Жанр: Философия
Система современных обществ.
... решил остаться в
Гарварде.
Я уже отметил, что в интеллектуальном плане имел очень хорошие
отношения с Тауссигом, Шумпетером и Геем. Вышеупомянутый кризис
случился вскоре после окончания моих исключительных отношений
с Хендерсоном. Я знал его по руководимому им семинару, посвященному
Парето, и в других качествах еще до того, как предложил ему
в связи с моим утверждением в должности ассистента рукопись моей
книги для критического отзыва. Вместо обычного краткого отзыва он
встретился со мной (думаю, в основном в связи с тем, что в ней обсуждались
взгляды Парето) и начал длинный ряд приватных занятий у себя
дома, что-то около двух часов дважды в неделю в течение почти трех
месяцев. Во время этих занятий он проходил со мною рукопись параграф
за параграфом, разбирая главным образом разделы о Парето и
Дюркгейме. Маршалла он проскочил очень быстро и совсем не вникал
в .мою трактовку Вебера.
И в личном, и в интеллектуальном плане это был экстраординарный
опыт. Знавшие Хендерсона будут помнить его как трудного
человека, который мог быть догматичным и в политике (где он
оставался заведомым консерватором"), и во многих научных вопросах,
что выражалось в несправедливом (по моему суждению)
отношении ко всем социологам, кроме одного или двух. Но он
имел огромные знания о науке, особенно на уровне философии
науки и природы теории, и если человек выстаивал под его напором
и не позволял себя подавить, то Хендерсон оказывался чрезвычайно
проницательным критиком, очень полезным в решении
как раз моих интеллектуальных проблем. Я в полной мере использовал
благоприятные возможности этого общения и почти год посвятил
пересмотру текста, внести поправки в который убедили меня
дискуссии с Хендерсоном'".
' Так. он был крайне враждебен к президенту Рузвельту, политику которого я
лично в общем поддерживал.
"' Заметим, что тогда, как и теперь, преобладающим девизом было "Публикуйся
или погибай'" и что конформизм и приспособленчество выражались в том.
чтобы публиковаться как можно скорее и как можно больше. Могу засвидетельствовать.
что советы, которые я получит от старших сотрудников в Гарварде, нс
подходили под эту формулу. Все единодушно советовали потратить столько времени,
сколько надо. чтобы выдать самую лучшую работу, на какую ты способен.
Конечно, это очень помогало, что такие люди. как Хендерсон. Гсй и Уплсон.
знали о том, что я делал, и просматривали отдельные куски. Еще один старший по
возрасту критик, кого надо упомянуть добрым словом. - это покойный А.Д. Пок.
Как всегда при встрече с выдающимися личностями, не обошлось без некой
подспудной реакции на Хендерсона. Он был рыжебород и заглазно имел широВ
эти ранние гарвардские годы помимо прочего я приобрел важный
опыт общения со сверстниками, а со временем и с учащимися.
Группа младших преподавателей факультета, встречавшихся достаточно
регулярно, включала Эдварда Мейсона, Сеймура Харриса, Эдварда
Чемберлена и в течение какого-то времени экономиста Карла Бигелоу,
специалиста в области политического управления Карла Фридриха
и историка Крейна Бринтона. С движением в сторону социологии,
которое приблизило меня к сфере психологии и социальной
антропологии, я ближе познакомился с Гордоном Олпортом, недавно
возвратившимся в Гарвард из Дартмута, и Хенри Марром. В
антропологии особенно значительными были два моих современника.
Первый -У. Ллойд Уорнер, привлеченный к преподаванию
в Гарварде главным образом Элтоном Мейо, который под началом
Хендерсона направлял исследование, заказанное "Western Electric",
чтобы получить в итоге исследование местных общин, ставшее в
конце концов широко известной "серией исследований Янки-Сити".
Когда Уорнер променял Гарвард на Чикаго, его заменил Клайд Клакхон,
молодой социальный антрополог, совершенно независимый от
группы Хендерсона, но сотрудничавший с нею. Он стал близким другом
Марри. В дальнейшем Олпорт, Марри и Клакхон составили ядро
пропагандистов эксперимента, получившего название "Социальные
отношения".
С середины 30-х годов началось также мое общение с аспирантами,
некоторые из которых со временем получили преподавательские
назначения. Самым важным и единственным в своем роде был Роберт
Мертон, который входил в первую когорту аспирантов в области
социологии, но после него пришли Кингсли Дейвис, Джон Райли и
Матильда Райли, Робин Уилльямз, Эдвард Деверу, Лоуган Уилсон,
Уилберт Мур, Флоренс Клакхон и Бернард Барбер. Именно они составили
неформальную группу, которая собиралась по вечерам в моем
учебном кабинете в "Adams House" для обсуждения проблем социологической
теории, когда я был еще рядовым преподавателем.
ко известное прозвище Красная Борода. Мои сидения с ним происходили далеко
за полдень, и, как правило, я шел прямо домой и рассказывал своей жене, что
говорил Красная Борода. Помню, как я беспокоился, что мои дети подхватят кличку
и при случае в глаза скажут Хендерсону: "Это вы Красная Борода, о котором
толкует наш папочка?"
Большая удача, что между первым и окончательным набросками этой статьи
появилась книга "Л. Хендерсон о социальной системе" под редакцией Бернарда
Барбера. Она содержит большую часть социологических писаний Хендерсона с
длинным и информативным введением Барбера. В нем подробно изложена история
вовлечения Хендерсона в мир гарвардского обществоведения и академическое
общество.
216
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИНТЕРЕСЫ
ПОСЛЕ "СТРУКТУРЫ СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ"
Завершение "Структуры социального действия" было радостным
событием, хотя в то время я не задумывался о том, какой отклик в
научной среде получит эта книга". Теоретическая схема, которая позволила
мне доказать тезис об идейной конвергентности разных мыслителей,
явно еще не выработала свой ресурс, но существовало сразу
несколько альтернатив, какой следующий шаг делать с ее помощью.
На конференции в Белладжио, где я впервые заговорил о такой перспективе,
возникла большая дискуссия, почему я не захотел самоопределиться
как экономист. Ко времени, когда "Структура социального
действия" близилась к окончанию, вопрос частично был уже решен
фактом моего перевода с экономического факультета на новый,
социологический. Несмотря на дружеское расположение Тауссига, Гея
и Шумпетера, я совершенно уверен, что в Гарварде я не мог бы рассчитывать
на большое будущее в пределах экономической науки. Но
в основном я и сам не хотел связать свою научную карьеру с этой
дисциплиной и ретроспективно вижу главную причину этого в моей
"пропитанности" сначала веберовскими, потом дюркгеймовскими идеями
(время 3. Фрейда тогда еще не пришло). Хотя тогда я не собирался
навсегда порывать с моим интересом к экономической теории, фактически
впоследствии это тем не менее произошло, я все же уже ясно
понимал, что не хочу быть исключительно экономистом, во всяком
случае не больше, чем был им Вебер.
В моей жизни был еще один интересный эпизод, который на относительно
позднем этапе мог вновь повернуть меня, по меньшей
мере в более отдаленной перспективе,, в сторону экономики. После
моего формального перехода в социологию Шумпетер организовал
маленькую дискуссионную группу с участием молодых людей, в большинстве
своем аспирантов, по проблемам природы рациональности.
После нескольких собраний он предложил мне нацелить группу на
создание книги, в которой он и я должны быть, самое малое, соредак"
Возможно, меня извинят, если я скажу, что хотя впервые чувствовал себя
безмерно счастливым, когда удалось опубликовать книгу без субсидии, а потом и
переиздать ее в 1949 г., она тем не менее продавалась свыше тридцати лет в значительных
количествах. Как раз тридцать лет спустя после первого появления вышло
издание в мягкой обложке, которое разошлось хорошо. Этим я прежде всего
обязан Иеремии Каплану (который практически олицетворял издательство "The
Free Press") за его смелость в осуществлении перепечатки 1949 г. и за хлопоты.
связанные с нею и с рядом других моих публикаций. Без Каплана и его главного
советника Эдварда Шилза. вероятно, не случилось бы (по крайней мере так скоро)
послевоенного процветания социологического книгоиздания, которым я отчасти
успел воспользоваться.
торами, если не соавторами. Помню, что. не отказываясь определенно,
по крайней мере сразу, я реагировал на предложение весьма сдержанно
и, по сути, позволил этому проекту постепенно умереть. Мне
самому не вполне ясны мои тогдашние мотивы, но думаю, что нее
дело в смутной потребности почувствовать свой формальный разрыв
с экономикой относительно завершенным^.
ПРОФЕССИИ И ДВЕ СТОРОНЫ ПРОБЛЕМЫ
РАЦИОНАЛЬНОСТИ
Реально я задумал предпринять исследование определенного аспекта
профессий как социального явления. Это решение логически вытекало
из сочетания моего интереса к природе современного индустриального
общества с концептуальной схемой, в рамках которой я пытался
его понять. Эмпирически было почти очевидным, что "ученые профессии"
начали занимать выдающееся место в современном обществе,
тогда как в идеологической формулировке альтернативы "капитализмсоциализм"
они вообще не упоминались. В самом деле, то, что теперь
привычно называется "частным, неприбыльным" сектором деятельности,
организованным на профессиональном принципе (ц отличие, например,
от семейного уклада), при идеологическом подходе выпадало
из рассмотрения. Оглядываясь назад, можно утверждать, что обе идеологические
позиции отстаивали версии "рационального преследования
собственных интересов": по капиталистической версии, обоснованной
утилитаристской мыслью, - это интерес индивида в удовлетворении
своих потребностей; по социалистической версии - это интерес коллектива
(согласно линии рассуждений, идущих от Т. Гоббса и Дж. Остина)
в максимизации удовлетворения общественных потребностей.
Внутри этой проблемной области я выбрал исследование некоторых
аспектов медицинской практики. Думаю, что такой выбор имел
достаточные "технические" основания, но объясняется также и личными
мотивами. Определенно, какую-то роль играло мое прошлое
отречение от биолого-медицинской специальности, которое как бы
компенсировалось ролью социолога, исследователя медицинской прак^
Я уже отметил выше, что на последнем курсе принял окончательное решение
идти в общественную, а не в биологическую науку. Мое переключение на
обществоведение (первоначально на экономику в узком смысле) было связано и с
моим отцом, который, пока я искал свои путь. оставался преподаиателем и администратором.
Когда я был студентом, мои отец занимал пост президента "Marietia
College" в штате Огайо. Он начинал свою карьеру конгрегационистским священником
и основательно включился во влиятельное тогда "сониалыю-евангелистское"
движение, которое, как стало ясно теперь, много сделало для зарождения
социологии в США.
тики с ее возможностью сочетать оба интереса. Правда, группа Хендерсона-Мейо
тоже повлияла на это решение. Сам Хендерсон имел
медицинскую подготовку, хотя никогда не практиковал, и свою преподавательскую
деятельность в Гарвардском университете он начал
на медицинском факультете. Он объединил свои медицинские и социологические
интересы в знаменитой статье "Врач и пациент как
социальная система" [13], в которой изложил подход, очень близкий
мне по духу. Неудивительно, что я должен был посоветоваться и с
Хендерсоном, и с Мейо (но также и с У.Б. Канноном) о моих планах.
Все трое сильно подкрепили мое собственное ощущение потенциальной
плодотворности такого исследования. В своем исследовании, помимо
подробного разбора литературы, я предполагал использовать методы
включенного наблюдения и интервью. Полупубличный характер
медицинской практики в современных больницах позволил делать
многое в духе первого метода: с законным (хотя и не медицинским)
титулом доктора и в белом облачении совершать больничные
обходы, наблюдать операции, присоединиться к службе помощи на
дому Медицинского центра Тафтса и т.п. (Возможно, теперь, с ростом
интереса к этическим сторонам исследования такой легкий обман
пациентов сочли бы неэтичным.) Другим источником данных была
серия интервью с довольно большим числом врачей, выборка которых
была осуществлена по типам практики.
Был еще один важный момент, определивший направление моего
исследования. То было время, когда идеи о значимости психосоматических
связей в организме человека начинали овладевать интеллектуальной
элитой в медицине (типичными представителями которой, возможно,
были терапевты Массачусетской больницы общей практики,
где я провел много времени). Такая ситуация сложилась в результате
распространения психоанализа и того обстоятельства, что профессор
психиатрии названной больницы, Стенли Кобб, недавно стал главным
основателем Психоаналитического института в Бостоне. Группа Хендерсона-Мейо
также очень интересовалась этим и родственными
направлениями мысли (они были поклонниками Пьера Жане, но.одновременно
и Жана Пиаже).
Решающим событием для меня стал разговор с Э. Мейо о моих
интересах в области медицинской практики, в ходе которого он прямо
спросил, насколько хорошо я знаю работы 3. Фрейда. Я вынужден был
ответить, что только очень фрагментарно. Тогда он настойчиво порекомендовал
мне прочитать Фрейда более серьезно и в полном объеме. К
счастью, у меня было достаточно свободного времени благодаря должностному
отпуску ассистента, и я последовал его совету. 'Было уже слишком
поздно встраивать выводы, сделанные мною из идей Фрейда. в
"Структуру социального действия", но изучение его работ оказалось
одним из немногих переломных интеллектуальных переживаний за всю
мою жизнь. Оно подготовило путь для того, что почти десятилетием
позже я обратился к формальному обучению психоанализу, конечно на
дозволенном уровне.
Я использовал экономическую парадигму "рационального преследования
собственных интересов" в качестве основной точки отсчета
(в данном случае негативно), чтобы показать различия между классической
экономической моделью рыночной ориентации и профессиональной
ориентацией, которой я занимался. Главные различия лежали
на поверхности. У практикующих врачей они проявлялись, вопервых,
в характере зависимости платы за услуги от состояния пациентов,
то есть в применении так называемой скользящей шкалы, или
повышения вознаграждений за благополучных пациентов и понижения
за менее благополучных. И, во-вторых, в характере протеста против
"лавочничества" пациентов, судящих о врачах по цене, назначенной
за предлагаемую медицинскую услугу в денежном или ином выражении.
Позже я должен был существенно смягчить это сближение
(при всех различиях) профессионального отношения с идеальным
типом коммерческого отношения.
Наиболее важные теоретические моменты моего исследования
затрагивали проблему природы рациональности - тот самый вопрос,
с которым я соприкасался не только в собственной работе, но и в
совместных трудах с Шумпетером. При этом открылось различие не
только между экономическими и неэкономическими аспектами рациональности,
но, внутри второй ее категории, между двумя разными
способами или направлениями рассмотрения проблемы рациональности.
Первое различие касалось очень старой проблемы, в том числе
для меня, - проблемы отношения между рациональным (в основном
научным) знанием и действием как его "приложением". Медицина,
особенно в то время, когда я изучал ее, была своего рода прототипом
возможностей и получения потенциально полезного знания и приложения
его к решению насущных человеческих проблем. То, что называли
"научной медициной", находилось тогда в зените славы, и веру в
ее великую важность внушил мне мой брат, который учился в университете
Джона Хопкинса. Были, конечно, и определенные связи между
этим аспектом медицины и более общей постановкой проблемы
рациональности в "Структуре социального действия", особенно в концепции
"логического действия" Парето.
Психосоматические проблемы, а в определенных случаях и упомянутые
выше проблемы умственных болезней затрагивали иной круг
вопросов. Прежде всего это был вопрос о значении научных способов
рационального исследования и анализа для понимания и в каком-то
смысле контроля нерациональных и иррациональных факторов в детерминации
человеческого действия, в первую очередь индивидуального,
но явно также и социального. Интерес к этим темам был у всех
авторов, бывших в центре моего внимания до этих пор, за исключением
Маршалла. Интенсивное ознакомление с концепциями Фрейда
придало моей схеме законченность и новые измерения, особенно это
относится к вопросу о пригодности нерациональных факторов и механизмов
в более интимных микросоциальных процессах взаимодействия.
Я подозреваю, что интерес к этому пласту проблемы рациональности
был не последней причиной моего прохладного отношения
к предложению Шумпетера, лестному для молодого и еще не
имеющего прочного положения ученого.
На развитие у меня такого рода интересов явно влияли мои крепнущие
связи с такими коллегами, как К. Клакхон и X. Марри.
Г. Олпорт, напротив, был психологом заведомо рационалистических
наклонностей. Во всяком случае, оказалось, что в моем исследовании
медицинской практики надо было сочетать обе грани "комплекса рациональности",
и обе они резко контрастировали с моим предшествующим
опытом сосредоточения на экономических и политических аспектах
рациональности. Самый глубокий интерес вызывал вопрос о
месте религии в любом общем анализе социального действия - интерес,
который, честно говоря, имел и семейные корни и стал для меня
центральным под влиянием веберовского анализа протестантской этики
и его общих исследований по сравнительной социологии религий.
Как я теперь вижу, эти три (или, включая религию, четыре) фокуса
"проблемы рациональности" почти полностью доминировали в
структурировании моих творческих интересов, начиная с этой ситуации
перепутья в конце 30-х годов. Первым большим свидетельством
моих колебаний был поворот от политико-экономического комплекса
к социопсихологическому, то есть к проблеме нерационального,
увиденной больше с позиций Фрейда, нежели Вебера и Парето, как
бы ни отличались друг от друга эти двое. В ходе этого поворота я
полностью сознавал важность "когнитивной рациональности", в частности,
как культурной основы научного компонента медицины. Однако
усиленные занятия всем этим вынудили подождать с моим возвращением
к теме профессий в системе высшего образования и научных
исследований - теме, ставшей для меня ведущей позже. В известном
смысле, говоря в терминах психоанализа, это случай "возвращения
вытесненного".
В контексте социально-эмоциональных составляющих медицинской
практики я начал анализировать некоторые ее аспекты (которые
тогда все еще, в отличие от "науки", называли "медицинским искусством"),
опираясь на фрейдовскую концепцию отношений между психоаналитиком
и пациентом, и особенно на феномен "переноса", который
я считал одним из главных открытий Фрейда. Ясно, что не он
изобрел проблему взаимоотношений врача и пациента, которая в западной
традиции восходит, по меньшей мере, к Гиппократу (см. у
Хендерсона), но он сделал ее первичным социальным каркасом для
здания психоаналитической практики и необычайно углубил основу
ее понимания. Выяснилось, что психоаналитическое отношение пред221
ставляло собой крайний и потому, в некотором ограниченном смысле,
парадигмальный пример этих взаимоотношений, а также и то. что
обширная и расплывчатая область психосоматических взаимоотношений
вписывалась в рамки психоанализа. Между двумя главными
аспектами проблемы рациональности, интересующими нас в данном
случае, существовало, конечно, связующее звено в виде притязания
психоанализа на научный статус, которое, несмотря на многие спорные
пункты, по-моему, уже достаточно обосновано и, возможно, в
прикладном контексте, для процесса терапии лучше всего символически
выражено афоризмом Фрейда: "На место Оно должно встать Я".
В основном это и была та дорожка, которой я пришел к мысли о
болезни как своего рода форме социального "отклонения" и о терапии
как деятельности, принадлежащей к очень обширному семейству
типов "социального контроля", - точка зрения, за которую я дорого
заплатил, будучи обвинен как агент правящих кругов, заинтересованный
в сохранении status quo. Тем не менее в этой моей позиции содержится
определенная доля истины, которая, думаю, в основном
независима от конкретной формы социального порядка. Важный теоретический
момент здесь - это сдвиг от рассмотрения приложений
медицинской науки как только биофизической технологии к рассмотрению
их также и как разновидности социального взаимодействия. В
более технической терминологии, которая сформировалась позднее,
скажем так, что традиционный взгляд на медицинскую практику представлял
ее себе как отношение между культурными системами (научным
знанием) и отдельными организмами, где социальные агенты
лишь внедряли очевидные посылки и выводы знания. В соответствии
с иным подходом медицинские взаимоотношения трактовались, по
меньшей мере отчасти, как тонкая взаимоигра между бессознательными
мотивами на личностном уровне и особенностями структуры
социальных систем. Существуют и другие социологические соответствия
этому двухуровневому различению врача как компетентного
агента социального контроля и пациента как реципиента важных услуг
такого рода, но здесь не место дальнейшим подробностям. Такой
подход высвечивает важный аспект социальной структуры, которого
нет ни в преимущественно экономических, ни в политических моделях
(таких, как капитализм и социализм).
ОТ МЕДИЦИНСКОЙ ПРАКТИКИ
К ТЕОРИИ СОЦИАЛИЗАЦИИ
На этом этапе карьеры, протекавшем под столь сильным влиянием
Фрейда, вероятно, было вполне естественным перемещение моих
интересов от анализа социальной ситуации, складывающейся во время
сеанса психоанализа, и анализа медицинской практики вообще к
анализу истоков тех проблем, с какими сталкивались психоаналитик
и анализируемый. Среди них были прежде всего проблемы личности
анализируемых (основные элементы "обратного переноса" попали под
анализ несколько позже); что касается позиции социолога, то такие
проблемы вплотную подводили его к рассмотрению условий развития
ребенка в семье, понимаемой в качестве социальной системы. Сам
Фрейд с течением .времени придавал все большее значение "объективным
отношениям", но едва ли можно говорить, что он развил достаточно
удовлетворительную социологию семьи. В этой связи центральную
роль начала играть концепция, на которой мы заметно сходились.
При чтении работ Фрейда мне постепенно открывалась важность
того, что я и другие начали называть феноменом интернализации
(собственный термин Фрейда был "интроекция") как социокультурных
норм, так и представлений о личностях других людей, с которыми
индивид взаимодействовал прежде всего как "субъект социализации"
(второй случай иногда называют процессом "идентификации").
Впервые эта идея отчетливо проявилась в концепции сверх-Я, хотя
можно говорить о ее присутствии у Фрейда уже на ранней стадии,
особенно в концепции "переноса" (например, в трактовке аналитика
словно бы отца анализируемого субъекта). Фрейд начал рассматривать
моральные нормы, в частности внедряемые отцом, как неотъемлемую
часть личности ребенка, прошедшего через известные фазы процесса
обучения. Постепенно сфера действия этого фрагмента фрейдовской
теории "объектных отношений" расширялась в более поздних работах,
охватывая не только сверх-Я, но и Я и даже Оно [25]. Почти тогда же
мне стало ясно, что очень похожая концепция, развитая с совсем иных
позиций, не чужда и Дюркгейму, особенно в его теории социального
контроля посредством морального авторитета. Та же идея подразумевалась,
по меньшей мере неявно, в веберовской трактовке роли религиозных
ценностей в детерминации поведения и очень отчетливо проявилась
в трудах группы американских социопсихологов, особенно
Дж. Г. Мида и У. Томаса. Эта концепция интернализации (в определенной
последовательности) множества культурных норм и социальных
объектов стала главной организующей осью всей теории социализации,
присутствуя, конечно, в новых формах, даже в самых последних
исследованиях проблем высшего образования.
Интернализация есть свойство структуры личности как системы.
Аналогичное явление для социальных систем я назвал институционализацией,
особенно выделяя формирование социальных взаимоотношений
через приобщение к нормативным компонентам культуры,
которые уже прямо становятся структурными частями исходной социальной
системы. Возможно, самым выдающимся теоретиком такого
подхода был Вебер, особенно в своей сравнительной социологии
религии, но Дюркгейм тоже немало сделал в этом отношении. Более
того, обе эти концепции можно было понять только при условии, что
первичные подсистемы общей системы действия будут восприниматься
не только как взаимозависимые, но и как взаимопроникающие. Тем
самым определенные компоненты культурной системы одновременно
становились компонентами социальной и личностной систем. Эта
весьма важная концепция взаимопроникновения в свою очередь сильно
зависела от понимания рассматриваемых подсистем как аналитических
абстракций. При таком взгляде социальная система (например,
общество) есть не конкретная сущность, но способ установления определенных
отношений среди множества компонентов "действия",
которые при этом становятся более четко различимыми по сравнению
с необозримым разнообразием конкретной реальности.
Мой интерес к "нерациональному" определенно усиливался некоторыми
обстоятельствами тех времен. Тогда мне казались важными
дискуссии о немецком характере, в связи с чем впервые стал заметной
для меня фигурой Эрик Эриксон [26]. Свою лепту внесли и события
семейной жизни, включая преждевременную смерть (1940 г.) моего
брата-медика, а также старение и последующие смерти моих родителей
(1943 и 1944 гг.).
Видимо, в этой совокупности обстоятельств надо искать главное
объяснение самой большой заминки в моей карьере: отказа от наме
...Закладка в соц.сетях
