки, менее склонный принимать на
Античная культура_________________333
веру небылицы и чудеса, зато готовый "понять" и принять
новое, каким бы удивительным оно ни было, если
это новое связано с каноном и допускает объяснение
от канона. Огромную роль в становлении этой
"просвещенной" установки сыграл театр - наглядная
и преемственная критика олимпийской традиции.
Мир стал трезвым и серым. Он потускнел, принял те
успокоенные формы монотонности, "скуки будней", когда
совратить жену соседа - событие, уже в достаточной
степени "удивительное" и разбивающее монотонность,
чтобы обеспечить себе путь на просцениум. Непосредственная
опасность выведена сначала за стены города-государства,
а затем и вообще за пределы видимости. Возникает
и укрепляется тот заведенный и цепкий порядок
жизни, о котором уже античности доподлинно было известно,
что дело здесь идет о чем-то утомительном, требующем
разрядки-"очищения". В таком мире не остается
уже как будто места пирату, и внешне он уходит со сцены.
Но только внешне. Новая психологическая установка
на познание природы, на активное изучение и формирование
сущностей - это все то же пиратское ремесло, которое
перешло в свою "письменность", стало гражданским
навыком античного грека. Пират переселяется в голову,
в себе самом обнаруживает бесконечное побережье
для пиратских набегов, становится энтузиастом научного
познания. И когда Аристотель приписывает Богу высшие
наслаждения, он не заставляет его ни убивать, ни грабить,
ни вдыхать ароматы жертвоприношений, ни напиваться
амброзией, а мыслить. И ученик Аристотеля.
Александр Македонский, пишет в гневе на своего учителя
не о сокровищах, а о знаниях: "Ты поступил неправильно,
опубликовав те учения, которые предназначались
только для устного преподавания. Чем же мы будем отличаться
от остальных людей, если те самые учения, на
которых мы были воспитаны, сделаются всеобщим достоянием?
Я хотел бы не столько могуществом превосходить
других, сколько знаниями о высших предметах"
(Плутарх. Александр, VII).
А от головы человека до неба - один шаг. И шаг
этот, по сути дела, уже подготовлен в философии Пла334_____________________М.К.Петров
тона и Аристотеля, где по разным мотивам, но требуется
одно и то же: естественный формализм, если он
мыслится сотворенным, нельзя замкнуть в целостность
без личной фигуры пирата-творца-архитектора-регулятора.
И теперь уже дело случая, какое имя будет названо
в должности творца мира по слову - по слову
греческому, разумеется, и по канону греческой грамматики.
Что же касается конкретных кандидатур, то,
как показывают события, шансы доморощенных претендентов
невелики. И дело здесь не только в том, что
нет пророка в своем отечестве, но и в том также, что
идея божественного приземлена античностью в трагедиях,
статуях, рисунках и оказалась в самой непосредственной
близости к человеку. И когда, например,
олимпионика Эвфимия из Лакры делают богом при
жизни, когда он сам совершает в собственную честь
возлияния и приносит жертвы собственному изображению,
то это в порядке вещей. Но заставить грека
поверить, будто такой вот Эвфимий, или Александр
Македонский, или Деметрий Полиоркет не просто бог
олимпийско-медного образца, а нечто большее, это
совсем уже другое дело. Здесь требуется нечто внешнее,
чуждое и туманное "- требуется просто имя.
ГЛАВА V. ЭЛЛИНИЗМ
Десять лет походов Александра Македонского расширили
границы греческого мира от Дуная до Инда и
от Аральского моря до среднего течения Нила. Провозглашенный
египетскими жрецами сыном бога
Солнца, т.е. египетским фараоном, Александр, после
смерти Дария, сам себя объявил законным преемником
персидских царей, а Вавилон - столицей собственной
империи. В 323 г. до н.э., на год раньше Аристотеля,
своего учителя, Александр умер, и диадохи -
наследники и преемники великого полководца (Антипатр,
Птолемей, Селевк, Лисимах, Антигон, Кассандр
и др.) принялись делить царство и те несметные богатства,
которые были награблены в персидских столицах -
в Сузах, Вавилоне, Персеполе, Экбатанах. Состав и
очертания новых царств менялись с калейдоскопической
быстротой, но постепенно, сначала в Египте, а
затем в Передней Азии, начали образовываться устойчивые
очаги государственности: царство Птолсмеев в
Египте, Пергам и огромное царство Селевкидов, от
которого в середине III в. до н.э. отделились восточные
части - Бактрия и Парфия.
Саму Грецию и особенно города Южной Италии
все эти события задели не так уж основательно, хотя
после Ламийской войны Греция в 322 г. до н.э. стала
владением Македонии. Во многих городах появились
македонские гарнизоны, для граждан был введен имущественный
ценз. В Афинах, например, право гражданства
было предоставлено только тем, имущество
336______________________М.К.Петров
которых оценивалось в 2000 драхм и выше. 12 тыс.
афинян лишились гражданства. Такая же обстановка
складывалась и в других городах, но основные социальные
институты полиса функционировали, правление
в большинстве городов оставалось демократическим,
продолжались общеэллинские и городские
празднества, шла торговля, соревновались трагики и
комики, регулярно проводились олимпиады. Словом,
все оставалось на местах, исчез лишь дух ответственности,
серьезной политики и высоких страстей.
Другими путями шло становление социальности в
новых областях.
Здесь происходило уже не естественное развитие, а
активное насаждение античной нормы, которое не
могло идти стихийно-демократическими методами,
требовало единого плана и централизованного руководства.
Повсюду, кроме Египта, государственность возводится
по античному канону: основываются полисы
или переводятся на положение полисов старые городские
центры. Однако эти новые полисы во многом
лишь бюрократические и административные учреждения,
которые хотя и обладают некоторыми политическими
и экономическими привилегиями и находятся в
лучшем положении, чем жители "хоры" - сельских
местностей, но они остаются городами в государстве,
которые несамостоятельны не только во внешней, но
и во внутренней политике. В ведении центральной
власти остаются вопросы войны и мира, финансов,
строительства, культов, празднеств, образования и т.п.
Народное собрание как социальный институт в новых
полисах обычно не используется.
Активное социальное строительство в новых областях
сопровождалось широким притоком колонистов из
различных областей Греции, и новые полисы были,
как правило, смешанными по населению. Гражданство
в них не связывалось с кровнородственными отношениями.
Здесь теперь вырабатываются новые эллинские
языковые нормы, синтезируются новые культы, причем
в процессе синтеза подключаются и местные культурные
традиции. Особенно бурно этот процесс трансАнтичная
культура_________________337
плантации античных норм жизни протекает в первый
период, когда живы еще были диадохи, которые во
всем стремились подражать Александру и имели для
этого средства. Именно в это время сооружены постройки,
которые получили название чудес света: Колосс
Родосский, маяк Фарос, Пергамский алтарь, гавани
Александрии и Антиохии, Александрийская библиотека.
Подъем искусства, особенно строительного и
декоративного, был во многом естественным следствием
становления государственных структур. Аппиан пишет
о Селевке: "По всему пространству своего огромного
царства он выстроил много городов: так, в честь
своего отца он выстроил 16 Антиохии, пять Лаодикей -
в честь своей матери, девять - носящих его собственное
имя, четыре - в честь своих жен: три Апамеи и
одну Стратоникею" (Сирийские дела, 57).
Плановая застройка города, выбор места, исследование
климата, воды, санитарных условий - все это становится
и общим требованием и общепринятой практикой,
"искусством", которое вырабатывает свои каноны. Это
делает города всех царств от Бактрии до Сирии похожими
не только по названию и планировке, но и по стандарту
эллинской жизни. Здесь нет традиций, нет внутреннего
единства классических полисов. И хотя Александрия,
например, довольно быстро выдвигается в общеэллинский
центр поэзии, науки и философии, здесь никогда
не возникает того органического единства полисной
жизни и культуры, которое было характерно для Афин
эпохи Перикла. Это явление искусственности, оторванности
от местных корней в значительной степени объяснимо
тем обстоятельством, что искусство, наука, философия
в новых областях есть прежде всего духовная культура
на содержании, которая прямо или косвенно учитывает
взгляды и вкусы тех, кто ее содержит. И если не считать
проявлений угодничества, того потока откровенной
апологетики, который и во времена античности пользовался
особой любовью правителей, наука, искусство и
философия эпохи эллинизма в основе аполитичны - обходят
те скользкие темы, где "нет" сказать опасно, а
"да" - совесть не позволяет.
338______________________М.К.Петров
У Лукиана есть рассказ "Как надо писать историю".
В нем речь идет о Сострате, строителе Фаросского
маяка, который якобы вырезал на камне слова: "Сострат,
сын Дексифана, богам хранителям, на пользу
плавающим", а затем закрыл все слоем цемента и написал
сверху: "Птолемей". Через несколько лет цемент
осыпался вместе с царским именем, и надпись на камне
стала видна. Лукиан заключает: "Этот строитель заботился
о славе не в настоящем, а в будущем". Так
примерно и пишет эллинизм свою историю: создаются
великие вещи - "Начала" Евклида, гелиоцентризм
Аристарха Самосского, механика Архимеда, но сверху
все прикрыто цементом вроде надписи Посидиппа на
бюст Александру Македонскому:
Мастер со смелой рукою, Лисипп, сикиопский ваятель,
Дивно искусство твое! Подлинно, мечет огнем
Медь, из которой ты образ отлил Александра. Нс вправе
Персов хулить мы: быкам грех ли бежать перед львом?
Между старыми и новыми полисами возникает
своеобразное разделение труда. В области искусства и
философии все новое и сколько-нибудь оригинальное
создается, за малыми исключениями, в старых полисах,
и прежде всего в Афинах, где традиции духовной
свободы и независимость авторов от меценатствующих
правителей позволяют говорить и делать вещи, практически
невозможные в новых полисах. Вместе с тем
лучшая финансовая обеспеченность и более широкие
возможности коллективных исследований в царствах
вытесняют все трудоемкие и требующие больших затрат
исследования на периферию греческой ойкумены,
и прежде всего в Александрию. В Афинах, в Южной
Италии творят, а в Александрии и Пергамс больше
комментируют, собирают, систематизируют.
На это отношение творчества и систематической
разработки сотворенного накладывается еще и отношение
духовной изолированности эллинского страта в
новых странах, который здесь испытывает давление
инокультурной среды. Это вызывает к жизни характерное
в таких случаях стремление к завершенности каАнтичная
культура_________________339
нонов ради сохранения собственной специфики. Аристотель,
например, создает свое учение о языке еп
passant, как средство выхода в содержательный формализм
логики. Грамматика в нашем понимании ему не
нужна: все вокруг говорят по-гречески, их нечему и
незачем учить искусству "правильного" словоупотребления.
Более того, анализируя в "Поэтике" средства
выхода к высокому языку трагедии, Аристотель прямо
рекомендует искажение и изменение слов, употребление
необычных конструкций, т.е. то активное отношение
к языку, которое предполагает как данное хорошее
знакомство с общеупотребительной языковой
нормой. На почве собственно Греции учение о языке
и не могло подняться выше такого общего канона, оставляющего
простор для индивидуального словотворчества.
Другое дело Александрия или Пергам с их разноязыким
окружением. Здесь, естественно, возникает
языковой пуризм, представление о "правильном" и
"неправильном" словоупотреблении. Канон приходится
наращивать, превращая его в замкнутую систему
эталонов. Если Аристотель отталкивается от общеупотребительного,
как от "низкого", то возникающее в
Александрии силами Аристарха, Кратсса, Дионисия,
Аполлония Дискола и его сына Геродиана учение о
языке ориентируется как раз на это общеупотребительное
как на эталон и есть, собственно, грамматика
в современном понимании - скучный, зато исчерпывающий
набор правил, позволяющий на полном серьезе
спорить, как "правильнее": звонишь или звонишь,
мышление или мышление. Для изолированных и стремящихся
сохранить свое эллинское первородство городских
общин такие процессы перерастания канонов
в замкнутые системы эталонов, видимо, неизбежны.
Тот же комплекс творческой связанности, подчеркнутой
строгости, выпячивание "эллинского" как "правильного"
проявляется и в произведениях искусства
как перегруженность формализмом, деталями, которые
играли какую-то роль в эталоне, взятом за образец для
подражания, но лишь разбивают общее впечатление,
когда они существуют лишь как дань традиции. Воз340______________________М.К.Петров
никает что-то вымученное и вывернутое вроде "Казни
Дирки" ("Бык Фарнезе") или "Лаокоона". Не свободны
от этого и пергамские мраморы. В группе Афины,
например, гигант, умирающий от укусов своего брата
Эрехтея, тянет руку к матери Гее, наполовину поднявшейся
из земли, но драматизм разряжен неестественно
детальной проработкой прически у Геи и непонятной
в данной ситуации фигурой Победы, протягивающей
Афине венок. Избыточного формализма значительно
меньше в малых формах ("Мальчик с гусем", например),
особенно в произведениях Греции. В танагрских
статуэтках, хотя они и сработаны иногда наспех, лишних
деталей нет даже в сложной композиции. И если,
например, девушка сидит на обломке скалы, а за спиной
у нее крошечный Силен, а в волосах - несколько
запутавшихся виноградных листьев, то понятным становится
и рассеянный взгляд и блуждающая улыбка -
все здесь связано в одно: интересно было на празднике
Вакха.
То же стремление к избыточным формам и в поэзии.
Если вторую главу "Илиады" с ее бесконечными
перечислениями кораблей и родословных героев читать
скучно, но понять можно - для "кровнородственного"
грека глава эта представляла, видимо, живой интерес,
как и в недавнее время генеалогический справочник
для знати, то вот читать "Поход аргонавтов"
Аполлония Родосского с его бесконечными географическими
отступлениями практически нельзя. От этой
традиции к нарастанию формализма более или менее
свободна лишь живопись, если судить по фаюмским
трехчетвертным портретам, хотя в общем-то и для живописи
этого периода характерны сложные многофигурные
композиции вроде битвы Александра с Дарием.
Вместе с тем насаждение эллинской нормы в инокультурных
средах и связанные с этим явления организационного
вмешательства в тонкие и многосложные
процессы духовной жизни, неизбежное огрубление
и омертвление этих процессов в попытках ориентировать
их на то, что делается в самой Греции - духовной
метрополии эллинизма, - объясняют далеко
Античная культура_________________341
не все, и в частности оставляют необъясненным тот
видимый сдвиг в психологизм, этику, личную жизнь,
который явственно выступает не только на периферии
ойкумены, но и в самой Греции.
Падение интереса к политике обнаруживается прежде
всего в самом остром и боевом жанре античного
искусства - в комедии. Если древняя комедия в поисках
фабул смело обращалась и к Олимпу, и к истории,
и к философии, и к политической жизни полиса, то
уже в Средней комедии складывается известная ограниченность
предмета, а Новая комедия - Менандр,
Филемон, Дифил, Аполлодор, Посидипп, Филиппид -
почти целиком переключается на фабулы из частной
жизни, а в редких обращениях к философии затрагивает
лишь новые учения - стоицизм и эпикуреизм. И
в комедии, и в трагедии основное внимание обращено на
человека, и наибольшим влиянием и авторитетом из драматургов
прошлого начинает пользоваться Еврипид.
Тот же поворот к человеку как основному предмету
изучения и основному источнику "удивительного" мы
видим и в философии. Новые философские течения -
эпикуреизм и стоицизм - с самого начала возникают
как учения этические по преимуществу. По философской
традиции они заняты и физикой, но нс в ней видят
основное назначение философии и человеческого
познания вообще. Право гражданства получает идея
множественности истин, ограничения рамками своего
рода "приближенного знания", за пределами которых
начинается уже нечто безразличное человеку, допускающее
любое число истолкований. Эпикур пишет
Пифоклу: "Наша жизнь нуждается уже не в неразумной
вере и не в пустых мнениях, но в том, чтобы жить
нам без тревоги. Итак, вся жизнь проходит без потрясений
по отношению ко всему, что может быть объяснено
различным образом в согласии с видимыми явлениями,
когда допускают, как и должно, убедительные
высказывания об этом. Но если кто одно оставляет, а
другое, в такой же степени согласное с видимыми явлениями,
отбрасывает, тот, очевидно, оставляет область
всякого научного исследования природы и спус342
______________М.К.Петров
кается в область мифов" (Материалисты Древней Греции.
М" 1955. С. 198).
Этот тезис - "жить нам без тревоги" - становится
лейтмотивом не только философии, но и всей, по существу,
духовной культуры эллинизма. В самой философии
он наиболее полно отражен в скептицизме. В
летучей и бессистемной форме скепсис можно обнаружить
уже у элейцев и софистов - доказательства "от
противного" Зенона и фигуры Горгия были уже, собственно,
скептическим аргументом, но в форме замкнутой
системы-канона скептицизм возникает только после
Аристотеля в учении Пиррона из Элиды, который,
по ряду свидетельств, участвовал в походах Александра
Македонского, имел случай познакомиться с восточными,
и в частности с индийскими, учениями. Трудно
сказать, в какой степени это знакомство с Востоком
нашло отражение в скептической схеме - с точки зрения
развитого и замкнутого логического формализма
она - бесспорный эллинский продукт, но вот сама
идея ничем не возмущаемой безмятежности духа
(ctTOtptx^ia), которая становится исходным моментом не
только скептицизма, но под различными терминологическими
модификациями - устойчивым этическим
центром большинства эллинистических учений, - идея
явно новая и, видимо, заимствованная с Востока.
Сам факт заимствования не следует преувеличивать:
дело не в заимствовании как таковом. В инокультурной
среде Востока выбор для заимствований был весьма
широк, уже во время походов Александр, по Курцию
Руфу, "открыто дал волю своим страстям и сменил
прежнюю умеренность и скромность - качества
прекрасные в любом самом высоком положении - на
гордость и необузданность. Древние нравы, здоровую
сдержанность и простую одежду македонских царей он
считал теперь не соответствующими своему величию и
стремился не уступать в великолепии персидским царям,
почитавшимся равными богам в своем могуществе.
Александр начал требовать, чтобы перед ним благоговейно
падали ниц; он пожелал приучить к рабскому
поведению победителей стольких народов и срав343
нить их с побежденными. Македонский царь повязал
голову пурпурной повязкой с белой полосой, подобной
той, которую носил Дарий. Царь надевал персидское
платье, не видя дурного знака в том, что он сменил
одежды победителя на наряд побежденного" (История
Александра, VI, 6). Но речь у нас идет не о таких
внешних заимствованиях, которые, бесспорно, оказали
какое-то влияние на складывающийся в новых царствах
придворный этикет и на общую склонность к
пышным и изощренным формам, но вряд ли способны
объяснить тот резкий сдвиг в системе высших ценностей,
который виден, например, из сравнения Аристотеля
и Пиррона. Высшим наслаждением для философа,
а вслед за философом и для Бога было, по Аристотелю,
мышление, суждение. Пиррон же видит основной
источник философского счастья в воздержании
от суждений: "За воздержанием тенью следует атараксия
- ~atarazia".
Философ, по Пиррону, - это тот, кто ищет счастья, а
счастье есть невозмутимость и отсутствие страданий.
Чтобы достичь такого счастья, надобно, как полагает
Пиррон и его ученик Тимон, ответить на три вопроса о
вещах: 1) из чего вещи состоят, 2) каким должно быть
наше отношение к вещам; 3) какую пользу может принести
человеку должное отношение к вещам. Уже пытаясь
ответить на первый вопрос, мы попадаем в положение
равновероятности, о котором Аристотель говорил,
что сущности, оставаясь целостными и идентичными по
числу, допускают противоположные определения. Но если
у Аристотеля этот тезис открывал возможность активного
отношения к вещам, выбора, изменения вещей через
их движение в нужном для человека направлении, то
у Пиррона как раз здесь и возникает "третий выбор" -
требование предоставить течение вещей самому себе, поскольку
любое наше вмешательство, любой наш выбор
потребовали бы обоснования и вовлекли бы философа в
фундаментальные трудности. Невозможность обосновать
наше отношение к вещам предопределяет и ответ на третий
вопрос: из этой невозможности можно извлечь лишь
одну пользу - невозмутимость.
344
Энесидем, Агриппа, Секст Эмпирик придадут позднее
этому учению изящную логическую форму "тропов", в
которых будет уточнено, какими именно способами и на
каком основании появляется та самая атараксия, которая
подобно тени (~skiaz troihon) следует за воздержанием от
суждений, причем в сферу скептической аргументации
попадут и объективные, и субъективные основания для
сомнения. Но уже в этой первой и основной скептической
схеме без труда узнается олимпийская классика,
"концепция невмешательства", какой мы ее видели, например,
в легенде о человеке из царства Сун, где принцип
невмешательства конкретизирован на фигуре безрассудного
человека, который тянет из земли побеги, пытаясь
помочь им расти быстрее.
Идея невмешательства в ход событий или лишь ограниченного
вмешательства имплицитно содержится и
в новых философских течениях - в эпикуреизме и
стоицизме, а также в появляющихся уже в римский
период неопифагореизме и неоплатонизме.
В 307 г. до н.э. Эпикур основал в Афинах "Сад" - философскую
школу, основной предмет которой довольно
точно фиксировался надписью на входе: "Странник,
здесь тебе будет хорошо; здесь высшее благо - наслаждение".
Это наслаждение и высшее благо есть атараксия,
понятая как независимость от внешнего мира и собственных
страстей, как способность активно уклоняться от
политических и иных дел под лозунгом: "Проживи незаметно!"
(~lahe biwsaz). Все остальное - познание природы,
занятия философией - нужно лишь постольку, поскольку
это необходимо для достижения счастья: "Если
бы нас нисколько не беспокоили подозрения относительно
небесных явлений и подозрение] о смерти, что она
имеет к нам какое-то отношение, а также непонимание
границ страданий и страстей, то мы не имели бы надобности
в изучении природы" (Главные мысли, XI).
Счастье же - чувство телесное ("все хорошее и
дурное заключается в ощущении"), поэтому изучения
заслуживает лишь то, что в чувствах. Все остальное
может быть каким угодно, если оно содействует основной
цели - достижению атараксии: "Отпечаток
лица на Луне может происходить как вследствие перемещения
ее частей, так и вследствие заслонения ее
чем-нибудь и вследствие всякой другой причины, которая
может быть наблюдаема, если она находится в
согласии с явлениями. Ибо по отношению ко всем небесным
явлениям не должно отказываться от способа
исследования таким путем: ведь если кто будет бороться
с очевидными фактами, тот никогда не сможет получить
в удел истинную атараксию" (Эпикур приветствует
Пифокла).
Этот последний аргумент - не бороться с видимыми
фактами, как и приверженность к атомизму, создал
Эпикуру и его последователям, особенно Лукрецию
Кару, прочную репутацию сенсуалистов и провозвестников
науки, хотя, строго говоря, репутация эта, как
показал еще Маркс, далеко не безупречна. В отличие
от атомизма Демокрита система Эпикура строится на
использовании сущностных и этических отношений,
где необходимость понимается по Аристотелю. Поэтому
система Демокрита представляется Эпикуру и Лукрецию
Кару железным фатализмом: "Судьба заключает
в себе неумолимую необходимость" (К Менскею) (ср. у
Аристотеля, Метафизика, 1015а: "Принято считать, что
необходимость нельзя переубедить"). Чтобы избежать
фатализма, в атомистическую картину мира приходится
вводить отклонение как всеобщий принцип порядка,
связи и соразмерности. Способность уклоняться
становится универсальным законом природы, в наибольшей
степени она присуща богам: "Блаженное и
бессмертное и само не имеет хлопот и другому нс причиняет
их, так что оно не одержимо ни гневом, ни
благоволением; все подобное находится в немощном"
(Главные мысли, 1). К этому же следует стремиться и
человеку: "Надо принять во внимание, что желания
бывают одни - естественные, другие - пустые, а из
числа естественных одни - необходимые, а другие -
только естественные; а из числа необходимых одни -
необходимы для счастья, другие - для спокойствия
тела, третьи - для самой жизни. Свободное от ошибок
рассмотрение этих фактов при всяком выборе и
346______________________М.К.Петров
избегании может с
Закладка в соц.сетях
