Жанр: Философия
Система современных обществ.
...вались мнения, что
количество власти в обществе подчиняется принципу нулевой суммы.
Поэтому, чтобы сделать деньги и власть сравнимыми в этом
жизненно важном отношении, надо было исследовать причину
данного разногласия и показать, почему оно неприемлемо для меня.
Концепция систем действия и их отношений к подсистемам, отлившаяся
в формах четырехфункциональной и взаимообменной парадигм,
серьезно наводила на мысль о желательности и важности расширения
анализа. В одном направлении удалось добиться существенной детализации,
а именно на уровне, как мы это называли, "общего действия".
Первую стадию, хорошо представленную в двух книгах 1951 г., можно
рассматривать как развитие двух граней проблемы рациональности,
появившейся в моем исследовании медицинской практики. На этой
стадии социальная система изображалась, так сказать, прикрытой с
флангов: психологической или личностной системой - с одного и культурной
системой - с другого, и в то же время взаимозависимой и взаимопроницаемой
ими. Логика четырехфункциональной парадигмы постепенно
подсказала, каким образом сюда можно и должно встроить
"поведенческий организм", который надо отличать от конкретного организма
во всех его разнообразных проявлениях. Этому расширению
сферы анализа способствовало оживление и обогащение биологических
интересов, в частности благодаря контактам с А. Эмерсоном и
тесным связям с Дж. Оулдзом, который перешел к этому времени от
работы в области социальной психологии к исследованиям мозга. Функциональные
назначения четырех подсистем действия ясны и стабильны:
адаптивную диспозицию имеет поведенческий организм, целедостиженческую
- личность, интегративную - социальная система, и
функцию воспроизводства образца исполняет культурная система.
Несколько лет этот подход был самым заметным, и на его базе
делались попытки пробного расчленения и других, отличных от социальной
систем (см., например, тексты о психологической теории, написанные
для симпозиума по инициативе 3. Коха, и о культурной
системе во Введении к четвертой части "Теорий общества""'). Лишь
недавно, и потому очень предварительно, оказалось возможным раз'"
См. Введение к части 4 книги: Theories of society/Ed, by Т. Parsons, E. Sliils,
K.D. Naegele. J.R. Pitts. N.Y.: Free Press, 1961: и мое эссе "Подход к психологической
теории с позиции теории деиствия" в: Psychology: a science, Ill/Ed. byS. Koch.
N.Y.: McCraw-Hill. 1959.
работать общую парадигму взаимообмена для уровня "общего действия"
(см. [48]). При этом выявилось интересное идейное сближение.
Оказалось, что под категории обобщенных средств обмена, введенные
в порядке опыта, можно подвести категории "четырех желаний и
определения ситуации", которые поколением раньше предложил социальный
психолог У. Томас. Тогда на уровне общего действия соответственно:
средством адаптации, аналогичным деньгам на уровне
социальной системы, оказывается умственная способность, которая в
своей позитивной форме может включать томасовское "желание нового
опыта", а в негативной - "желание безопасности", средством
целедостижения - способность исполнения, вознаграждаемая томасовским
"признанием" со стороны других; средством интеграции -
чувство, в приблизительном психоаналитическом смысле вознаграждаемое,
по Томасу, ответным эмоциональным "откликом"; и, наконец,
средством, участвующим в процессе "воспроизводства образца".
оказывается томасовское "определение ситуации", которое, как и другие
составляющие этого процесса, должны рассматриваться и рассматриваются
Томасом как особый случай [49J.
"СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ"?
В области анализа действия, как и в других областях, понятие
системы стало центральным в моем мышлении очень рано. С этим
понятием ассоциируется обширный комплекс эмпирико-теоретических
проблем, занявших особое место в широко известных критических
дискуссиях о системных теориях. В этот комплекс входят, например,
концепции равновесия и его отношений к условиям системной устойчивости,
возможностей и реальных процессов изменения; роль понятия
функции; проблемы "консенсус против конфликта" как характеристики
социальных систем; соотношение между тем, что можно назвать
"процессами сохранения" в системах, и процессами структурного изменения,
способными расширяться до масштабов эволюции или сужаться
до ее противоположности.
Возможно, я немного повторюсь, если. скажу, что мое первое знакомство
с проблемой равновесия состоялось в версии ХендерсонаПарето,
подкрепленной ее приложениями к экономике Шумпетером.
Эта версия использовала понятие системы из механики, ориентируясь
на физико-химические системы в качестве рабочей модели. В ней специально
обсуждались условия устойчивости, хотя Хендерсон не уставал
указывать, что паретовская концепция равновесия вовсе не обязательно
статична. Очень рано, однако, на меня начала влиять физиологическая
концепция равновесия, особенно построенная Канноном вокруг понятия
гомеостаза.
Эта физиологическая концепция имеет более прямое отношение к
функциональному подходу, чем трактовка равновесия, преобладавшая
в мышлении социальных антропологов, в частности А.Р. РадклиффБрауна
и его последователей. Хотя Б. Малиновский тоже известен как
функционалист, он во многом вступил на другой теоретический путь
(см. 127]). На Радклифф-Брауна сильно повлиял Дюркгейм. и потому
первый попал в поле моего зрения. На долгое время Мертон и я стали
известны исключительно как лидеры структурно-функциональной школы
среди американских социологов.
Однако ступени развития, пройденные мною после появления
четырехфункциональной парадигмы и в особенности после анализа
обобщенных средств обмена, сделали обозначение "структурно-функциональный
анализ" все менее подходящим. Во-первых, постепенно
выяснилось, что структура и функция - понятия, не соотносящиеся
на одном и том же уровне, как, например, универсализм и партикуляризм
в формулировке "переменных образцов". Стало очевидным, что
"функция" - более общее понятие, определяющее некоторые необходимые
условия сохранения независимого существования системы
внутри какой-то среды, тогда как одноуровневое родственное слово
для "структуры" вовсе не функция, а "процесс". Связь обоих понятий
с проблемой сохранения границ и другими аспектами функционирования
системы действия все более, в свою очередь, привлекала внимание
к проблемам контроля. Так, деньги можно было рассматривать
как механизм оборота, через который осуществляется контроль за
экономической деятельностью, подобно тому как циркуляция гормонов
в крови контролирует определенные физиологические процессы.
Эти идеи дополнительно подчеркивают основную мысль современной
биологии о том. что живые системы суть открытые системы, вовлеченные
в непрерывный взаимообмен со своими "средами".
Прояснение проблем контроля колоссально продвинулось, однако,
благодаря появлению (в самое стратегически важное для меня
время) нового общенаучного направления, а именно кибернетики в ее
тесной связи с теорией информации. С помощью достижений в этой
области можно было доказывать, что основная форма контроля в системах
действия принадлежит к кибернетическому типу и вовсе не аналогична,
как утверждалось до сего времени, насильственно-принудительным
аспектам процессов, в которых участвует политическая власть. Более
того, можно было показать, что функции в системах действия не обязательно
"рождены свободными и равными", но состояли, наряду со
структурами и процессами, обеспечивающими функциональные потребности
системы, в различных иерархических отношениях между
собой по оси контроля.
Здесь крайне поучительным для теории действия оказалось и развитие
кибернетических аспектов биологической теории, особенно
"новой генетики". В частности, важной была идея Эмерсона. что роль
236
"системы культурных символических значений" аналогична (в настоящем
смысле термина "аналогия") роли генов в биологической наследственности.
Пришлось проделать существенную работу по теоретическому
приспособлению этой концепции к той роли, которая в
теории действия приписывалась функции "воспроизводства образца".
а также связанным с нею структурам и процессам вообще и культурным
системам в частности.
Этот путь предлагал выход из бесконечного круга рассуждений об
относительных преимуществах того или иного класса факторов в детерминации
социальных процессов и направлений развития. Например,
был ли в конечном счете марксистский экономический детерминизм
более верен, чем культурный детерминизм? Вообще такие вопросы
бессмысленны, будучи вопросами того же порядка, что и старый
биологический спор о наследственности, противопоставляемой
среде. Альтернативное решение этой проблемы состоит в том, чтобы
представить процесс действия как комбинацию факторов, исполняющих
различные функции для объединяющей их системы, и один из
главных аспектов этих функций - контроль в кибернетическом смысле.
Кибернетический подход способствовал поиску также новых возможностей
для того, чтобы как-то разделаться с без конца обсуждаемыми
проблемами стабильности и изменения в системах действия.
В этой связи стало возможно стыковать новые подходы с моими прежними
интересами в области социализации личности и родственных
тем. Настаивание на радикальном теоретическом разделении процессов,
благодаря которым сохраняется костяк системы (включая социализацию
новых членов для обществ), и процессов, которые изменяют
саму ее основную структуру, по-видимому, оправдано, как во многом
аналогичное основному биологическому различению физиологических
процессов, благодаря которым поддерживается или изменяется
определенное состояние индивидуального организма, и эволюционных
процессов, влекущих за собой изменения в генетической конституции
видов.
СОЦИАЛЬНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ
Последний проблемный контекст сильно оживил мой интерес к
теории социальной и культурной эволюции в ее преемственности с
органической эволюцией. В значительной степени он конкретизировался
на семинаре 1963 г. по проблемам социальной эволюции, который
совместно организовали С.Н. Эйзенгитадт и Р. Белла. В результате
последовал ряд публикаций (см. [28; 29: 311). Это направление интересов
в чем-то продолжало, конечно, мои занятия веберопским сравнительно-историческим
подходом, особенно в истолковании природы
и проблем современного общества. Оно было связано также с бо237
лее мелкими проблемами, поднятыми в ряде исследований высшего
образования, которыми я недавно увлекался.
Значительная часть теоретического анализа процессов структурного
изменения в социальных системах проводилась по модели, производной
от общей четырехфункциональной парадигмы. Она была
определена нами как модель, предназначенная для описания одной
из стадий в прогрессивном структурном изменении внутри системы
действия, и особенно социальной системы [41, ch. 5]. Отправным пунктом
здесь служила концепция дифференциации - процесса, который,
по-видимому, дает достаточные основания обратить внимание на элементарное
раздвоение, то есть разделение прежней структурной единицы
на две функционально и потому качественно отличные единицы.
Для социальной системы моделью будет дифференциация крестьянского
типа домохозяйства на собственно домашнее, семейное и производственное
хозяйства, где из второго можно извлекать доход для
содержания первого.
Очень долго (например, в работах Г. Спенсера) дифференциация
понималась как обязательно дополняемая (по функциональным соображениям)
новыми интегративными структурами и механизмами.
Отчасти по этой причине новодифференцированную систему включают
и в контекст новых проблем адаптации, во многом согласующихся
с общебиологическим понятием адаптации, выработанным в
дарвинистской-традиции, но в котором ударение перенесено на активные,
отличаемые от пассивных, формы адаптации. И наконец, существуют
компоненты такой системы, которые относительно обособлены
от вышеуказанных явных процессов структурного изменения.
Эти компоненты органично попадают в "генетический" класс: применительно
к нашим представлениям о действии - в класс компонентов
подсистемы "воспроизводства образца", некой общекультурной
порождающей модели. Следовательно, четырехфункциональная
парадигма оказывается пригодной и на этом уровне. Сначала мы говорим
о дифференциации как процессе, сосредоточенном на функции
целедостижения, потом, на вполне очевидном этапе, разговор
идет уже об интеграции, но здесь мы специально останавливаемся на
том, что в нашей парадигме называется "включением", повышающим
приспособляемость как центральную адаптивную характеристику, и
"генерализацией ценностей", той особой моделью изменения, которое
необходимо для данной системы, чтобы завершить такую фазу,
если рассчитывать на ее будущую жизнеспособность.
Эта модель изменения сыграла существенную роль в отчетливом
выражении того интереса к социетальной эволюции, о котором я упоминал
выше. Работа над темой социальной эволюции задокументирована
в ряде статей и в двух небольших книгах, написанных для серии
"Основания социологии" в издательстве Prentice-Hall (редактор Алекс
Инкелес): "Общества в эволюционной и сравнительной перспективе"
(1966) и "Система современных обществ" (1971) 151; 32]. Первоосновы
этого интереса восходят к моей диссертации о природе капитализма
как социальной системы, что отныне можно переопределить более
широко как интерес к природе и главным тенденциям современного
общества. На этот раз он был реализован в широкой перспективе, во
многом в духе М. Вебера, но с некоторыми важными отличиями от
его взглядов.
Конечно, сравнительный метод глубоко укоренился в моем сознании,
но одновременно меня напрямую интересовали условия и процессы
современного западного развития. Имея определенные представления
о них и достаточно много информации о примитивных и
промежуточных обществах, я начал анализировать, каким образом
христианство (в контексте иудаизма, а также культуры и общества
периода классической античности) заложило определенные предпосылки
для современного развития. В этой связи были, по-видимому,
важны два ряда соображений. Один строился вокруг идеи о том. что в
двух случаях малые общества - именно древние Израиль и Греция -
оказались способными сделать особо заметный культурный вклад в
общий процесс развития, потому что они отдифференцировались из
окружающей их среды как целостные общества, правда, на такой основе,
которая не позволила им выжить надолго в качестве независимых
образований. Но их культуры смогли дифференцироваться от своих
социетальных базисов и оказать глубокое влияние на последующие
цивилизации. Я назвал эти общества обществами-"рассадниками".
В некотором широком смысле вклады Израиля и Греции в современный
мир (особенно, хотя и не исключительно, через христианство)
хорошо известны, но социологический смысл явления, вероятно, не
столь знаком публике.
Другой ряд соображений основывался на концепции христианской
церкви как частично самостоятельной подсистемы всего позднеантичного
общества Средиземноморья, политически объединенного
Римом, которая со своих стратегических (в "кибернетическом"
смысле) высот смогла в итоге оказать решающее влияние на весь процесс
современного развития. Можно было показать, что общество"рассадник"
и дифференцированное религиозное коллективное объединение
долгое время исполняли функции, сходные в определенных
отношениях с инвестированием в процессе экономического развития.
Я попытался изложить этот взгляд на христианство в двух статьях
о его общем значении и развитии (см. [29; 30]). Разумеется, в какомто
смысле эта линия анализа представляет собой расширение и пересмотр
знаменитого веберовского толкования этики аскетического протестантизма.
В этой связи я вместе со многими другими воспринимал Израиль
и Грецию как страны, заложившие принципиальные основы того. что
можно назвать "конститутивной" культурой современной цивилиза239
ции. Эти основы были восприняты христианством и затем существенно
изменены. Не довольствуясь констатацией этих общеизвестных
положений, я старься осветить те социальные процессы, благодаря
которым поддерживалась связь времен, и соединить их исторические
объяснения с новейшими истолкованиями существенных элементов
системы обществ современного типа.
ПРИРОДА СОВРЕМЕННЫХ ОБЩЕСТВ
Беберовское воззрение на капитализм, как и у К. Маркса, явно
опиралось на представление о связи капитализма с промышленной
революцией. В целом такой взгляд согласуется с предположением.
что это базисное изменение в экономической организации (конечно,
тесно связанное с изменениями в технологии) было наиболее существенной
чертой нового общества. В этом главном пункте сходились
Маркс и Вебер, хотя они глубоко отличались в описаниях генетических
факторов этого изменения и в анализе внутренней динамики индустриальной
структуры.
По-разному оба мыслителя страстно интересовались также перипетиями
политического развития, которое, достигнув сперва высшего
накала в событиях Французской революции, в дальнейшем имело громадные
и сложные последствия. Но и Маркс с его сосредоточенностью
на классовой борьбе, и Вебер с его упором на бюрократизацию
были склонны рассматривать демократическую революцию как вторичную
по отношению к промышленной. Мне же казалось все более
необходимым отобразить значение обеих революций в теоретически
скоординированных измерениях. С точки зрения моей парадигмы.
как бы сильно эти революции ни зависели друг от друга, аналитически
одну все равно приходилось толковать как революцию преимущественно
экономического, а другую - политического значения. В этом
смысле их можно было рассматривать как опирающиеся на общую
базу, но независимые по сути-"'.
В связи с моими исследованиями профессий я постепенно пришел
к выводу, что так называемая революция в образовании по своей
значимости для современного общества, по меньшей мере, соизмерима
с двумя вышеупомянутыми революциями. Эта революция в образовании,
конечно, началась значительно позже, ближе к середине XIX в.
"' Сюда добавляются сложности "перекрещивания" изаимов.тияиий. Так. бюрократия
в экономическом производстис вовлекает аналитически рассматрипасмые
политические компоненты в состав экономических интересов, а избиратели
как элемент политической демократии в сравнимом смысле способны включить
интегративные компоненты и состав правительственных интересов.
Но с массовым распространением высшего образования в последнем
поколении данная революция достигла своего рода кульминации.
В результате глубоко изменилась структура занятости - и в первую
очередь не по "линии" бюрократизации, а по составу самих профессий,
особенно четко выраженному в системе высшего образования.
Концепция этих трех революций - промышленной, демократической
и образовательной - согласуется с парадигмой прогрессивного
изменения, ибо все три революции включали в себя главные процессы
дифференциации, связанные с предыдущим состоянием современного
общества. Более того. все они были главными двигателями
подъема цивилизации, способствуя колоссальному повышению уровня
обобщенности и увеличению подвижности общественных ресурсов.
Все три революции ясно поставили также основные проблемы
интеграции для тех обществ, в которых они произошли, и сделали
необходимыми крупные сдвиги в том. что мы называем "генерализацией
ценностей".
По логике четырехфункциональной парадигмы, казалось, имело
смысл искать более совершенную определяющую основу, стоявшую
за всеми тремя главными видами преобразовательных процессов и по
возможности включавшую временное измерение. В этом контексте я
стал усиленно изучать возможность того, что истинное начало современной
фазы социетального развития состоялось задолго до возникновения
трех революций и в такой культурной и социетальной среде,
которую можно было бы представить как заложившую общие для всех
трех фундаментальные основания. После того как мы допустили такую
возможность (отличную от более привычной тенденции датировать
современную эпоху или от промышленной революции, или от
демократической, или от обеих), выяснилось, что первичный источник
надо искать в местах, которые я назвал северо-западным углом
европейской системы XVII в.: в Англии, Франции и Голландии. Конечно,
в одном важном отношении Англия и Голландия связаны более
тесно, потому что обе страны были преимущественно протестантскими
державами с сильным экономическим уклоном, в то время большей
частью коммерческим. Не следует забывать, однако, что Франция
едва-едва избежала победы протестантизма и что кальвинизм оставил
там следы продолжительного влияния.
Во всем этом регионе был особенно силен не только аскетический
протестантизм, но были обильными и плоды Ренессанса. В известном
смысле оба ряда явлений соединились в великих успехах английской
и голландской науки того времени. Тот же век увидел первые
достижения в развитии обычного права и установление первого
значительного парламентского режима. Но одновременно Франция
Людовика XIV создала еще невиданное, наиболее полновластное централизованное
государство, которое послужило контрастным фоном
для демократической революции. Последняя оспаривала не концеп241
16-1438
цик) государства как такового (Ж.Ж. Руссо усиленно это подчеркивал),
а структуру власти, которая его контролировала. Таким образом,
если мыслить в категориях культурной основы (особенно религии и
науки), правового порядка и политической организации, то эти три
страны заложили в XVII в. несколько главных составных частей эпохи
"современности". Не следует забывать также, что названные страны в
то время были впереди всех в институционализации понятия национальности,
и это стало причиной некоторых конфликтов между ними.
Освобождение Голландии от испанского правления было, конечно,
главным эталоном при осмыслении и сравнении этих процессов.
Предполагалось, что все три революции имеют общую базу в нескольких
важных смыслах. Первый - это некоторое расширение экономической
дифференциации и подъем экономической деятельности
с коммерческого уровня на индустриальный, то есть мобилизация
наиболее глубинных факторов производства. Второй, тесно связанный
с развитием национализма, - это мобилизация глубинных факторов
политической эффективности, особенно активной поддержки
со стороны граждан, переставших быть подданными монарха. Третий
- это мобилизация культурных ресурсов в социетальных интересах
благодаря чрезвычайно сложному процессу интернализации основных
культурных образцов и выполнению сопутствующих ценностных
обязательств.
В этой связи возникает большая проблема с истолкованием общего
направления развития современной системы обществ. Вероятно,
эту проблему можно поставить по контрасту со взглядами, о которых
допустимо говорить как общих для Маркса и Вебера при всех их различиях.
В некотором смысле оба они были согласны с тем, что ключевые
проблемы современной системы кроются в отношениях власти.
Маркс усмотрел наиболее важную часть этих отношений в дихотомической
структуре промышленного предприятия, где собственник-управляющий
противостоял рабочему, и затем положил данное отношение
в основание классовой структуры всего общества. Вебер развивал
более реалистическую (в свете последующего опыта) концепцию более
дифференцированного предприятия как бюрократической системы,
которая не раздваивает власть, но в неком расплывчатом общем
смысле контролирует действия всех своих участников.
В моем случае главным отправным пунктом в формировании иного
взгляда на указанную проблему были труды Дюркгейма, особенно
его концепция органической солидарности. Видимо, проще всего отличия
моей позиции можно выразить, сопоставляя, во-первых, такие
образцы социальной структуры, как ассоциации (преимущественно
добровольные организации) и бюрократии (преимущественно иерархические
организации), и, во-вторых, относительно монолитные и
более плюралистические типы структуры. Отношение организации типа
ассоциации к проблеме концентрации власти в противопоставлении
к ее рассредоточению безусловно входит в концепцию демократической
революции. При обсуждениях в данном проблемном контексте
существовала тенденция сосредоточивать внимание на организации
правления как такового, и прежде всего на центральном правительстве.
Но во многих современных обществах, и, возможно, в Соединенных
Штатах особенно, обильно плодились добровольные ассоциации
всевозможных толков. Для моих целей исключительно важной разновидностью
"ассоцианизма" были профессии по причине возрастания
их стратегической значимости в структуре человеческих занятий. Профессии
оказываются в центре споров сторонников капитализма или
социализма, а также теоретиков, исследующих влияние промышленной
революции. Организация профессии явно не относится к бюрократическому
типу организации, а, напротив, поскольку высококвалифицированная
профессиональная деятельность предполагает коллективную
выработку решений, профессиональные коллективы в значительной
степени автономны по отношению к сторонним инстанциям
и действуют в основном как ассоционистские группы. Так как
профессиональная роль обычно занимает все рабочее время, я называю
этот образец действия "коллегиальным" (фактически следуя словоупотреблению
Вебера и других). Не последний по важности случай
такого рода являют нам академические преподавательские профессии,
которые несколько веков сохраняют преимущественно коллегиальный
образец организации, даже если он вынужденно сочетается с
более бюрократическими образцами, особенно в устройстве университетской
администрации.
Проблема плюрализма несколько тоньше. В довольно широком
диапазоне дифференциация социальной структуры не ведет к размещению
персонала прежней структуры исключительно в той или другой
из производных структур. Так, например, когда дифференцировался
старый тип крестьянского домохозяйства, взрослые мужчины
продолжали быть членами домохозяйств по месту жительства, но становились
также и членами
...Закладка в соц.сетях
