Жанр: Философия
Система современных обществ.
...ly Roman Empire. N.Y.:
Schocken Books, 1961; а по вопросам религии, конечно, Трельч и
его книга "Social Teachings...". Фундаментальное исследование религиозной
проблемы в Англии содержится в пятитомнике:
Jordan W.K. The development of religious toleration in England. 5 vols.
Cambridge: Harvard Univ. Press, 1932-1940. По вопросам политики
см.: Be/off М. The age of absolutism, 1660-1815. N.Y.: Harper, 1962;
Moore B. Social origins of dictatorshi p and democracy: Lord and peasant
in the making of the modern world. Boston: Beacon Press, 1966. О раннем
периоде парламентаризма см.: Mcflwain С.Н. The High Court of
parliament. New Haven: Yale Univ. Press, 1910; и работы Неймиера.
Также следует обратиться к работам: Marshall Т.Н. Class, citisenship
and social development. N.Y.: Doubleday, Anchor, 1964; Merton R.
Science, technology and society in seventeenth century England. N.Y.:
192
Harper, 1970; Tawney R.ff. Religion and the rise of capitalism. N.Y.:
Mentor, 1926.
Несколько более поздние процессы развития с политической
стороны см.: Palmer R.R. The age of the democratic revolution. Princeton
(N.J.): Princeton Univ. Press, 1969. На многое проливает свет
книга: Polanyi М. The great transformation. Boston: Beacon Press, 1944.
Общий размах промышленной революции отражен в книге:
Clapham J.H. The economic development of France and Germany,
1815-1914. Cambridge (Mass.): Cambridge Univ. Press, 1963; Landes D.
Unbound Prometheus. N.Y.: Cambridge Univ. Press, pb. Информацию
об истоках политической мысли можно найти в книге:
Alien J.W. A history of political thought in the sixteenth century. N.Y.:
Barnes & Noble, 1960. О социальной психологии развития демократической
революции см.: Weinstein F., Platt С.М. Wish to be free:
Society, psyche, and value change. Berkeley; Los Angeles: Univ of California
Press, 1969.
В отношении Америки основным источником остается труд
А.Токвиля "Демократия в Америке" (М.: Прогресс, 1992). В части
культурных предпосылок особую важность имеют различные работы
П.Миллера, в частности: Miller P. Errand into the Wilderness.
N.Y.: Harper, 1964, а для понимания перехода в XIX в. - его книга
"Life of the mind in America" (N.Y.: Harcourt, Brace & Yovanovich,
1965). Также представляет ценность книга Липсета "The first new
nation". Специально о развитии религии см.: Loubser J.J. Development
of religious freedom. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press,
1964, Ph. D. dissertation. За пределами этого списка литература становится
столь обильной и разнообразной, что почти не поддается
обработке. Заслуживают упоминания: Hand/in О. The uprooted.
Boston: Little-Brown, 1951; Rossifer С. Seedtime of the Republic.
N.Y., 1953; Hart^L. The liberal tradition in America. N.Y.: Harcourt,
1955; различные работы В. Кея, P. Хофстедтера; Berle А.А.,
Means G.C. The modern corporation and private property. N.Y.: Commerce
Clearing House, 1952; Alien R. The big change, America transforms
itself. N.Y.: Harper, 1969; Siegfried A. America comes of age.
N.Y.: Harcourt, Brace and Yovanovich, 1927; Myrdal G. An American
dilemma. N.Y.: Harper, 1962.
Относительно позднейшего этапа модернизации в континентальной
Европе и других регионах можно порекомендовать следующее:
Transformation of Russian society: Aspects of social change
since 1861/Ed. by C. Black. Cambridge: Harvard Univ. Press, 1960;
Inkeles A., Bauer R.A. The Soviet citizen. Cambridge (Mass.): Harvard
13-1438
Univ. Press, 1959; Grossman G. Economic systems. Englewood Cliffs
(N.J.): Prentice-Hall, 1967; Fainsod M. How Russia is ruled. Cambridge
(Mass.): Harvard Univ. Press, 1963; Berman H. Justice in USSR: An
interpretation of Soviet law. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press,
1963; Bellah R. Tokugawa religion. Boston: Beacon Press, 1970;
Maruyama M. Thought and behavior in modern Japanese politics. N.Y.:
Oxford Univ. Press, 1963; New Europe/Ed, by S.R. Graubard. Boston:
Houghton Mifflin, 1964; In search of France/Ed, by S.H. Hoffmann et
al. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1963.
Любой такой список, к глубочайшему сожалению, бывает неполным.
Приведенные здесь работы могут служить ориентиром
для читателя, а также до некоторой степени отражают тот материал,
на который в формировании своих суждений опирался автор.
О ПОСТРОЕНИИ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМ:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АВТОБИОГРАФИЯ.
Редакторы просили своих авторов писать автобиографично и неформально.
В этом духе я и могу сразу начать с заявления, что главным
предметом этой статьи является эволюция моих взглядов в сфере
обобщенного теоретического анализа человеческого действия, как
такового, и особенно его социальных аспектов, то есть в теории социальной
системы. Такой научный интерес требовал объединения знаний
из различных областей и в таких сочетаниях, которые нечасто
используются людьми, больше меня склонными к дисциплинарной
специализации.
Возможно, я был подготовлен к такому синтетическому мышлению
тем, что получил весьма неординарное образование. Будучи студентом
Амхерст-колледжа вслед за старшим братом, избравшим медицину,
я намеревался сосредоточиться на биологии, с перспективой
либо аспирантуры в этой области, либо чисто медицинской карьеры.
Но в 1923 г., на предпоследнем году обучения там, под сильным влиянием
своеобразного "институционального экономиста" Уолтона Хамилтона
я увлекся общественными науками. Но в тот момент все мои
планы были нарушены увольнением (под конец предпоследнего года
обучения) президента колледжа Александра Миклджона. Осенью, к
началу нового учебного года ни одного из профессоров, чьи курсы я
выбрал, уже не было. Я собирался посещать дополнительные курсы
по биологии, некоторые по философии (включая курс по "Критике
чистого разума" И. Канта) и некоторые по английской литературе.
С самого начала я допускал возможность продолжить свои занятия
в аспирантуре. Но хотя социология в распространенном тогда
довольно расплывчатом и туманном ее образе привлекала меня, обычные
американские программы для аспирантов - нет. Когда мой дядя
предложил оплатить год обучения за границей, я выбрал Лондонскую
школу экономики. Особенно манили меня туда имена Л.Т. Хобхауза,
Р. Тони и X. Ласки. И только после прибытия на место я открыл
человека, который интеллектуально оказался для меня самым важным,
- Бронислава Малиновского, социального антрополога.
В Лондоне я не был кандидатом на ученую степень и мои планы
были неопределенными, так что я был готов ухватиться за предложение
участвовать в программе по обмену стипендиатами с Германией,
куда меня рекомендовал Отто Мантеи-Цорн, с которым я работал в
семинаре по немецкой философии в Амхерст-колледже и который
годом позже предпринял много усилий для моего назначения преподавателем
экономики в том же колледже. Я был направлен в Гейдельберг
не по собственному выбору, но попал именно туда, где влияние
Макса Вебера (умершего за пять лет до того) было наисильнейшн.м.
Примечательно, что я не помню, где услыхал впервые его имя - в
Амхерсте или в Лондоне.
Работы Вебера, особенно "Протестантская этика и дух капитализма"
(которую я несколькими годами позже перевел на английский
язык [1; 53]), сразу произвели на меня сильное впечатление. Собираясь
в Гейдельберг, я не имел намерения получить ученую степень, но
затем узнал, что это можно сделать, получив зачет всего за три семестра,
сдав устные экзамены и написав диссертацию. Я решил писать
ее под руководством Эдгара Залина (позднее он работал в Базеле,
Швейцария) на тему "Понятие капитализма в новой немецкой литературе".
Я начал с дискуссии о Карле Марксе, затем остановился на
некоторых менее значимых фигурах, таких, как Луйо Брентано, и основное
внимание уделил Вернеру Зомбарту (автору огромного труда
"Современный капитализм" [4; 46]) и Максу Беберу. В этой работе
определились два главных направления моих будущих научных интересов:
во-первых, природа капитализма как социоэкономической системы
и, во-вторых, исследования Вебера как теоретика социологии.
За год преподавания в Амхерсте, которое оставляло время для усердной
работы над моей диссертацией, постепенно стало ясно, что мне
нужно глубже вникнуть в отношения между экономической и социологической
теориями. В особенности я благодарен за это дискуссиям
с Ричардом Мериамом, который пришел в Амхерст как глава факультета
экономики уже после получения мною степени. Мериам убедил
меня, что, хотя экономическая теория и была одним из моих экзаменационных
предметов в Гейдельберге, мне нужно знать о ней гораздо
больше, и я решил сделать приобретение этого знания своей ближайшей
задачей. Хотя немецкий "Dr. Phil." не был равноценен добротному
американскому "доктору философии" (Ph. D.), я решил не претендовать
на звание последнего. Мериам рекомендовал мне идти в Гарвард
и устроил мое назначение туда преподавателем на осенний семестр
1927 г.
Аллин Янг, в то время, может быть, наиболее интересный для
меня человек, как раз тогда уехал в Англию, но мне удалось наладить
контакты с гарвардскими экономистами Ф.У. Тауссигом, Т.Н. Карвером,
У.3. Рипли и Иозефом Шумпетером (который в тот момент был
на должности приглашенного профессора, хотя позднее он получил постоянное
место в Гарварде). Эдвин Гей, историк-экономист, хорошо
знал немецкую интеллектуальную среду Гейдельберга и симпатизировал
моим интересам, сложившимся в результате обучения там.
1^ -i
^"^
Мериам был совершенно прав, утверждая, что знание экономической
теории, которое я мог бы приобрести в Гарварде, далеко превосходило
то, чему меня учили в Гейдельберге. Постепенно выяснилось,
что экономическую теорию следует рассматривать внутри своего
рода теоретической матрицы, в которую была бы включена и социологическая
теория. В первый раз я попытался высказать эту идею в нескольких
статьях, которые Тауссиг доброжелательно опубликовал в "Quarterly
Journal of Economics" [47], будучи тогда его редактором. Более важным,
однако, оказалось мое решение исследовать эту тему в творчестве
Алфреда Маршалла (который в то время был высшим авторитетом в
"ортодоксальной", или "неоклассической", экономической теории), с
намерением извлечь на свет "социологию" Маршалла и проанализировать
способ ее сочетания с его строго экономической теорией. Результаты,
опубликованные в 1931-1932 гг. [21; 22], представили первую
стадию моей теоретической ориентации, которая, как мне казалось,
обещает превзойти уровень, достигнутый моими учителями в
деле соединения теоретических структур этих двух дисциплин.
В этом смысле общение с Шумпетером особенно помогало мне,
так как в вопросах, касающихся пределов действия экономической
теории, он был строгий конструктивист в отличие от Маршалла, не
желавшего проводить никаких четких границ. Знание трудов Вильфредо
Парето, приобретенное собственными усилиями и через общение
с Л. Хендерсоном, также было чрезвычайно важным. Парето был
выдающимся экономистом-теоретиком, во многом работавшим в той
же традиции, что и Шумпетер, но одновременно пытавшимся сформулировать
более широкую систему социологической теории, которая, на
его взгляд, включала и весьма строго определенную экономическую
теорию'. Поэтому и Шумпетер, и Парето служили как бы критической
точкой отсчета, от которой начинались попытки различить экономические
и социологические компоненты в мышлении Маршалла.
Из этого зародыша постепенно вырастал проект включения в обширное
исследование группы "новых европейских авторов" не только
Маршалла и Парето (о последнем я написал длинную, размером чуть
ли не в книгу, аналитическую статью вскоре после опубликования
исследований о Маршалле)^ но также М. Вебера и Э. Дюркгейма.
' Французскому изданию своей книги Парето дал название "Traite de sociologie
generale". Мне всегда казалось неудачным название английского перевода "Трактата...",
вышедшего несколькими годами позже моей работы "The mind and society"
("Сознание и общество").
^ Как таковая эта статья никогда не публиковалась, но ее основное содержание
после значительной переработки вошло в три главы о Парето в моей книге
"The structure of social action" 1231.
14-1438
Общие идеи Вебера о природе современного капитализма, которая
была главной темой моей диссертации, и более конкретно его концепция
о роли этики аскетического протестантизма в развитии
капитализма давали достаточное основание надеяться, что "конвергенция"
Маршалла-Парето-Вебера возможна.
Все больше и больше мне хотелось включить в задуманную схему
и Дюркгейма, но это было значительно труднее. Из этих четырех авторов
Дюркгейм, бесспорно, меньше всех занимался экономикой как
дисциплиной в техническом смысле этого термина. Кроме того, у меня
никогда не было таких наставников по Дюркгейму, какими были мои
гейдельбергские учителя по Веберу, а также Тауссиг и Шумпетер -
по Маршаллу и Хендерсон - по Парето. Ко всему прочему, представление
о Дюркгейме, которое я получил, особенно от М. Гинсберга и
Б. Малиновского в Лондоне, не просто мало помогало, но положительно
вводило в заблуждение, так что следовало предварительно
преодолеть многие неверные представления о Дюркгейме, Ключ к
пониманию его социологии, однако, имелся. Таким ключом стала
для меня первая большая работа Дюркгейма "О разделении общественного
труда" (1893) [2; 9], которая удивительно редко упоми-'
налась в англоязычной литературе того периода. Внимательное изучение
этой книги показало, что результаты ее анализа действительно
можно прямо связать с веберовским анализом капитализма, а
тот в свою очередь с маршалловской концепцией свободного предпринимательства.
Тогда теория, как таковая, представляла бы скорее
социологические, нежели строго экономические, компоненты творчества
Парето и Вебера и, более опосредованно, Маршалла. Комплекс
основополагающих понятий касался институционального уклада
собственности и особенно договора (контракта) - уклада, отличаемого
от "динамики" экономической деятельности, как таковой, и
составляющего для своего понимания в теоретическом смысле задачу
больше социологического, чем экономического, исследования.
ПЕРВЫЙ БОЛЬШОЙ СИНТЕЗ
Результатом этой сложной серии исследований была "Структура
социального действия", опубликованная в 1937 г., но законченная в
первом варианте (хотя и существенно переработанном впоследствии)
почти двумя годами раньше^. Книга была представлена как исследование
идей разных авторов о современном социоэкономическом по"
Первое, что я фактически занес на бумагу для этой книги, касалось ранних
эмпирических работ Дюркгеима, связанных с феноменом разделения труда и с его
впоследствии знаменитым исследованием о самоубийстве (глава 8) [31.
рядке, капитализме, свободном предпринимательстве и т.д. и одновременно
как анализ теоретической конструкции, на базе которой
эти идеи и интерпретации формировались. В этом отношении исходная
предпосылка книги состояла в том, что четверо названных авторов
(а они не стояли особняком) в чем-то сходились, что, в сущности,
было единой концептуальной схемой. В интеллектуальном климате
того времени такой подход никоим образом не был простым выражением
здравого смысла - напротив, по мере его развертывания полученные
результаты удивляли даже меня самого^.
Чтобы прийти к такому заключению, мне понадобилось три источника
для размышления. Первый - это, конечно, тщательное, критическое
изучение весьма обширного массива нужных текстов-перво'источников,
а также комментаторской литературы, хотя большая часть
последней была, как правило, более чем бесполезной. Вторым было
развитие теоретической схемы, пригодной для истолкования этих материалов.
Наконец, третий источник в некотором смысле питал второй.
Он содержал своеобразную ориентацию философии науки.
о которой надо сказать несколько слов.
Всякий, кто претендовал на известную утонченность в интеллектуальной
деятельности, задолго до 20-х годов, когда эти проблемы
стали занимать меня, развивал ту или иную концепцию о природе и
условиях эмпирического знания и особенно о природе и роли теории
в этом знании. Я был вовлечен в круг таких проблем частично через
прослушанные курсы эмпирических наук, особенно биологии, а
частично через философию, включая, как я уже упомянул, интенсивный
курс по "Критике чистого разума" И. Кантат Гейдельбергский
опыт повел меня значительно дальше, особенно в познании проблем,
поднятых "Wissenschaftslehre" (нау-коучением) М. Вебера. Среди
них самыми заметными были, во-первых, проблемы, тяготеющие
к немецким историческим традициям и, следовательно, к обсуждению
статуса обобщенных, генерализованных теоретических понятий
' Так, например, П. Сорокин, чьи "Современные социологические теории"
были в 30-х годах наиболее широко известным компендиумом в этой области,
рассматривал Парето, ДюркгеИма и Вебера как представителей совершенно разных
школ и ни разу не упомянул о какой-либо теоретической связи между ними.
' Ретроспективно мне кажется теперь, что тот опыт был (даже независимо от
содержательной весомости Канта для моей проблематики) чрезвычайно важным
тренингом для всей моей последующей работы. Он был подкреплен и усилен
семинаром и устным экзаменом по той же книге у Карла Ясперса в Гейдельберге
в 1926 г. Значение этого опыта кроется в самом факте, что я повторно и подробно
изучают великую книгу, плод великого ума. пока не добился определенного уровня
самостоятельной оценки ее вклада в науку, не удовлетворяясь множеством очередных
весьма поверхностных комментариев к ней. Этот опыт сослужил мне хорошую
службу в адекватном осмыслении концепций тех авторов, чьи методологические
подходы я пытаются синтезировать.
в социальных и культурных дисциплинах, и, во-вторых, вопросы о
месте толкования субъективных смыслов и мотивов в анализе человеческого
действия - все то, что немцы называли проблемой Verstehen
(проблемой понимания).
Возвратясь в Соединенные Штаты, я нашел бихевиоризм столь
распространенным, что всякого, кто верил в научную общезначимость
толкования субъективных состояний сознания, часто считали до глупости
наивным. В равной степени господствовала установка, которую
я назвал "эмпирицизмом", а именно мнение, согласно которому научное
знание - это полное отражение "реальности вне нас" и любое
проведение отбора незаконно.
Вебер же настаивал на неизбежности и познавательной достоверности
научной процедуры отбора данных из доступной фактической
информации. Важность аналитической абстракции усиленно
подчеркивал и Хендерсон в своей формуле: "Факт есть высказывание
об опыте в категориях концептуальной схемы" [13]. По моему
мнению, эта установка достигла кульминации в работах А. Н. Уайтхеда,
особенно в его книге "Наука и современный мир", включая
блестящее обсуждение "обманчивости неуместной конкретности"
[54]. Через такие источники я и пришел к своей концепции, которую
назвал "аналитическим реализмом" и которая описывала вид
интересовавшей меня теории как абстрактный по природе, но никоим
образом не "фиктивный" в смысле Ханса Файхингера [52].
Это определение казалось мне применимым, в частности, к трактовке
статуса экономической теории у Шумпетера и Парето. Мне
также очень помогли разнообразные писания Джеймса Конанта о
природе науки, особенно о роли теории.
Со всем этим была тесно связана концепция "системы". Шумпетер
и Уайтхед сыграли важную роль в формировании основ этого
понятия, но, думаю, оно окончательно сложилось прежде всего
под влиянием Парето и Хендерсона. Как не уставал повторять
Хендерсон, Парето использовал модель системы, заимствованную
им из теоретической механики, но попытался применить ее и к
экономике, и к социологии. Отсюда утверждение Хендерсона, что,
возможно, самый важный вклад Парето в социологию - это его
концепция "социальной системы", которую я воспринял так серьезно,
что позднее использовал указанное словосочетание как название
своей книги.
Собственная первичная модель Хендерсона, которую он достаточно
подробно объяснил в книге "Общая социология Парето", была
моделью физико-химической системы [12]. Он, однако, соотносил
ее с биологическими системами. Хендерсон был большим поклонником
Клода Бернара и в свое время написал предисловие к английскому
переводу его "Экспериментальной медицины" [7]. Их
центральной идеей была идея "внутренней среды" и ее стабиль212
ности. Это вплотную приближалось к идее У. Каннона о гомеостатической
стабилизации физиологических процессов и к моим собственным
представлениям, вынесенным из соприкосновения с биологией
[8р.
Таким образом, уже в те ранние годы была заложена определенная
основа для перехода от понятия системы, используемого в механике,
и понятия физико-химической системы, проясненного Хендерсоном,
к пониманию особого характера "живых систем". Это
было важно для более поздней фазы моего интеллектуального развития,
которую обычно называют "структурно-функциональной"
и которая высшее свое выражение нашла в моей книге "Социальная
система" [24]. На дальнейшие мои шаги повлияла постоянно
действующая Конференция по теории систем, работавшая приблизительно
с 1952 по 1957 г. под руководством доктора Роя Гринкера
в Чикаго. Среди нескольких участников, чьи идеи оказались
для меня важными, выделялся биолог, специалист по социальным
насекомым Алфред Эмерсон. Все, что он говорил, а также некоторые
из его работ в значительной мере способствовали укреплению
моей склонности к гомеостатической точке зрения Каннона. Однако
его выступления ориентировали меня и, думаю, других в направлении
тогда только зарождавшихся концепций кибернетического
контроля не только в живых системах, но и во многих системах
иных родов. Позднее это стало ведущей темой моих научных
исследований.
Наконец, Эмерсон выдвинул особенно плодотворную для меня
концепцию, во многом закрепившую мое убеждение в существовании
фундаментальной непрерывности между живыми системами органического
мира и системами человеческого социокультурного мира". Это
была идея функциональной эквивалентности гена и, как он говорил,
"символа". Вероятно, можно иначе сформулировать все это как проблему
генетической конституции вида и организма и культурного наследия
социальных систем. С некоторых пор такой подход приобрел
для меня фундаментальное теоретическое значение.
' В дискуссии на конференции в Белладжио. когда я впервые представлял это
эссе, был поднят вопрос о серьезности моего обращения к биологии. Я был чрезвычайно
доволен, когда профессор Курт Штерн сказал: "Позвольте мне коротко
указать на одну черту Амхерста, которая не каждому известна. В Амхерсте биологию
преподавали на очень высоком, даже аспирантском уровне, хотя Амхерст и не
присуждал докторских степеней. Там были блистательные люди, и, вероятно, их
влияние и должно быть сильнее, чем в любом другом колледже с хорошими, но
менее выдающимися профессорами, куда мог бы поступить профессор Парсонс".
^ Здесь следует напомнить, что обществоведы были вынуждены прибегать к
изобретательности и тратить много энергии на отражение поползновений к незаконному
и преждевременному биологическому "редукиионизму".
ДЕЛА ЛИЧНЫЕ И ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ
Книга "Структура социального действия" [23] старта главным поворотным
пунктом в моей профессиональной карьере. Ее основное
свершение - доказательство идейной конвергентности четырех ученых,
которым была посвящена книга. - сопровождалось прояснением
и развитием моих собственных мыслей о состоянии западного общества,
которое было в центре их внимания. Западное общество, которое
можно обозначить как капитализм, или как свободное предпринимательство,
а с политической стороны как демократию, явно
было тогда в состоянии кризиса. Русская революция и появление первого
социалистического государства, контролируемого коммунистической
партией, входили в сферу моих постоянных интересов со времен
студенчества. Фашистские движения влияли на мои дружеские
связи в Германии. Меньше чем через два года после публикации этой
книги началась вторая мировая война и, наконец, к этому времени
мир испытал на себе великий экономический кризис 1929-1930 гг. с
его неисчислимыми последствиями для всего мира.
Мои личные проблемы были обусловлены ростом семьи^ (трое
детей, рожденных с 1930 по 1936 г.) и трудностями обретения достойного
положения на профессиональном поприще. Хотя тогдашняя ситуация
не вполне сравнима с теперешней, но даже и тогда было аномально,
что я оставался на должности самого рядового преподавателя
девять лет - первые четыре года на факультете экономики и последние
пять на новообразованном факультете социологии. Я имел несчастье
служить под началом не симпатизирующих мне руководителей:
в экономике - покойного X. Бербанка, в социологии - П.А. Сорокина.
Мое продвижение на уровень ассистента состоялось только в 1936 г.,
и не по инициативе Сорокина, а (поименно) Э.Ф. Гея, Э. Б. Уилсона
и Л. Хендерсона, которые все были "внештатными профессорами"
факультета социологии. Первый вариант "Структуры социального действия"
к тому времени уже существовал и был известен начальству и
всем ведущим преподавателям.
Но я был не вполне уверен, что хочу остаться в Гарварде даже и на
должности ассистента. В этом критическом для меня 1937 г. я получил
очень хорошее предложение извне. Так как Гей в 1936 г. получил
отставку и уехал в Калифорнию, я обратился к Хендерсону - не к
Сорокину. В те дни, до введения системы комиссий ad hoc. Хендерсон
поставил вопрос прямо перед президентом Гарвардского университета
Конантом, который, конечно с согласия Сорокина, предложил
* Я женился в 1927 г. на Хелен Уокср, с котороп познакомился как студентсокурсник
в Лондоискои школе экономики. Она много лет работала в Гарварде.
еще совсем недавно - в администрации Русского исследовательского центра.
мне еще существовавшую тогда должность ассистента, назначаемого
на второй срок, при этом определенно пообещав постоянное место
профессора через два года. На этих условиях я и
...Закладка в соц.сетях
