Жанр: Философия
Гении философии нового времени
...ы отношение к вещи, которой может, но не
обязательно, оказаться также и человек ".
Невозможно оспаривать, конечно, что мы можем
любить или ненавидеть также и вещи, но любовь
или ненависть между людьми имеют совершенно
иное эмоциональное качество и иную логическую
структуру, чем отношение к вещам, являющимся
причинами удовольствия или неудовольствия,- и
это феноменологически очевидно. В отношениях
любви или ненависти между людьми речь идет
явным образом о восприятии некоей моральной ценности
или о достоинстве другого, а также своего
собственного лица, а кроме того, о диалектике самостоятельности
и зависимости, о чем нам известно,
самое позднее, со времен Гегеля, Шелера и Сартра.
При всей своей любви к деталям и проницательности
анализа аффектов, обсуждение Спинозой интерсубъективных
отношений по большей части грешит значительными
недостатками (местами прямо-таки забавными:
вспомним, например, анализ ревности ").
Бросается в глаза то, что Спиноза нигде не
объясняет нам, как возможна межчеловеческая коммуникация,
ибо, поскольку каузальные отношения
между res cogitans и res extensa невозможны, идеи
различных субъектов должны непосредственно, без
окольных путей через res extensa, причинно определять
друг друга. Но как конкретно это осуществляется?
Отсутствие теории интерсубьективности не единственный
недостаток этики Спинозы - недостаток,
который не был удовлетворительно восполнен каким-либо
другим представителем метафизики нового
времени. Более принципиальным для них и потому
более насущным был вопрос о соотношении бытия
и долженствования, которое совсем иначе, чем Спиноза,
.определяет уже Лейбниц, но только Кант
начинает рассматривать его с таким глубоким пониманием
проблемы, которое означает решающий
поворот в истории философии.
Лекция третья
ЭТИКА И НАУКА
В ФИЛОСОФСКОЙ СИСТЕМЕ КАНТА
В развитии метафизики нового времени решающий
и исключительно важный рубеж преодолен
Иммануилом Кантом. Как теоретическая, так и
практическая философия (и в меньшей степени эстетика)
преобразованы им таким образом, что это
изменило представление о философии. И если даже
относительно содержания большинства его сочинений
возникают какие-то сомнения, то форма философствования
изменилась после Канта - радикально
и бесспорно - настолько, что даже мыслитель
ранга Декарта кажется в сравнении с Кантом
просто архаичным. Даже в отношении тех более
поздних философов, которые игнорировали специфически
кантовскую постановку проблем - и в этом
смысле не достигли его уровня - знатокам Канта,
бывает трудно, несмотря на все их действительные
прозрения и достижения, не испытывать известного
чувства превосходства. Тот, кто глубоко проник в
философию Канта, вряд ли избежит того, чтобы
при чтении, скажем, Шопенгауэра, Киркегора, Маркса
или Ницше не увидеть некоторый философский
регресс. (Несправедливо было бы, разумеется, отказывать
им на этом основании в существенных
достижениях.)
В чем же эпохальная заслуга Канта? Сам Кант
видел ее в обосновании трансцендентальной философии.
Но что такое трансцендентальная философия?
Для каждого, кто хочет развить адекватную
эпохе метафизику, чрезвычайно важно отличать
основную идею трансцендентальной философии от
той конкретной ее версии, которую разработал Кант.
Ибо в то время, как с основной идеей трансцендентальной
философии действительно связана научность,
т. е. рациональная интерсубъективная непреложность
философии, трансцендентальный идеализм
Канта наряду с прочим означает, что сделан
второй, после декартова превращения природы в
res extensa, шаг в сторону полного подчинения
природы господству человека (третий шаг, как в
дальнейшем теоретическом обосновании трансцендентальной
идеи, так и в понятийном уничтожении
природы, сделает Фихте).
В чем же заключается основная идея трансцендентальной
философии? Первое, еще недостаточно
артикулированное определение указывает на философию,
рефлектирующую относительно условий возможности
знаний - своих или чужих. Вместо того,
чтобы непосредственно обращаться к предметам,
трансцендентальный философ спрашивает: что позволяет
мне создавать об этих предметах теорию,
которая есть не просто выражение субъективного
мнения, но претендует на всеобщую значимость?
Итак, трансцендентальный философ еще до познания
предметов анализирует способность разума
выдвигать претензии на значимость, иначе говоря,
он подвергает разум всеобъемлющей критике. Эта
форма философии действительно стремится к нахождению
третьего пути между догматизмом и скептицизмом,
ибо она не выдвигает необоснованных
заверений, но и не удовлетворяется самопротиворечивым
утверждением о том, что истинное познание
недостижимо. В более поздней версии, развитой
Фихте, трансцендентальная философия является
скорее даже условием возможности всякого претендующего
на значимость сомнения.
Вследствие этого трансцендентальная философия
есть систематизация главного открытия Декарта;
оно было отдельным моментом и, впрочем, не было
опосредовано другими метафизическими убеждениями;
трансцендентально-философское обоснование
по возможности всех метафизических принципов -
это заслуга Канта.
Во-вторых, новизна Канта по сравнению с Декартом
состоит в том, что он применяет трансцендентальные
рассуждения не только к теоретическим,
но и к практическим установкам. Этого второго
момента требовала от Канта не только заповедь
внутренней последовательности - он существенно
связан с феноменом Просвещения. Ибо Просвещение
как социальное и культурное течение означает для
практической философии совсем не то, что наука
нового времени и ее критика средневекового аристотелизма
для теоретической философии. В обоих
случаях парадигма ориентации человека в мире
подвергалась методической критике, которая отчасти
разрушала эту парадигму, отчасти создавала повышенную
потребность в легитимации, которой должна
была воздать должное философия.
Примечательно, что оба великих просветительских
движения в мировой истории, а именно софистика
в V в. до н.э. и европейское Просвещение
в XVIII в. н. э., следовали за теоретическими революциями,
приведшими в античности, а затем и
в новое время к возникновению науки. Очевидно,
для того чтобы критически анализировать свои нравственные
чувства, требуется не большая способность
к абстракции, чем для того, чтобы критиковать
старую картину мира. Вероятно, культура должна
обрести большую интеллектуальную уверенность в
себе, чтобы рискнуть обратить силу рефлексии также
против прежних институтов нравственности.
При всех сходствах между греческой софистикой
и Просвещением нового времени, с одной стороны,
и Сократом и Кантом - с другой, фундаментальное
различие между этими просвещенческими движениями
состоит в том, что они осуществляются на
фоне различных понятий науки. Величие же Канта
в том, что его попытки обосновать как науку нового
времени, так и мораль совершенно своеобразно связаны
друг с другом в теоретической философии.
Теоретическую философию Канта так же мало
можно понять без его практической философии, как
и последнюю без первой. Если единство и завершенность
суть необходимые критерии подлинно великой
философии, то философия Канта может претендовать
на величие наравне с философией лишь
очень немногих мыслителей, поскольку теоретическая
и практическая философия основываются на
одной и той же идее.
В то время как, скажем, логический позитивизм
посвятил себя исключительно обоснованию науки;
в то время как, напротив, о заслугах М. Шелера
можно говорить лишь в отношении к этике, Кант
был одним из тех философов, кто разработал теорию
разума в целом, охватившую как теоретическую,
так и практическую сферы рациональности, не стерев
при этом различий между ними (как это, повидимому,
сделал Спиноза). Это - реальное достижение
Канта, тем более что он был твердо убежден
в том, что детерминизм современной науки, обоснование
которого он считал одной из главных своих
задач, несовместим со статусом нравственного закона;
и ни в чем так не проявилась его гениальность,
как в том, что Кант нашел один-единственный
критерий, который, казалось бы, в той же мере
обеспечивает обоснование науки, в какой открывает
индетерминизм нравственного поведения.
В чем же проявляется сходство теоретической и
практической философии, а также эстетики, которую,
впрочем, я вынужден здесь проигнорировать?
Обе дисциплины должны, согласно Канту, обосновывать
синтетические суждения априори,- в этом
состоит настоящее открытие Канта, придающее всей
предшествующей метафизике характер чего-то предварительного.
Разумеется, открытие Канта было бы
немыслимо без Юма, и хотя Юм не единственный
скептик, расчистивший своей критикой место для
более высокой формы философии, но можно было
бы только пожелать, чтобы хоть некоторые из сегодняшних
скептиков могли иметь право на подобные
претензии.
Юм доказал, во-первых, что суждения долженствования
не могут быть выведены из суждений
существования ',- а из этого непосредственно следует,
что этические положения не могут быть эмпирическими,
а значит, апостериорными. Столь же
ясно, что этические положения не являются аналитическими
по своей природе: в чем противоречие
в предложении типа: "Убей столько людей, сколько
сможешь, и чтобы тебя не поймали"? Из этого
следует, что нормативные высказывания суть синтетические
суждения априори - этого вывода мы
не избежим, даже если признаем, что обоснование
такого рода положений чрезвычайно трудная вещь.
Все же Кант не только полагает, что нормативные
положения (этики и эстетики) суть синтетические
суждения априори,- он даже убежден в том, что
описательное естествознание и математика без синтетических
положений априори лишились бы своих
претензий на значимость в качестве наук. Что касается
естественных наук, то Кант, конечно, не
думал, будто все выводы развитого в то время
естествознания необходимо истинны, но, даже если
Кант и недооценивал историчность ньютоновской
механики, он полагал, что ядро современной ему
физики действительно имеет абсолютную ценность.
К этому ядру, по его мнению, относится принцип
причинности. Но почему этот принцип является
синтетическим положением априори? Очевидно, его
нельзя отнести к аналитическим суждениям - ведь
нет никакого противоречия в допущении возможности
беспричинных изменений. Второе важное прозрение
Юма - его критика индукции - указывает
к тому же на то, что наша вера в то, что этот
принцип будет действовать завтра, да и всегда, так
же, как сегодня, не может быть основана на опыте.
Ибо опыт в лучшем случае может научить нас
тому, как происходило до сих пор, но из этого
логически не следует, чтобы в будущем не могло
возникнуть каких-то не обусловленных прошлыми
причинами изменений. Итак, принцип причинности
в его всеобщей формулировке должен быть синтетическим
суждением априори.
Чтобы не возникало никаких ложных толкований,
надо сразу же сказать: Кант не исключает, а
как раз утверждает, что генетически всякое познание
привязано к опыту. Но из этого не следует, чтобы
в теоретическом плане всякое познание можно было
свести к опыту,- в этом строгом различении генетического
и теоретико-зн^чимостного измерения заключается
одно из важнейших нововведений Канта
по сравнению с представителями метафизики раннего
этапа нового времени. Это новшество станет
более очевидным, если мы задумаемся, скажем, о
значении врожденных идей у Декарта. Для Декарта
врожденные идеи по своему значению выделяются
из тех, которые привнесены извне или которые
создал я сам ("Размышления" III, 13) ^ "априори"
же Канта, напротив, не имеет с "врожденным"
ничего общего. Ибо "врожденное" есть генетическое,
а значит, эмпирическое понятие, характеризующее
такие единичные психические феномены, как, например,
представления; "априори" же касается значимостной
оценки суждений. Врожденные знания
могут быть и истинными и ложными; теория же
синтетических положений априори Канта нацелена
на обоснование необходимо истинных синтетических
положений априори.
Еще раз зададимся вопросом: можно ли дать
такое обоснование? Трансцендентальный замысел
Канта отличается от проекта Фихте или от трансцендентальной
прагматики тем, что он исходит из
вполне определенных фактов и пытается реконструировать
условия их возможности. Кант предполагает,
что и науке, и морали, и эстетике присуща
аподиктическая претензия на истину, и спрашивает
себя, что оправдывает такую претензию. Более основополагающего
вопроса - приемлемы ли на самом
деле выдвигаемые наукой, моралью и эстетикой
претензии на значимость - Кант никогда не ставит;
он исследует лишь то, что является условием возможности
этих претензий, а не то, легитимны ли
они. В этом существенная слабость кантовского обоснования,
которая, возможно (если нет предельного
обоснования), и неизбежна, но которая, во всяком
случае, открывает путь различным формам релятивизма
и скептицизма. Можно оспаривать тот факт,
что наука основывается на синтетических суждениях
априори, как то и делал логический позитивизм,
даже если позитивизм не отдает себе отчета в том,
что подобное отрицание имеет негативные последствия
для понятия науки, но как бы мало радости
ни приносили эти последствия - к внутреннему противоречию
они не ведут, а потому в иррефлексивной
трансцендентальной философии Канта зияет пробел.
Подход Канта я называю "иррефлексивным" потому,
что в "Критике чистого разума" обосновывающее
и обосновываемое не совпадают - дело в том, что
Кант хочет легитимировать науку нового времени,
а не философскую рефлексию науки, чьи претензии
на значимость не только предполагаются, но и остаются
неисследованными. Под "рефлексивной" же
трансцендентальной философией я понимаю, напротив,
философию, исследующую не условия возможности
чего-то другого - например, науки и морали,-
а себя самой. С теоретико-обосновательным
преимуществом такого подхода мы познакомимся в
следующий раз при рассмотрении наукоучения
И. Г. фихте.
"Критика чистого разума" ' Канта содержит известную
двойственность, поскольку ее можно прочесть
и как теорию науки (даже как теорию ныотоновой
физики), и как всеобщую теорию опыта.
Само собой понятно, что вторая интерпретация в
философском плане более интересна и плодотворна,
ибо даже несмотря на то, что в первой "Критике"
речь идет об условиях возможности всякого единичного
опыта, претензии ее на значимость более
всеобщи, чем если бы речь в ней шла об условиях
возможности какой-либо одной исторически сформировавшейся
формы отношения к миру, а именно
научного отношения к миру (или даже одной парадигмы
этою научного отношения к миру). Впрочем,
Кант, кажется, в самом деле полагал, что
человеческий опыт более или менее вынужденно
сводится к интерпретации мира в категориях новой
физики, и попытки Гуссерля или Хайдеггера релятивизировать
научный подход к миру до особой
поздней формы были совершенно несвойственны
Канту.
Донаучный опыт так же мало интересует Канта,
как и посленьютоновская наука, которая смогла
перевернуть до основания главные принципы классической
механики.
Как возникают синтетические положения априори
чистого естествознания, а также математики,
на которой основывается наука нового времени?
Сущность кантовой философии проясняется тем обстоятельством,
что, как можно заметить, членение
"Критик" по большей части дихотомично, несмотря
на то что Кантом были написаны три "Критики" *',
в последней совершается величественная по замыслу
попытка если не преодолеть, то все же смягчить
дуализм предшествующих "Критик". Все три "Критики"
с самого начала подразделяются на трансцендентальное
учение об элементах и трансцендентальное
учение о методе. Первая часть, далее, всегда
состоит из конструктивной части, аналитики, и раздела,
в котором речь идет о разрешении противоречий,
свойственных соответствующей дисциплине,
т. е. из диалектики. Впрочем, первая "Критика"
отличается от других тем, что разделенной на аналитику
и диалектику трансцендентальной логике
предпосылается особая часть - трансцендентальная
эстетика. Очень важно понять, что, несмотря на
такое различение, по-настоящему важный рубеж в
первой "Критике" проходит через трансцендентальную
логику: эстетика и аналитика содержат позитивное
обоснование кантовой трансцендентальной
философии, диалектика же большей частью посвящена
разрушению традиционной рационалистической
метафизики.
О чем идет речь в трансцендентальной эстетике?
Кант развивает здесь свое учение о пространстве
и времени как чистых формах созерцания, которым
соответствуют внешнее и внутреннее чувство. Но
великим открытием Канта, выходящим за рамки
ранней метафизики нового времени о res cogitans,
следует считать корреляцию внутреннего чувства,
благодаря которому мы постигаем нашу душевную
жизнь и временность. В пределах парадигмы нового
времени остается, впрочем, тот факт, что Кант не
имеет теории опыта другого субъекта, поскольку
знание о нем, очевидно, не возникает с помощью
только внешнего или только внутреннего чувства.
Трансцендентальная эстетика стремится к обсуждению
не только границ человеческого опыта -
она включает в себя также кантову философию
математики, которая является, несомненно,. одной
из наиболее устаревших частей его системы. Такая
негативная оценка основывается на двух обстоятельствах.
Во-первых, деление математики на арифметику
и геометрию с точки зрения сегодняшнего
состояния математики выглядит чрезвычайно беспомощным;
кроме того, хотя сведение геометрии к
пространственным характеристикам и выглядит достаточно
убедительным, вряд ли убедительным является
подведение арифметики под категорию времени.
В нашем веке, впрочем, интуиционизм Брауэра
попытался обосновать именно время в качестве
единственной, лежащей в основе математики формы
созерцания. Во-вторых, существуют серьезные сомнения
относительно кантовского определения математического
познания как синтетически априорного
знания.
Хотя взгляды Канта по данному вопросу более
прогрессивны по сравнению, например, со взглядами
Лейбница, поскольку нельзя не признать, что по
крайней мере большая часть математических положений
не аналитична по своей природе, все же
программа логицизма, несомненно, нереализуема,
скажем, в геометрии. Из этого не следует, однако,
что математика нуждается в чистом созерцании,
гарантирующем связь субъекта и предиката в ее
синтетических положениях априори.
Для формалиста математика есть учение об отношениях
типа "если-то": если имеют смысл определенные
аксиомы, то из них следуют вполне определенные
теоремы; и даже тогда, когда теоремы
синтетичны по природе, импликация от аксиом к
теоремам все же аналитична. Конечно, из того, что
математик говорит не об истине аксиом или теорем,
а об истинности импликаций между аксиомами и
теоремами, вытекает тот факт, что возможны различные
системы аксиом,' и в самом деле, уже в
начале XIX в. в неэвклидовых геометриях были
сделаны соответствующие выводы.
Философская математика Канта несовместима с
этими изменениями, даже если я не рискну исключить
возможность такого обобщения кантовского
понятия созерцания, чтобы оно могло охватить и
современную математику; но до сих пор это еще
не было осуществлено. Остается также сомнительным,
является ли понятие созерцания действительно
значимой предпосылкой математической деятельности.
Столь же обусловленным эпохой кажется на первый
взгляд и учение Канта о синтетических априорных
суждениях чистого естествознания. Хотя бесспорно
то, что масса данной материи должна
быть упорядочена в рамках категорий, для того
чтобы возникло познание, все же из этого вовсе не
следует существование необходимо истинной системы
категорий. Теория науки нашего столетия (я
имею в виду в особенности К. Поппера) исходит
скорее из гипотетических положений априори: хотя
она и признает, что мы не могли бы иметь опытного
знания о мире без категориальных гипотез, которые
не индуцированы из опыта, но вовсе не считает
это априори необходимо истинным. В самом деле,
специальная и общая теория относительности, а
равно и квантовая механика в XX в., показала,
что многие представления о пространстве, времени,
а возможно, и причинности, которые долгое время
считались априори истинными, вовсе не таковы,
что понятия о них должны корректироваться прогрессом
наук. Тот факт, что Кант считал ньютонову
механику окончательной концепцией (что явствует
в особенности из "Метафизических начал естествознания"
'), является значительным недостатком его
теоретической философии. И все же я думаю, что
Кант подметил нечто весьма правильное: наука как
таковая и даже всякий единый опыт о мире нуждаются
в синтетических положениях априори, которые
в действительности более всеобщи, чем те,
которые считал истинными Кант, но которые, однако,
должны быть синтетическими положениями
априори в более сильном, а не гипотетическом смысле
слова.
Несомненно, мы никогда не можем быть уверенными
в окончательной истинности определенной
научной теории, т. е. в том, не будет ли она
заменена другими; и все же без элементарного синтетического
положения априори типа "существуют
неизменные законы природы" невозможна никакая,
самая пробабилистская индукция, а тем самым и
никакая идея науки, а также никакое претендующее
на рациональность регулирование нашего поведения.
Представим себе, что человек, находящийся на
десятом этаже многоэтажного дома, стоит перед
альтернативой: поехать вниз на лифте или выпрыгнуть
из окна, чтобы живым и здоровым достичь
земли. Мы уже видели, что ни формальная логика,
ни опыт не предоставляют ему надежного аргумента
для предпочтения первой альтернативы как более
рациональной; и все же мы глубочайшим образом
убеждены в том, что именно она истинна. Но почему?
Фальсификационизм К. Поппера, хотя и отвергает
возможность индукции, все же придерживается
мнения о рациональности решений относительно
будущего; даже если бы мы не были уверены
в том, что теория Т, (скажем, теория гравитации
Ньютона или Эйнштейна) истинна, то все равно
теория Ту согласно которой прыжок из окна многоэтажного
дома не имеет негативные последствия
для нашего здоровья, фальсифицирована прежним
опытом.
Но что сказать о теории Т" допускающей, что
именно в течение времени t,, когда мы соберемся
выпрыгнуть, произойдет изменение законов природы
в таком направлении, что до этого момента действовала
теория Т(, а затем начинает действовать
теория Т^? Очевидно, что теория Т, не фальсифицирована
до t,, она не является и логически непоследовательной,
а потому фальсифиционизм Поппера
вовсе не разрешает нашей дилеммы. Чтобы она
разрешилась, потребовалось бы предположение, которое
исключало бы изменение в системе законов
природы также и на будущее, положение же о том,
что законы природы не изменяются; очевидно, нельзя
индуцировать без логического круга из предшествующего
опыта; столь же мало его можно обосновать
и формальнологически. Короче: это и есть
синтетическое суждение априори, которое, действительно,
может быть условием возможности рационального
опыта о мире. Кроме этого, из того факта,
что механика Ньютона не является окончательной
и необходимо истинной теорией, вовсе не следует,
что такой теории не может быть: априори не исключено,
что, скажем, теория относительности может
быть сведена к нескольким недоказуемым далее
принципам; как раз такое значение, какое имеют
в ее рамках мысленные эксперименты, способствует
данному предположению. Но, как бы там ни было,
Кант, кажется, прав по меньшей мере в том, что
в основании естествознания нового времени лежат
сколь угодно общие синтетические положения априори;
несмотря на все недостатки в деталях, постижение
этого обеспечивает теории Канта принципиальное
превосходство над всеми другими теориями
науки XX в.
Каким же образом в рамках своей трансцендентальной
логики Кант выводит конкретные синтетические
суждения априори? Ситуация разрешается
так: ту роль, которую играло чистое созерцание в
трансцендентальной эстетике, играет в логике принцип
условия возможности опыта, это то третье, что
позволяет связывать субъект и предикат. Единый
опыт о мире, согласно Канту, возможен лишь в
том случае, если существуют определенные категории
и соответствующие им основоположения чистого
рассудка. В этом и состоит своеобразное "срединное"
положение Канта между эмпиризмом и
рационализмом: в отличие от эмпириков Кант полагает,
что должны существовать синтетические положения
априори, но в отличие от рационалистов
он признает лишь такие синтетические положения
априори, которые являются условием возможности
опыта.
Надо заметить, что Кант нигде не доказывает,
да в рамках своей иррефлексивной трансцендентальной
философии и не способен доказать, метатрансцендентальное
положение о том, что только
с помощью чистого созерцания или условия возможности
опыта можно обосновать синтетические
положения априори.
Столь же "беззащитна" и кантова система категорий.
Категории получаются путем абстрагирования
от форм суждения современной Канту логики,
над категориями же высятся основоположения чистого
рассудка. Для внутренней структуры кантова
подхода очень важно различение им чистых и схематизированных
категорий. Схематизированные категории
- это категории, прошедшие через время,-
только они и могут упорядочивать опыт. Если кантову
дистинкцию категорий сравнить с более поздними
категориальными системами немецкого идеализма,
в особенности с "Наукой логики" Гегеля,
то можно выявить и преимущество и недостаток
Канта: с одной стороны. Кант, конечно, прав, утвеождая,
что между основанием и причиной имеется
существенное различие; кажется поэтому, что Гегель
произвольно вводит в теорию абсолюта (понимаемого
как внепространственный и вневременный) такую
категорию, как причинность. Но, с другой
стороны, гегелевская ^озиция, по-моему, означает
прогресс, поскольку в принципе возможно применять
категории непосредственных и вневременных сущкостей,
хотя бы при этом речь не шла о подлинном
познании.
Конечно, здесь речь не идет об анализе строго
определенных аргументов Канта, с по
...Поділитися у соцмережах
