Жанр: Философия
Система современных обществ.
...рения
опубликовать обширное монографическое исследование медицинской
практики. Думаю, что я многое приобрел в ходе этого исследования,
но все же меня тянуло к изучению более общих вопросов,
например скрытых аспектов социального контроля и происхождения
медицинских проблем в процессах социализации вне их профессионального
контекста". Во всяком случае, я поставил перед собой цель
как-то завершить это предприятие и, в дополнение к довольно большому
числу обсуждений разных аспектов темы в статьях, удовольствовался
в итоге пространной главой "Случай современной медицинской
практики" в книге "Социальная система". Вероятно, с конца
40-х годов у меня было обратное движение от психологических и микросоциологических
проблем в сторону макросоциологических, включая
экономические, кроме того, произошло обновление чувства причастности
к событиям на европейской сцене, когда я летом 1944 г.
проводил семинар в Зальцбурге. В каком-то смысле процесс возврата
к изначальным научным интересам достиг высшей точки, когда я вновь
занялся проблемами взаимоотношения экономической и социологи'"
Возможно, одним из ускоряющих факторов в этом отношении была смерть
в 1938 г. моего тестя - доктора У.Д. Уокера из Алдовера (Массачусетс) в возрасте
60 лет. Доктор Уокер был типичным врачом общей практики в лучшем смысле
этого слова и очень помог мне при разработке полевой фазы моего исследования
и в общих обсуждениях медицинской тематики. В то же время он был достаточно
старомоден, чтобы "не принимать всерьез" мои более эзотеричные психологические
интересы.
224
ческой теорий во время моего пребывания в качестве внештатного
профессора в английском Кембридже (1953/54 г.).
В 1946 г., однако, я начал проходить официальный курс психоаналитичЬского
обучения в качестве кандидата "класса С" в Бостонском
психоаналитическом институте. Более общие интеллектуальные
основания моего интереса к этому, надеюсь, ясны из предыдущего
обсуждения, хотя были и некоторые личные причины для поисков
психотерапевтической помощи. Я считаю чрезвычайной удачей, что
моим обучающим психоаналитиком была доктор Грета Бибринг, входившая
в первоначальный кружок Фрейда в Вене до своего вынужденного
изгнания после нацистского захвата Австрии. Разумеется, без
медицинской степени нельзя было надеяться стать практикующим
психоаналитиком, и согласно правилам того времени мне не дозволялось
самостоятельно работать с пациентами. На деле меня допускали
к клиническим семинарам только в качестве исключения, по особому
распоряжению. Но я никогда и не намеревался заниматься врачебной
практикой.
Вдобавок к углублению моего понимания психоаналитической
теории и явлений, с которыми она имеет дело, этот опыт помог мне
"отучиться" от чрезмерного увлечения психоаналитическим уровнем
рассмотрения человеческих проблем и, следовательно, стал своеобразным
коррективом к воздействию первоначального прочтения Фрейда
и ранних этапов моего изучения медицинской практики. В результате
соответственно стад возрастать мой интерес как к более абстрактным
и аналитическим проблемам теории, так и к эмпирическим поискам
в непсихологических областях, например снова в экономической
и политической, а позже - в образовании.
Я был не единственным профессором Гарвардского университета.
призванным на военную службу из Кембриджа. Но занимался я в
армии чем-то вроде преподавания в Школе заграничной администрации.
где директором был мой друг Карл Фридрих, ответственный за
исполнение региональных и языковых программ, а также программ
по подготовке чиновников государственной гражданской службы. Я
читал курс лекций о европейских и восточно-азиатских обществах.
Под конец войны я служил консультантом в Управлении иностранной
экономики по отделу военных противников, занимавшемуся вопросами
послевоенных отношений с Германией. Я написал несколько
меморандумов против так называемого плана Моргентау.
В 1944 г., отчасти в ответ на очень хорошее предложение извне,
меня назначили главой социологического факультета в Гарварде, понимая.
что за этим скоро может последовать значительная реорганизация.
О возможностях реорганизации со мной совещались Олпорт.
Клакхон и Марри. В 1945 г. на факультете открылись две профессорские
вакансии. Одну из них занял Джордж К. Хоманс, который уже
преподавал здесь до ухода на флотскую службу. На другое место при225
15-1438
шел Самюэл Стауффер, который как раз заканчивал свою государственную
службу на посту руководителя исследований в Отделе информации
и образования военного ведомства. Эти события конца 1945 г.
позволили нам начать хлопоты по организации специального факультета
социальных отношений, который открылся осенью 1946 г. Стауффер
стал руководителем лаборатории социальных отношений, дочерней
исследовательской организации, а я возглавил весь факультет,
который кроме социологии включал социальную антропологию, социальную
и клиническую психологию. Главой его я был в течение
десяти лет, до 1956 г. В становлении и развитии факультета социальных
отношений видную роль сыграл проректор университета и декан
факультета свободных искусств и наук Пол Бак.
На протяжении этого периода я вел более активную профес-сиональную
жизнь и вне Гарварда. В 1942 г. я служил президентом Восточного
социологического общества, но поскольку год был военный,
этот пост не потребовал особой активности. В 1949 г. меня избрали
президентом Американской социологической ассоциации, и это, конечно,
оказалось куда более серьезной работой. Ассоциация переживала
тогда крупный организационный кризис, вызванный ростом числа
ее членов и видов деятельности. Во время моего президентства были
существенно пересмотрены устав ассоциации, ее внутренняя структура
и впервые назначен платный помощник-администратор. После
перерыва в несколько лет я опять активизировал свое участие в делах
ассоциации - сначала в качестве главы комитета по профессиям, затем
пять лет в качестве секретаря и, наконец, главного редактора журнала
"The American Sociologist", "семейного" органа ассоциации, отражавшего
больше события и проблемы нашего профессионального
мирка, чем "вклады в знание". В 50-х годах я усердствовал также в
Американской ассоциации университетских профессоров, работая в
специальном комитете по делам лояльности и безопасности, а также
по одному сроку в совете ассоциации и в комитете по вопросам академической
свободы и полномочий.
ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ, 1937-1951
В роли преподавателя, особенно на аспирантском уровне, истинно
золотым веком для меня были первые годы работы факультета
социальных отношений. Открытый ровно через год после окончания
войны, факультет привлек благодаря закону о ветеранах необычайно
талантливых молодых людей из обширного резерва тех, чье образование
прервала война. В числе уже побывавших в Гарварде были Бернард
Барбер, Альберт Коуэн, Марион Леви, Хенри Рикен и Франсис
Саттон, а Роберт Бейлз оставался с нами всю войну. Среди новоприбывших
были Дейвид Шнейдер, Харолд Гарфинкель, Дейвид Аберле
и Гарднер Линдсей. Чуть позже пришли Джеймс Оулдз, Моррис Зелдич,
Джозеф Бергер, Рене Фоке, Клиффорд Гирц, Франсуа Бурико
(французский стипендиат фонда Рокфеллера), Роберт Белла, Нил
Смелзер, Джексон Тоуби, Каспар Нагеле, Теодор Миллс, Джозеф
Элдер, Эзра Фогель, Уильям Митчел (на факультет проблем политического
управления), Одд Рамсю из Норвегии и Бенгт Рундблатт из
Швеции.
В конце 50 - начале 60-х годов пошла третья волна выдающихся
аспирантов. В их числе были Уинстон Уайт, Леон Мейхью, Жан Лобсер,
Эдвард Ломанн, Чарлз Акерман, Энно Шваненберг, Виктор Лидз,
Эндрю Эффрат, Райнер Баум, Марк Гоулд, Джон Эйкьюла и Джеральд
Платт, сразу после официального окончания курса обучения
особо тесно сотрудничавший со мной. Близкие отношения с лучшими
учащимися такого калибра были одной из самых больших наград
за всю мою академическую карьеру. Такие молодые умы. как мне
кажется, не могут не оказывать стимулирующего действия на своих
учителей. Личный опыт сильно укрепил мое убеждение в важности
сочетания обучения и исследовательских функций в одних и тех же
организациях и ролях.
Некоторые из этих отношений прямого сотрудничества (с такими
людьми, как Р. Бейлз, Д. Оулдз, Н. Смелзер, У. Уайт, В. Лидз и
Дж. Платт) имели результатом соавторские публикации. Рабочие
связи иного рода были у меня с Д. Шнейдером, К. Гирцем, Л. Мейхью
и (пусть не как с официальным исследователем) с моей дочерью,
недавно умершей Анн ПарсОнс.
Несмотря на отмеченную выше смену занятий, видимо, все-таки
существовало определенное единство моих интеллектуальных интересов
и поступательность моего теоретического развития на протяжении
всего периода от завершения "Структуры социального действия"
до двух больших книг, опубликованных в 1951 г.: "К обшей теории
действия" - коллективной работы в соавторстве с Эдвардом Шилзом
[51] и моей монографии "Социальная система". Я думаю, что самой
важной нитью, поддерживающей преемственность в моей деятельности,
была так называемая схема "переменных образцов ценностной
ориентации". Эта схема начиналась как попытка сформулировать теоретический
подход к толкованию феномена профессий. Было ясно,
что дихотомия капитализм-социализм исчерпала себя. так что я обратился
к знаменитому различению двух типов социальной организации
- Gemeinschaft и Gesellschaft, сформулированному в немецкой
социологии Ф. Теннисом и использованному Вебером 150]. Исходной
точкой отсчета у них была проблема "частного интереса", взятая как
альтернатива, далеко отстоящая от всеобщего коллективного интереса
в социалистическом понимании. Профессиональная ориентация
была, как я предположил с самого начала, "незаинтересованной", бескорыстной
(позднее определяемой еще как "коллективно-ориентиро227
15*
ванной") в том смысле, в каком врач претендует быть выше всех расчетов,
связанных с богатством пациента. В соответствии с этим критерием
профессии относятся к разряду Gemeinschaft.
Научный же компонент медицины, то есть универсалистский характер
знания, примененный к проблемам болезни, входит в числен
определений современного общества, которое Теннис и его многочисленные
последователи классифицировали бы как Gesellschaft. Очевидный
вывод из этого таков, что теннисовскую дихотомию не следует
трактовать только как продукт варьирования одной переменной,
но надо рассматривать также и как результирующую от действия множества
независимых переменных. Если бы переменные были действительно
независимы, то мы должны бы иметь не просто два основных
типа социальных отношений, а существенно более обширное семейство
таких типов. Я предположил, что профессиональный тип отношений
принадлежал к этому семейству, но не описывается полностью
ни как Gemeinschaft, ни как Gesellschaft. Сколь бы значительной
сама по себе ни была проблема частного интереса, теперь мне казалась
гораздо важнее другая проблема - как охватить в одной и той же
аналитической схеме и универсализм, особенно характерный для когнитивной
рациональности, и свойственные человеческой деятельности
нерациональные эмоции, или аффекты. С этой целью очень рано
была сформулирована дихотомическая переменная, которую я назвал
"аффективность-аффективная нейтральность", и введена мною в ту
же систему, куда входила и переменная "универсализм-партикуляризм".
За многие годы схема переменных образцов ориентации претерпевала
весьма сложные модификации, которые здесь нет нужды подробно
описывать. Но первый настоящий синтез получился благодаря
проекту, который стимулировал появление книги "К. общей теории
действия". Он начался как своеобразная теоретическая инвентаризация
материала, на который опирался эксперимент с определенного
рода социальными отношениями, и для этого проекта в Гарвард
внештатно были приглашены Э. Шилз и психолог Е. К. Толман. Шилз
и я сотрудничали особенно тесно, создав в итоге совместную монографию
"Ценности, мотивы и системы действия", которая в известном
смысле стала теоретическим ядром книги "К общей теории действия".
В монографии мы развили схему переменных образцов как
теоретическую основу не только, как я предполагал первоначально.
для научного анализа социальных систем, но и для анализа действия
вообще, и особенно в пределах нашего тогдашнего кругозора, включавшего
личностные и культурные системы. В таком качестве схема
уже не была простым каталогом дихотомических различений, но совершенно
определенно стала "системой", которая к тому же содержала
зачатки ее дальнейшего усложнения, что мы мало сознавали в то
время.
Казалось, эти обобщения и систематизации составляли реальный
теоретический прорыв, который придал мне смелости попытаться в
общей форме высказаться, от своего собственного лица, о природе
социальных систем, более четко описав макросоциальные уровни. Моя
книга "Социальная система", помимо упорядочения ею общепринятой
социологической мудрости, держалась прежде всего на двух идеях,
которые можно считать оригинальными. Первая нацеливала на
прояснение отношений между социальными системами, с одной стороны,
и психологической (или личностной) и культурной системами -
с другой. Второй особенностью книги было обдумаино систематическое
использование схемы переменных образцов в качестве главного
теоретического каркаса для анализа социальных систем.
ЕЩЕ РАЗ ОБ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКЕ
И СОЦИОЛОГИИ
В некоторых отношениях обе книги 1951 г. были завершением
определенного этапа теоретического строительства, но еще важнее
оказалось то, что в них содержалось и основание для его продолжения.
Используемую в нашей совместной с Шилзом работе схему переменных
образцов мы обобщили от уровня социальной системы до
уровня действия вообще. В это же время я много дискутировал с
Р. Бейлзом^ об отношении данной схемы к его схеме, созданной для
анализа взаимодействия в малых группах. Наши двусторонние дискуссии
оказались столь важными, что летом 1952 г. мы пригласили к
участию в них Шилза, и в итоге втроем сочинили "Рабочие тетради по
теории действия" (1953) 1551.
Ключевым моментом этой работы, .в свете последующего развития,
было появление того, что теперь мы называем "четырехфункциональной
парадигмой". Она родилась в результате поисков точек схождения
системы, охватывающей четыре элементарных переменных образца
ориентации, и классификации, которую Бейлз выдвинул в своей
книге "Анализ процесса взаимодействия" [61. Мы пришли к заключению,
что системы действия вообще можно исчерпывающе анализировать
в категориях процессов и структур, соотносимых с решением
(одновременным или поочередным) четырех функциональных проблем,
которые мы назвали: "адаптация", "системное (не единичное)
целедостижение". "интеграция", "воспроизводство соцнокультурного
образца взаимодействия и скрытое регулирование напряжений". Хотя
'* Беилз был одним из немногих аспирантоп, оставшихся у нас и суропыс
военные годы. Он начал свою известную программу эксперимснта.1ыюго изучения
малых групп как младший преподаватель факультета.
в наших формулировках того времени было много изъянов, эта базовая
классификация служила мне более пятнадцати лет с момента первого
ее появления и стала точкой отсчета во всей дальнейшей теоретической
работе".
Одним из последствий, тесно связанных с работой Бейлза но малым
группам, было распространение нашего анализа на процесс социализации,
возвращавшее меня к идеям исследования медицинской
практики. Этот поворот закончился появлением новой книги "Семья,
социализация и процесс взаимодействия" [401, написанной в соавторстве
с Р. Бейлзом, Дж. Оулдзом и другими. Ее главная идея состояла
в том, что малую нуклеарную семью, возникшую в современных индустриальных
обществах, можно трактовать как малую группу и дифференцировать
в согласии с четырехфункциональной парадигмой по
возрасту (поколению) и полу. Такой анализ во многих отношениях
походил на модель дифференциации малых экспериментальных групп,
с которыми Бейлз и его помощники работали раньше. Возможно также,
что именно в этот момент я начал глубоко интересоваться феноменом
дифференциации в живых системах вообще. Появление интереса
к этим явлениям было связано с моими прежними биологическими
занятиями и подтверждало важность феномена "двоичного расщепления""'.
Эту линию теоретизирования, продолжавшую рассмотрение проблем
нерациональности, обсуждавшихся выше, скоро затмила другая,
которая возвратила меня к старой проблеме отношений экономической
и социологической теорий. На 1953/54 академический год я был
приглашен внештатным профессором по специальности "социальная
теория" в Кембриджский университет. Туда меня пригласили на Маршалловские
чтения, организованные экономическим факультетом в
память Альфреда Маршалла. Предназначенным мне узкоспециальным
предметом были отношения между экономической и социологической
теориями.
Уже несколько лет я не занимался сколько-нибудь интенсивно
проблемами статуса экономической теории. И, приняв приглашение,
я не был уверен, что смогу намного превзойти уровень, достигнутый в
"Структуре социального действия". Но оказалось, что развитие теории
за истекший промежуток времени и особенно четырехфункцио"
Эта схема была развернута в третьей главе "Рабочих тетрадей по теории
действия". Краткое обозначение для нес: "A. G. 1. L-схема".
"' Как отмечено выше, этот интерес сильно подстегнуло участие в продолжительной
конференции по теории систем, организованной докторами Роем Гринкером
и Джоном Шпигелем. На этой конференции особое впечатление на меня
произвели выступления Алфреда Эмерсона. биолога из Чикаго. См.: Приложение
в книге 1401.
нальная парадигма создали условия для совершенно нового подхода к
этой проблеме.
В процессе подготовки к своим выступлениям я в первый раз основательно
изучил книгу Дж. М. Кейнса "Общая теория занятости,
процента и денег" и внимательно перечитал большие разделы маршалловских
"Принципов экономики" 15; 171. Внезапно меня поразила
мысль, что расширенную маршалловскую классификацию факторов
производства и долей дохода от земли, труда и капитала с добавкой
к этим трем классическим четвертого фактора, который Маршалл
называл "организацией", можно рассматривать как классификацию
соответственно "входов" и "выходов" в функционировании экономики
как социальной системы, анализируемой в понятиях четырехфункциональной
парадигмы.
Это прозрение оказалось начальной точкой основательнейшего
пересмотра проблемы отношений двух наук, который был лишь частично
осуществлен ко времени прочтения трехлекций в ноябре 1953 г.
Но по необычайно счастливому стечению обстоятельств тогда в Оксфорде
как стипендиат фонда Роудса второй год изучал экономику
Нил Смелзер, которого я знал еще студентом в Гарварде. Я послал
ему рукопись моих лекций, и он откликнулся такими подробными и
удачными комментариями, что мы устроили серию обсуждений в течение
этого академического года в Англии. Затем, следующей осенью,
по возвращении в Гарвард мы увенчали наше сотрудничество
книгой "Хозяйство и общество" [41].
Думаю, что мы добились успеха в выработке нового и более обобщенного
подхода к анализу отношений экономической и социологической
теорий. Анализу подверглось отношение экономики как подсистемы
общества к обществу как целому. Более того, это теоретическое
построение удалось обобщить настолько, что стало возможно аналогичным
образом рассматривать другие главные функциональные
подсистемы обществ. Тем самым оно позволило совершенно по-новому
взглянуть на структуру и функционирование всех социальных
систем, из которых общество представляет собой лишь один особо
важный тип.
Связующая идея состояла в том, что комплекс, называемый экономистами-теоретиками
"экономикой", следовало рассматривать как
одну из четырех главных функциональных подсистем общества, преимущественно
адаптивного назначения, то есть как некий механизм
производства обобщенно понимаемых ресурсов. Тогда соотношение
трех факторов производства и долей дохода рассматривалось бы, соответственно,
как отношение входа и выхода в каждую из трех других
первичных подсистем. Четвертое соотношение - земли и ренты следовало
трактовать как особый случай (собственно, так и было в долгой
теоретической традиции экономической науки). Ключ к пониманию
этой особости дает знаменитое учение, в соответствии с которым предложение
земли и обеспечение ею, в отличие от других факторов производства,
не есть функция ее цены. Это свойство удовлетворяло логическим
требованиям функции "воспроизводства образца", которую мы трактовали
как устойчивую эталонную базу системы действия. В процессе
работы мы существенно пересмотрели традиционную экономическую
концепцию "земли", включив в нее не только природные ресурсы, но
и любые экономически значимые ресурсы, безусловно подчиненные
функции производства в экономическом смысле, в том числе и ценностные
обязательства относительно производства. При нашем подходе
тогда экономическая рациональность становилась ценностной
категорией, а не категорией психологической мотивации.
Если бы наши определения источников поступления на входах и
пунктов назначения на выходах экономического действия в его отношениях
с тремя другими подсистемами действия были правильны и
если бы мы сумели разработать настолько же верные классификации и
категоризации для входных ресурсов и выходных продуктов при взаимообменах
и между этими тремя первичными подсистемами, то в конце
концов оказалось бы возможно выработать полную "парадигму взаимообмена"
для социальной системы как целого^. Эта задача потребовала
нескольких лет и многочисленных совещаний со Смелзером и
другими специалистами.
Это направление мысли и породило новое осложнение схемы и
открыло новые благоприятные возможности. Исходную опорную модель
взаимообмена дал нам по-кейнсиански внимательный анализ взаимообмена
междудомашними хозяйствами и фирмами. Домохозяйства
мы отнесли к подсистеме "воспроизводства образца" (что удалось хорошо
истолковать социологически), фирмы - к "экономике". Были рассмотрены,
однако, две, а не четыре категории взаимообмена: то, что
экономисты назвали "реальными" вложением и результатом, и монетарные
выражения зарплат и потребительских расходов. Естественно,
это подняло ряд вопросов о роли денег как средства обмена и о других
их функциях, например как меры и средства накопления экономической
ценности.
В экономических дисциплинах теория денег, безусловно, стала
центральной, но экономисты и другие специалисты сохранили тенденцию
трактовать деньги как уникальное явление. Если, однако, идея
обобщенной парадигмы взаимообмена для социальной системы как
целого имеет смысл, то из этого, по всей вероятности, следует, что
деньги - лишь одно из средств некой совокупности средств обмена,
объединенных на основе их предельной обобщенности. Для социаль"
Парадигма взаимообмена лапа как приложение к Moeii статье "О понятии
политической власти" и: Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 107.
June 1963, и перепечатанной и 1341.
ной системы должны существовать по меньшей мере четыре таких
средства.
Чтобы переосмыслить роль денег в таком духе, было не очень
трудно разработать некоторые необходимые вопросы социологии денег,
но с другими средствами обмена трудностей возникло гораздо
больше. Первый успех пришел вместе с попыткой истолковать власть
в политическом смысле тоже как средство взаимообмена, хотя и отличное
от денег, но сравнимое с ними [41]. Это повлекло за собой гораздо
более основательную перестройку понятий, используемых политическими
теоретиками, чем понятий экономистов, работающих в монетарном
контексте. Возникла необходимость ввести понятие "политики",
определенной абстрактно-аналитическим образом, подобно тому как
это делалось в отношении "экономики", и потому не сводящейся к
идее политического управления, но охватывающей сферу коллективного
целедостижения (за исключением "интеграции") в качестве своей
основной социетальной функции. И самое главное - понимание власти
как символического средства обмена (по аналогии со свойством денег
обретать ценность в обмене, а не в прямом материальном использовании)
почти полностью упущено из виду политической мыслью, считавшей
"реальную эффективность" властного принуждения в гоббсовской
традиции важнейшей функцией власти. Тем не менее, я полагаю,
мне удаётесь выработать достаточно связную парадигму власти как символического
средства (см. [34, 224]). После этого было уже гораздо легче
распространить данный род анализа на два других средства обмена:
"влияние" и "ценностные обязательства" - термины, употребляемые
в узкотехническом значении^.
СРЕДСТВА ВЗАИМООБМЕНА И СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
Шаг за шагом движение, начатое Маршалловскими чтениями,
привело в конце концов не только к структурному, но и к процессуальному
анализу социальных систем, что обещало поднять трактовку
их неэкономических аспектов на уровень теоретической изощренности.
сравнимый с достигнутым в экономике, и включало в анализ динамику
взаимоотношений между этими неэкономическими подсистемами
и "экономикой". Например, концепции инфляции и дефляции, использовавшиеся
экономистами, по-видимому, удалось обобщить для
описания оборота других трех социетальных средств и их взаимоот'"
Этот анализ есть в двух моих статьях: Parsons Т. On the concept of
infliience//Piiblic Opinion Quarterly. Spring 1963: Рагюцч Т. On the concept ofvalnecornrnitiTient//Sociological
Inquiry. Vol. 38. Spring 196Я. Обе статьи перепечатаны и:
Politics and social structure. N.Y.: Free Press. 1969.
ношений не только с деньгами, но и друг с другом. Можно привести
лишь одну из множества возникающих при этом трудностей. Упомянутая
монетарная динамика явно несовместима с идеей, что деньги -
феномен, подчиняющийся принципу "нулевой суммы". Расширение
кредита и рост долговых обязательств - это, конечно, центральные
характеристики денежной инфляции и дефляции. Но политические
теоретики в большинстве своем придержи
...Закладка в соц.сетях
