Жанр: Философия
Античная культура
...е. Но стать таким определителем
относительная прибавочная стоимость может
124______________________М.К.Петров
только тогда, когда в матрицу введены варианты производства
одного и того же продукта. Мы это делаем с
помощью науки.
Античность не знает опытной науки. Идея эксперимента,
с помощью которого наука становится технологическим
творчеством, возникает в эпоху Возрождения
и практическое применение находит только где-то в
XVII - XVIII вв. Поэтому если для античного отчуждения
также требуются варианты, выбор, то их источник
приходится искать не в научно-техническом творчестве
и не в отсекающей роли рынка, который отделяет
продукт от производителя, а в творчестве политическом
и в отсекающей роли внешней политики, где
входят в связь, сравнение и отбор продукты политического
творчества различных людей-государств.
Здесь также имеет смысл говорить об определяющей
роли относительной прибавочной стоимости или,
вернее, относительного прибавочного продукта, но
трансформирующая сила этого определения скована
застоем технологии, не может выявиться как качественная
трансформация технологий и допускает выявление
лишь как качественная трансформация производителей.
Иными словами, единственный для этой силы
открытый путь - количественное и объемное расширение:
распространение античного способа жизни
на все новые территории и выстраивание все новых
уровней иерархии - новых административных палуб.
Только такой способ действий позволяет удержать в
растущем объеме сложившуюся матрицу потребления
продукта, целостность нового способа производства.
Начиная с человека-государства вроде дома Одиссея
на Итаке, античность движется в своем развитии как
интеграция людей-государств сначала в полис олигархов,
затем в тиранию, в полис соперничающих, но неспособных
одолеть друг друга аристократии и демоса,
затем в гегемонию типа афинской Архе, где та же
структура воспроизводится на уровне межполисных
отношений, и, наконец, к античной империи, к финалу,
из которого нет уже "античного" количественного
выхода: все, что можно завоевать и ограбить, завоеваАнтичная
культура_________________125
но и ограблено; все, что можно удержать силой, приведено
в связь. Возможности исчерпаны, и впереди лишь
агония общего обнищания и политического развала.
Центральное и неподвижное место в этом движении
и крахе античного отчуждения занимает унаследованный
античностью олимпийский технологический
страт. Это все тот же Олимп, но на нем уже нет личных
имен, нет покровителей тех или иных технологий.
Теперь он все чаще видится античному миру таинственным,
надчувственным, "умопостигаемым", видится
источником и хранителем "порядка". Но этот порядок
отчужден, спрятан за неразумным, нерадивым, презираемым
рабством как загадка организации беспорядочных
сил и возможностей в упорядоченное гармоничное
"бытие" - ритуал и источник всех благ свободной жизни.
В попытках пробиться к этому источнику и определителю
жизни, к "началу" всего, античность отвергает
олимпийскую специализацию. Работники Афины, Дсметры,
Гефеста и множество других профессионаловработников
либо проданы в рабство, либо находятся в
опасной с ним связи в силу технологической несвободы.
Античность уже не склонна видеть нравственный
идеал распределенным в систему профессиональных
судеб, где каждому отроду написано свое. Выраженная
в "гражданской доблести" общность интересов свободных,
единство их целей, выработка навыка "жить вместе"
- все это заставляет античность пренебрегать
множественным и различенным ради "единого": искать
какой-то общий принцип, в котором совпало бы
"единое" (то ev), "сущее" (то ov) и благо (то ayaQov).
Это стремление к системе, общие контуры которой
изначально уже определены социальным запросом как
всеобщее социального ритуала, не может, однако, сразу
освободиться от олимпийской схемы порождения
богов и изобретения богами совершенных технологий.
В первых попытках построить свое особое мировоззрение
античность лишь абстрагирует до всеобщего принципа
и обезличивает олимпийскую схему. Развитая
кровнородственная связь олимпийцев редуцируется до
пары противоположностей "мужского" и "женского", а
126______________________М.К.Петров
распределенные по олимпийским именам практические
отношения к миру освобождаются от именного
определения по субъекту и получают определение по
продукту: ориентируются не на деятеля, который теперь
мыслится универсальным, а на цель - результат
деятельности.
Если по олимпийской схеме предполагалось, что
некто А, в его отличии от В, С, ..., способен производить
некоторую сумму действий с результатами а), а^,
аз... а^, то теперь это отношение выглядит иным: предполагается
существование некоторого X, который содержит
в слове всю совокупность результатов-целей
(a), a-i, аз... а^; bi, b^, Ьз... b^; ci, 02, сз... с^, ...), и подчиненного
(или подчиненных) ему Y, который способен
(которые способны) по слову Х реализовать любую
из указанных Х целей. Нетрудно заметить прямую
связь нового подхода с палубой корабля, где капитан
(X) действительно обязан держать в голове всю совокупность
достижимых целей и указывать команде (Y)
цели для реализации.
По этой же схеме строится отношение господина и
раба, которое теперь приобретает вид философского
постулата: бесправие раба и его технологическая универсальность
слагаются в концепцию "материи" -
чистой, но активной "лишенности", "воска", "воспринимающего".
Материя в своем самодвижении может
по этой концепции принимать любые формы, т.е. реализовать
любые указанные ей или навязанные цели.
Даже нерадивость раба и недостаточная его квалификация
находят философское обоснование: материя
реализует мир целей, но реализует его неполно,
ущербно, и цели (т.е. то, что в слове) всегда оказываются
недостижимым эталоном, к которому стремится,
но никогда не достигает деятельность рабыни-материи.
Учтен и "незаконнорожденный" характер рабства:
осмысление новой противоположности - повелевающего
и исполняющего долгое время связано с аналогией
физиологического порождения.
Даже у рафинированного логика и рационалиста
Платона схема новых постулатов дана именно в этом
Античная культура_________________127
исполнении: "Весьма естественно то, что воспринимает
в себя, уподобить матери, то, что дает от себя модель,
- отцу, а сущность, которая представляет общий
продукт того и другого, - потомку" (Тимей, 50 D). И
крайне важно здесь отметить, что платоновская
"цитке" - мать, к которой и терминологически и по
содержанию восходят наши представления о "материи",
- отнюдь не иносказание. Термин стоит здесь,
на скрещении олимпийского и античного восприятия
мира, совсем не случайно. И как "женское" олимпийской
нормы ("Великая мать", Рея-Кибсла, мать-земля),
и как основной для античности источник воспроизводства
рабства, этой всепорождающей, но требующей
организации силы, термин образует основание
перехода к новому мировоззрению, функционирует в
окружении однородных терминов: (pumq - "природа"
(от (риа - рождать), -/г/vo^ai - рождаться, те^уг) -
"искусство" (от -пкто" - рождать) и т.п. По олимпийской
норме мир порожден сначала как система вечных
олимпийских имен, а затем, в деятельности этих имен,
как система "смертных" родов. По новой форме мир
возникает как деятельность разумного существа, заставляющего
Y реализовать свои цели. Отсюда и возникает
постулат логической упорядоченности мира,
его сотворенности по слову: "Мир устроен сообразно с
тем, что познается разумом и мышлением и что нс
подлежит изменению" (Платон. Тимей, 29 А).
Безысходная противоречивость истолкования реалий
нового мира в старых аналогиях заставляет античность
искать нетрадиционный материал для синтеза
новых мировоззренческих структур. Здесь в поле зрения
античности и попадают ее великие изобретения: монетарная
система единиц и алфавитная письменность.
Говоря о чеканке монеты, принято подчеркивать
универсальный и не поддающийся контролю человека
характер сил, вызванных к жизни самим фактором появления
денег. Энгельс, например, отмечает: "Изобретая
деньги, люди не подозревали, что они вместе с тем
создают новую общественную силу, единую, имеющую
всеобщее значение силу, перед которой должно будет
склониться все общество. И эта новая сила, внезапно
128______________________М.К.Петров
возникшая без ведома и против воли своих собственных
творцов, дала почувствовать свое господство афинянам
со всей грубостью своей молодости" (Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 116). Эта динамическая сторона
античного отчуждения, которая с помощью денег
получает возможность проявиться как сила и произвести,
по словам Энгельса, "переворот во всем прежнем
обществе", сама по себе крайне важна, и об этом уже
говорилось. Но кроме стороны динамической, появление
монеты означало становление нового формализма -
возникновение единой и универсальной меры, шкалы
античных ценностей, по существу, первой в истории
человечества универсальной системы единиц. Эта "измерительная"
сторона денег сыграла значительную
роль в формировании античного мировоззрения.
Относительно самого факта изобретения монеты
известно несколько версий и легенд. По Геродоту (1,
94), чеканку монеты первыми начали цари Лидии, и
оттуда этот обычай распространился сначала на Ионию,
затем на материковую Грецию и греческие колонии
в Италии и Сицилии. Происходило это в VIIIVII
вв. до н.э., к этому примерно времени относится
появление разного рода поговорок и афоризмов, показывающих
всесилие денег. Позже они широко используются
литературой и философией, причем наблюдаются
две тенденции. Одна нравственно-критическая:
Мидас, фригийский царь. превращающий в золото вес,
к чему он прикасается, умирает с голоду на грудах
драгоценного металла. "Проворные богачи" избираются
по хоженым и нехоженым тропам. Деньги преображают
урода. Деньги скрывают содеянное зло. "Человек -
это деньги"; "Богачи не знают пределов" и т.д. и т.п.
Даже у Аристотеля деньги классифицируются по ведомству
зла, и, обсуждая, например, проблему счастья
в "Никомаховой этике", Аристотель видит в любви к
богатству страсть недостойную и губительную.
Но эта критическая линия, в рамках которой обмен,
эквивалент, деньги рассматриваются как разрушительные
и враждебные человеку силы. отнюдь не
исчерпывает отношение античности к новому социАнтичная
культура__________________129
альному институту. Гораздо более важным для понимания
краеугольных камней античной культуры выступает
само отношение упорядоченного обмена (avroqiolpn), которое
через годовой цикл сельскохозяйственных работ
и связанные с ним астрономические наблюдения преобразуется
в универсальную космологическую идею
замкнутого цикла, кругового процесса, построенного
на переходах-обменах и подчиненного внутренней соразмерности.
И у пифагорейцев и у Гераклита этот античный
мировоззренческий ключ - начало и вывод -
прослеживается уже со всей определенностью во множестве
производных идей, таких, как вечность и несотворенность
космоса, предел и беспредельное, мера,
гармония, пропорция и т.п.
Устойчивость форм производства и связанное с
этой устойчивостью почти полное отсутствие движения
цен ведут к тому, что в монетарной системе единиц
античность действительно получает неизменное и
практически вечное формальное установление, которое
пронизывает все формы античной жизни как единая
измеримая характеристика, - это своеобразный
обруч на античном космосе, на котором, как на замкнутой
непрерывной орбите, могут теперь располагаться
превращения всего во все по типу, например, гераклитовских
переходов-смертей: "Психеям смерть -
стать водою, воде же смерть - стать землею, из земли
же - вода, а из воды - психея" (Климент. Strain. VI,
16). Возникает и реализуется возможность количественного
анализа действительности, впервые обнаруживается
известная и нашему времени "загадочность определения
посредством числа".
Реальность и системность экономической всеобщей
связи воспринимаются античностью еще в традиционных
одеждах: числам приписывают противоположность
мужского и женского, добра и зла, совершенного
и несовершенного, а саму связь берут как установленную
извечно. Первый представитель пифагореизма
в литературе Филолай замечает, например: "Вечная
сущность вещей доступна лишь божественному, а не
человеческому познанию". Но тут же следует величай130______________________М.К.Петров
шей важности оговорка: "Человеческому уму было бы
невозможно познать что-либо сущее, не будь сущностного
в самих вещах" (Стобей, Ее. 1, 1, 10). За миром
видимым, изменчивым, текучим, подвижным античность
теперь угадывает присутствие какого-то другого
мира жестких, вечных и неизменных соотношений. И
хотя эти жесткость и неизменность достаточно иллюзорны,
связаны с историческими особенностями античного
производства, именно здесь человек впервые проникает в
царство законов, какими мы их знаем и сегодня.
Монета как материальный, данный нам в чувственности
носитель и выразитель универсальных абстрактных
отношений становится первым проводником в
мир науки, в умопостигаемый мир однозначных количественных
равенств, эквивалентов, соотношений и
т.п. Как говорит Аристотель: "В отношении сущего
примером служит то рассмотрение, которому математик
подвергает объекты, полученные посредством отвлечения.
Он производит это рассмотрение, сплошь
устранивши все чувственные свойства, тяжесть и легкость,
жесткость и противоположное ей, далее - тепло
и холод и все остальные чувственные противоположности,
а сохраняет только количественную определенность
и непрерывность, у одних в одном направлении,
у других - в двух, у третьих - в трех, а также
свойства этих объектов, поскольку последние количественно
определены и непрерывны, но не с какойнибудь
другой стороны" (Метафизика, 1061а). Это
античное "сущее" и есть, собственно, стоимость как
основной стабилизирующий момент социального
ритуала. Единожды представ человеку в монете как
доступная для наблюдения и измерения всеобщая
непрерывность ритуала, стоимость может теперь
конкретизироваться на уровне особенного в качестве
частных приложений общего закона: как единство
прерывного и непрерывного - бесконечная последовательность
ряда.
Вторым великим открытием античности, изобретатели
которого столь же мало подозревали об истинном
его значении, как и изобретатели монеты, была алфаАнтичная
культура_________________131
витная письменность, которая появилась в Греции в
VIII-VII вв. до н.э. Предание связывает это событие с
деятельностью Кадма-финикийца на острове Фера
(Санторин), где были открыты древнейшие греческие
надписи. Геродот, например, говорит о надписи на
треножнике в храме Аполлона ("Амфитрион поставил
меня, победив телебоев") как о надписи весьма древней,
"кадмической" (История, V, 59-61). Письмо греки
заимствовали у финикиян, но это заимствование не
было простым переносом финикийской нормы. Греческое
письмо значительно отличается и от финикийского
и от других типов письменности того времени,
соединяя в себе предельную простоту и предельную
точность в передаче языковой структуры.
Финикийское письмо, древнейшие надписи на котором
восходят к Х в. до н.э., имело алфавит из 22
букв, но не использовало принцип полного соответствия
фонемы и буквы. Передавались на письме в основном
согласные, что не исключало многозначного
понимания текста или, во всяком случае, делало слово
в тексте несамостоятельным. Воссоздавая фонетический
костяк слова, финикяне оставляли на совести читателя
реконструкцию слова в целом в рамках данного
контекста и, что особенно важно, реконструкцию
грамматического значения слова, которое обычно передается
гласными. В такой записи правила-категории,
в соответствии с которыми идет использование слов,
остаются, как и в устной речи, ускользающими моментами.
Введя в алфавит гласные, греки впервые добились
графического опредмечивания всех сторон, в том
числе и грамматической, изгнали многозначность в
понимании текста.
Еще в менее выгодном отношении к греческому
письму находятся те виды письменности, которые
предшествовали финикийскому. Тацит говорит о египетском
происхождении финикийского письма, и
связь этого письма с египетской иероглификой подтверждали
в наше время Шампольон, Ленорман, Руже.
В египетском, в известной мере также в кипрском,
хеттском, древнекритском видах письменности следует
132______________________М.К.Петров
видеть дальних родичей греческого письма, и, чтобы
оценить некоторые достоинства греческой письменности,
полезно привести рад данных по предшественникам.
Египетское письмо проделало эволюцию от идеограммы,
которой Климент Александрийский дал привившееся
название "иероглиф", до фонетического алфавита
из 24 согласных. Иероглифика служила в основном
религиозным целям, была достоянием жрецов
и писцов, не могла в силу сложности получить широкого
распространения. При переходе от иероглифа к
слоговому и фонетическому (по согласным) принципу
письмо оказалось отягощенным традиционными идеограммами-реликтами,
и даже в пору наибольшего их
распространения в XII в. до н.э. в письме использовалось
до 600 знаков: число достаточно внушительное,
чтобы сделать письменность профессией.
Хеттское письмо было несколько более демократичным,
но вряд ли уступало египетскому по сложности.
То же можно сказать и о линейном письме крито-микенского
периода, где использовался слоговой принцип
с включением идеограмм. Новое письмо греков не
сохраняет преемственной связи с линейным. Нет, собственно,
такой связи и с финикийским: рад знаков для
гласных в греческом алфавите соответствует согласным
в финикийском. В алфавите 24 буквы, они же с использованием
трех дополнительных знаков употребляются
для записи чисел.
Уже первое достоинство - простота - обеспечивало
письменности самую широкую социальную базу.
Даже рабы, судя по комедиям, были обычно грамотны.
Письменность как навык узкого круга профессионалов
перешла в грамотность - в личный навык всех или
почти всех свободных, стала частью "гражданской доблести".
Второе достоинство - точность и однозначность
- впервые позволило закрепить и сделать доступными
для анализа все типы языковых связей, т.е.
открыло доступ к анализу логических структур.
Писали сначала сплошняком, не выделяя слов, и
двигались в строчках последовательно слева направо, а
затем справа налево. Но вскоре закрепился и стал траАнтичная
культура_________________133
диционным принцип выделения слов и движения в
строке слева направо.
О самом факте изобретения фонетического письма
есть несколько легенд, относящих изобретателя к сонму
олимпийцев либо к смертным. У Платона, например,
алфавит изобретает египтянин Теут: "Некто Теут
первым стал мыслить в беспредельном звуке гласные
не как одно, а как многое; потом опять заметил и другие,
хотя безгласные, однако ж производившие какойто
звук, и открыл в них также некоторое число;
третьего же рода буквы различил те, которые теперь
называются безгласными. Различая после сего беззвучные
и безгласные все до одной и отделяя таким же образом
гласные и средние, пока не обнял всего числа
их, он каждым порознь и всем вместе дал имя стихий
(CTTOl^siov - по-гречески и "стихия" - строительный
элемент космологии, и буква. - М.П.). Потом увидел
он, что никто из нас не может уразуметь ни одной из
букв самой по себе без всех их, и, размыслив, что союз
этот единичен и что все буквы приводятся как бы к
одному, он учение о них нарек грамматикою и наименовал
ее одним искусством" (Филеб, 18 BCD).
На переходе от профессионального к личному навыку
упрощению подверглись не только принципы
письменности и ее знаковый материал, но и ее предметная
технология. В Египте, на Кипре и Крите, в
Междуречье письменность была по генезису анаглифической:
запись велась на устойчивом материале - на
камне, глине и т.п. Этот метод требовал значительных
затрат квалифицированного труда, ограничивал случаи
употребления письменности официальными обстоятельствами
и к самому тексту предъявлял довольно
строгие требования. Текст по необходимости должен
был быть предельно краток и экономичен; стилистические
и художественные приемы были противопоказаны
этой официальной прозе глины и камня. Папирус,
кожа и другие заменители анаглифики долгое время не
могли приобрести самостоятельного значение, рассматривались
несовершенным заменителем или даже
"черновым" дополнением к основному способу пись134______________________М.К.Петров
ма, который уже в силу сложности работы требовал
профессионального мастерства и повсеместно рассматривался
высоким, государственной важности, искусством.
Ко времени появления греческой письменности
анаглифика хотя и продолжает занимать в графике ведущее
положение, но перестает быть монополистом.
Достаточно широкое распространение получают более
простые и экономичные способы записи текста, причем
текста неограниченной длины. На греков не давит
традиция ограниченного применения письменности, и
уже в VII-VI вв. до н.э. мы сталкиваемся с массой
гражданских и бытовых текстов, которые были бы немыслимы
в египетских или хеттских условиях. В социальную
память вводятся и в социальной памяти сохраняются,
позволяют отныне возвращаться к себе, не
только тексты, фиксирующие законы, договоры, отдельные
события истории, но и тексты нравственного,
бытового, политического, лирического содержания.
Архилох (VI в. до н.э.) оставил среди других эпиграмм
и такую, посвященную гетере:
Много ворон на утесе смоковница кормит плодами;
Всех Пасифила гостей, добрая, рада принять.
Симонид Кеосский в VI в. до н.э. пишет эпитафию
купцу-критянину:
Родом критянин Бротах из Горгины, в земле здесь лежу я.
Прибыл сюда не за тем, а по торговым делам.
Трудно себе представить возможность появления
таких текстов в олимпийских условиях профессионально-государственной
монополии на письменность. И
уж совсем невозможно было бы представить высеченной
на камне "Историю" Фукидида или хотя бы одно
из посланий Феогнида, поэта второй половины VI в.
до н.э., в которых по нескольку сотен строк. Да и самоРаскрепощение письменности и переход ее из профессионально-кастового
навыка в общедоступную граАнтичная
культура_________________135
мотность носили взрывной характер. Уже к VI в. до
н.э. создается такое положение, когда становятся возможны
совершенно дикие, с точки зрения олимпийской
цивилизации, факты. Например, группа греческих
наемников, участвовавших в походах египетского
фараона Псамметиха II в Нубию (594-589 гг. до н.э.),
выцарапала на левой ноге огромной статуи Рамсеса II
надпись, близкую по содержанию к обычным для нашего
времени надписям и росписям отдельных лиц в
память о собственном пребывании в исторических
местах: "Когда царь Псамметих пришел в Элефантину,
те, кто плыл вместе с Псамметихом, сыном Теокла,
сделали эту надпись". Судя по подписям, а их двенадцать,
надпись сделали самые обыкновенные земледельцы-воины-пираты.
И это очень интересно: обычные
люди, причем люди из разных мест, оказались
грамотными. Однако не менее интересно и другое -
новое отношение к письменности: ни китаец, ни египтянин,
да и вообще ни один человек, воспитанный в
нормах олимпийского космоса, не решился бы на такое
святотатство, имеющее для тех времен примерно
тот же смысл, какой для наших имеет рассказанная
Ильфом и Петровым история с бюстом Жуковскому
на Старопанской площади.
Как особый и самостоятельный стиль официальной
прозы анаглифика продолжает существовать и у греков:
на каменных столбах вырезаются и устанавливаются
для всеобщего обозрения и сведения законы, постановления,
решения, а иногда и благодарственные
тексты богам или отличившимся смертным, вроде текста
на мраморном столбе в Ольвии, которым народное
собрание признало заслуги и отметило доблести гражданина
Протогена. Эта анаглифическая традиция дошла
до нашего времени как обычай говорить языком
обелисков, мемориальных досок, эпитафий, медалей и
вообще пользоваться каменной графикой в случаях
официальных и торжественных. Но в античности анаглифика
использовалась шире и оперативнее: бывали
случаи переиначивания текстов, подчисток или искажений
с помощью ограничивающих или уточняющих
136______________________М.К.Петров
дополнении; последнее, впрочем, не такая уж редкость
и в более поздние времена, но только античность, кажется,
решалась на самом камне оставлять предупреждения
типа: "А если кто повредит эту надпись, частный
ли человек, или должностное лицо, или народ, то
пусть он будет подвергнут священному штрафу, о котором
здесь написано" (договор между Элидой и Гереей).
Вместе с тем процесс раскрепощения письменности
содержит как частную сторону и процесс раскрепощения
камня. Связанные семиотическим ритуалом, камень
и керамика обретают теперь известную самостоятельность,
становятся такими же носителями семиотической
революции, как и новые способы письма. Солдаты,
царапающие фараонову ногу, Гераклит, Феогнид,
Христофан, Фидий, Пракситель - все они продукты
единого взрыва. Связанная ритуалом, конформизмом
прошлого и настоящего, намертво привязанная
к традиционному набору практических отношений
к миру, социальная память, и прежде всего система
олимпийских имен, обретает теперь движение, становится
"рабочей" памятью, которая функционирует не в
режиме тотемного столба или пирамиды, охраняющих
узкий мирок социального ритуала от посягательств нового,
а в режиме накопления нового: в режиме критического
отношения к наличному формализму.
Основной агент и необходимое условие этого процесса
- раскрепощенная письменность, которая вводит
в социальный обиход новые реалии - тексты ограниченной
длины (сочинения, документы), через
текст ставит на службу обществу, утилизирует мышление
авторов. Личность, голова индивида вводятся через
письменность в процесс общественного познания,
несут свои вклады-тексты в социальную память, тут же
устанавливая законы этого нового процесса, понимание
которых обнаруживает уже Одиссей:
...весьма неразумно и скучно
Снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды.
(Одиссея, XII, 452-453)
З
...Закладка в соц.сетях
