Жанр: Электронное издание
tom2
...рки смягчения, выздоровления -
почти тотчас же начинаем мы обороняться от засилья нашей
спеси: мы именуем себя в ней глупыми и тщеславными - словно
бы нам довелось пережить нечто, что было уникальным! Мы
унижаем без малейшей благодарности всесильную гордость, с
помощью которой нам только и удавалось сносить боль, и зап
альчиво требуем противоядия от гордости: нам хочется отчужденности
и обезличенности, после того как боль слишком
насильственным и продолжительным образом вколачивала нас
в личное. "Долой, долой эту гордость! - восклицаем мы. -
Она была болезнью и к тому же судорогой!" Мы снова смотрим
на людей более требовательным взором: с щемящей душу улыбкой
вспоминаем мы, что знаем теперь о них кое-что по-новому
и иначе, чем прежде; что упала некая завеса, - но это так
услаждает нас: снова видеть приглушенные огоньки жизни и
выходить из ужасающей трезвой ясности, в которой мы, будучи
страдальцами, видели и проницали взором вещи. Мы не
гневаемся, если снова начинают разыгрываться фокусы здоровья,
- мы всматриваемся во все, точно преображенные,
кротко и все еще устало. В этом состоянии нельзя без слез
слушать музыку.
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844-1900 гг.)
Я не хочу повторения жизни. Как вынес я ее? Трудясь. Что
дает мне выдержать ее вид? Взгляд на сверхчеловека, утверг
ждающего жизнь. Я и сам пытался утверждать ее - ах!
Мне боязно среди людей; меня мучила жажда среди людей, и
ничто не утоляло меня. Тогда ушел я в одиночество и сотворил
сверхчеловека. И, сотворив его, я разгладил ему великую за-
весу становления и дал полдню светиться вокруг него.
Новая мысль восхищает меня, я все больше отучаюсь от ощу-
щения, что она исходит от меня или от кого-то другого. Как
глупо - быть здесь ревнивым! И все-таки какая ужасная исто-
рия помрачения истинного у этой ревности!
"Не укради!" - Но где прекращается собственность? Мысль,
импульс, точка зрения, выражение образа, вид здания, челове-
ка - разве все это не собственность? А мы непрерывно обкра-
дываем все. Мы уворовываем в себя все вещи и все солнца -
все существующее, все некогда случившееся продолжаем мы
лелеять для самих себя. Мы не думаем при этом о других;
каждый отдельный индивид заботится о том, что он может
урвать для самого себя.
Честность в отношении собственности вынуждает нас сказать,
что и сами мы целиком наворованы и что ощущения наши
слишком притуплены и грубы по этой части. Человеку свойст-
венна ложная гордость в отношении материала и красок, но он
может написать новую картину, к восторгу знатоков, - тем
самым он снова заглаживает свое посягание на имущества
мира. - Понимать наше существование так, что мы должны
свершить для него нечто, - понимать его не как вину, а как
аванс и задолженность! - Мы питаемся всем; справедливость
требует, чтобы мы возвращали нечто на пропитание всем.
Чистое и чистая совесть. Вы полагаете, все чистое во все
времена имело чистую совесть? - Наука - стало быть, не-
пременно нечто очень чистое - вступила в мир без таковой и
начисто лишенная всякого пафоса, скорее, украдкой, околь-
ными путями, шествуя, точно некая преступница, с покрытой
или принаряженной головой и всегда, по меньшей мере, с
настроением контрабандистки. Чистой совести предшеству-
ет в качестве предварительной ступени - не противополож-
ности - дурная совесть: ибо все чистое было однажды но-
вым, следовательно, необычным, противящимся нравам,
безнравственными подтачивало сердце счастливого откры-
вателя, как червь.
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844-1900 гг.)
Весь этот мир, сотворенный нами, о, как мы его лю6или\ Все
чувства, испытываемые поэтами к их собственному творе-
нию, - ничто по сравнению с неисчислимыми излияниями сча-
стья, которое охватывало людей в незапамятные времена, ко-
гда они о/як^ьгвалм природу.
Человечность. Мы не считаем животных моральными сущест-
вами. Но думаете ли вы, что животные считают нас моральны-
ми существами? - Умей животное говорить, оно сказало бы:
"Человечность - это предрассудок, которым, по крайней ме-
ре, не страдаем мы, животные".
Поскольку нынче больше, чем когда-либо, значимы индивиду-
альные масштабы, то и несправедливости стало больше, чем
когда-либо. Историческое чувство - моральное противодей-
ствие. Причинение зла суждениями нынче величайшее из су-
ществующих еще зверств. Всеобщей морали уже не существу-
ет; по меньшей мере, она становится все слабее, как и вера в
нее среди мыслителей.
Нет недостатка в людях, живущих без морали, так как они боль-
ше не нуждаются в ней (подобно тем, кто живет без врача, ле-
карств, мучительных процедур, так как они здоровы и обладают
соответствующими привычками). Жить морально сознательно -
предполагает сплошную ошибочность вкупе с ее гневом и по-
следствиями, и это значит: мы не нашли еще условий нашего
существования и все еще ищем их. Для индивида, поскольку он не
принадлежит к категории мыслителей, мораль представляет ог-
раниченный интерес: покуда у него нехорошо, нестабильно на
душе, он размышляет над причинами и ищет моральных причин,
так как прочие ему, малообразованному, неизвестны. Втиснуть
ошибки своего телосложения, своего характера в моральность,
взвалить на себявину за свою болезнь - это морально.
Мораль есть занятие тех, кто не в состоянии отделаться от нее:
оттого она принадлежит в их случае к "условиям существова-
ния". Условий существования нельзя опровергнуть: их можно
только - не иметь.
Как только мы намере.ваемся определить цель человека, мы
оговариваем само понятие человека. Но существуют лишь ин-
дивиды; из известных до сих пор можно лишь таким путем
извлечь понятие, что при этом отдирается индивидуальное, ~~
стало быть, установить цель человека значило бы: задержать
индивидов в их индивидуальном становлении и велеть им'--
стать общими. Не надлежало ли, напротив, каждому индивиду^
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844-1900 IT.)
благодаря своим индивидуальнейшим признакам, стать попыт-
кой достижения более высокого вида, чем человек^. Моей мора-
лью было бы: все больше лишать человека его общего харак-
тера и специализировать его, делать его на одну степень
непонятнее для других (и тем самым делать его предметом пе-
реживаний, удивления, поучения для них).
Поскольку еще приходится действовать, стало быть, посколь-
ку ещеповелевается, синтез (снятие морального человека) ос-
тается неосуществленным. Не иначе могут порывы повеле-
вающего разума прорваться сквозь цель, как наслаждаясь
собою в деяниях. Сама воля должна быть преодолена - чув-
ство свободы творится уже не из противоположности принуж-
дения! Становиться природой'.
Мирская справедливость. Можно перевернуть мирскую спра-
ведливость вверх дном - с помощью учения о полной безот-
ветственности и безвинности каждого; и попытка в этом на-
правлении была уже сделана как раз на почве противополож-
ного учения о полной ответственности и виновности каждого.
То был основатель христианства, кому хотелось упразднить
мирскую справедливость и устранить из мира суд и кару. Ибо
он понимал всякую вину как "грех", т. е. как преступление
перед Богом, а не как преступление перед миром; с другой
стороны, он считал каждого человека по последней мерке и
почти во всяком отношении грешником. Но виновные не долж-
ны быть судьями себе подобных: так решила его справедли-
вость. Все судьи, представляющие мирскую справедливость,
были, таким образом, в его глазах столь же виновными, как и
осужденные ими, а выражение невинности в их лицах казалось
ему верхом ханжества и фарисейства. Кроме того, он смотрел
на мотивы поступков, а не на следствия, и считал достаточно
дальновидной одну-единственную оценку мотивов: самого се-
бя (или, как он выражался: Бога).
До сих пор существовали прославители человека и очернители
его, те и другие, однако, сморальнойточки зрения. Ларошфу-
ко и христиане находили человека безобразным: но это есть
моральное суждение, а другого попросту не знали. Мы причис-
ляем его к природе, которая ни зла, ни добра, и находим его не
всегда безобразным там, где к нему чувствовали отвращение
те моралисты, и не всегда прекрасным там, где они его про-
славляли. Что есть здесь прекрасное и безобразное? Нечто
усложненно-целесообразное, что сбивает с пути и обводит
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844-1900 гг.)
вокруг пальца наш рассудок, при всем том какое-то фокусни-
чество; дальше - способность выражения и сила самого вы-
ражения. Большая кривая его планов и идеалов. Его история.
Его манера опьянять себя. Это животное - сущая учеба без
конца. В природе нет грязного пятна, лишь мы наложили его на
нее. Слишком поверхностно трактовали мы эту "грязь". Нуж-
ны глаза нидерландцев, чтобы и здесь открыть красоту.
Стремление отличиться. Стремление отличиться всегда наце-
лено на ближнего и ищет узнать, каково у него в душе, - но
сочувствие и осведомленность, необходимые для удовлетво-
рения этого влечения, крайне далеки от того, чтобы быть без-
обидными, сострадательными или благосклонными. Мы хо-
тим, напротив, ощутить или догадаться, как именно ближний
сносит нас во внешнем или внутреннем плане: каким образом
он теряет власть над собою и поддается впечатлению, которое
производит на него наша рука или просто наш взгляд; и даже в
том случае, когда стремящийся отличиться производит и хотел
произвести радостное, окрыляющее или просветляющее впе-
чатление, он все-таки наслаждается этим успехом не в той
мере, в какой он порадовал, окрылил, развеселил ближнего, а
в какой он запечатлел себя в чужой душе, изменил ее формы и
, возобладал ею по собственному усмотрению. Стремление от-
личиться есть стремление возобладать ближним, все равно -
косвенным путем и только в чувствах или даже в грезах. Суще-
ствует целая градация этого тайно взыскуемого возоблада-
ния, и ее полный перечень почти совпал бы с историей культу-
ры, от первых карикатурных еще ростков варварства до
гримасы переутонченности и болезненной идеальности. Стрем-
ление отличиться причиняет ближнему - чтобы огласить лишь
некоторые ступени этой затяжной лестницы - муки, потом уда-
ры, потом ужас, потом полное страха удивление, потом изум-
ление, потом зависть, потом восторг, потом окрыленность, по-
том радость, потом веселость, потом смех, потом высмеяние,
потом издевка, потом надругательство, потом удары без раз-
бора, потом истязание: здесь, на самом конце лестницы, сто-
ит аскет и мученик; он испытывает высочайшее наслажде-
ние от того, что сам несет как следствие своего влечения
отличиться то именно, что его отражение, варвар, причиня-
ет другому на начальных ступенях лестницы, желая отли-
читься от него и перед ним. Триумф аскета над самим со-
бою. его обращенный при этом вовнутрь взор, который видит
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844 -1900 IT.)
человека расщепленным на страдальца и соглядатая и впредь
всматривается только во внешний мир, словно для того, чтобы
собирать в нем хворост для собственного костра, эта послед-
няя трагедия стремления отличиться с одним лишь действую-
щим лицом, обугливающимся в самом себе, - вот достойный
финал, загаданный самим началом: оба раза неизречимое сча-
стье при виде пыток'. В самом деле, должно быть, нигде на
земле не было большего счастья, помысленного как полно-
кровное чувство власти, чем в душах суеверных аскетов. Бра-
мины выражают это в истории короля Вишвамитры, который
тысячелетними тщаниями в покаянии выработал такую силу,
что вознамерился воздвигнуть новое небо. Мне сдается, что во
всем этом роде внутренних переживаний мы представляем со-
бою нынче грубых новичков и бредущих на ощупь отгадчиков
загадок: четырьмя тысячелетиями раньше были лучше осве-
домлены об этих нечестивых утонченностях самонаслаждения.
Должно быть, и сотворение мира представлялось какому-то
индийскому мечтателю некой аскетической процедурой, осу-
ществленной Богом над самим собой! Должно быть, и сам Бог
хотел загнать себя в приведенную в движение природу как в
некий аппарат для пыток, дабы вдвойне ощутить при этом свое
блаженство и свою власть! И если допустить, что это был как
раз Бог любви: какое наслаждение для такого Бога - сотво-
рить страждущих людей, истинно по-божески и по-сверхче-
ловечески претерпевать неуемную муку при виде их и тирани-
зировать таким образом самого себя! И допустив даже, что
это был не только Бог любви, но и Бог святости и безгрехов-
ности: какие подозрения о горячечных бредах божественно-
го аскета должны шевелиться в душе, если он сотворяет
грехи и грешников и вечное осуждение и уготавливает под
небом своим и престолом чудовищное место вечной юдоли и
вечных стенаний! - Нельзя вполне исключить того, что и
души Павла, Данте, Кальвина и им подобных проникли
однажды в жуткие тайны подобного сладострастия власти;
и можно при виде этих душ задаться вопросом: да, действи-
тельно ли круг в стремлении отличиться в конце концов
замыкается на аскете? Нельзя ли было бы еще раз пробе-
жать этот круг с самого начала с твердым настроением ас-
кета и в то же время сострадающего Бога? Итак, причинять
другим боль, чтобы те,м самым причинять боль себе, чтобы
через это снова торжествовать над собой и своим состпаяаНИЦШЕ
ФРИДРИХ (1844-1900 гг.)
нием и блаженствовать от предельной власти! - Прошу про-
щения за несдержанность в осмыслении всего, что могло ока-
заться возможным в душевной несдержанности властолюби-
вой прихоти на земле!
Мораль добровольного страдания. Какое наслаждение оказыва-
ется в период войны наиболее сильным у людей, принадлежа-
щих к тем маленьким, постоянно подвергающимся опасности
общинам, где царит строжайшая нравственность? Стало быть, у
сильных, мстительных, враждебных, коварных, подозритель-
ных, готовых к самому страшному и очерствевших в лишениях
и нравственности душ? Наслаждение жестокостью '. и это столь
же верно, сколь верно и то, что в этих состояниях к добродетели
такой души причисляется также изобретательность и ненасыти-
мость по части жестокости. Община услаждается содеянными
жестокостями и стряхивает с себя на время угрюмость постоян-
ного страха и осторожности. Жестокость принадлежит к древ-
нейшему праздничному настроению человечества. Следователь-
но, и богов воображают себе услаждающимися и празднично
настроенными там, где их потчуют зрелищем жестокости, -
таким образом вкрадывается в мир представление о том, что
добровольное страдание, свободно поволенная мука есть нечто
вполне осмысленное и значимое. Постепенно обычай формиру-
ет в общине практику, сообразную этому представлению; отны-
не всякий избыток хорошего самочувствия возбуждает подозре-
ние, а все тяжело болезненные состояния - уверенность; говорят
- себе: боги, должно быть, взирают на нас немилостиво из-за сча-
стья и милостиво из-за нашего страдания - отнюдь не состра-
дательно! Ибо сострадание считается чем-то презренным и не-
достойным сильной, внушающей страх души, - но они взирают
на нас милостиво, поскольку развлекаются тем самым и "дела-
ются беспечными": ибо жестокий наслаждается сильнейшим зу-
дом чувства власти. Так, в понятие "самого нравственного че-
ловека" общины входит добродетель частого страдания,
лишения, сурового образа жизни, жестокого самоистязания -
повторим это снова и снова - не как средство дисциплины,
самообладания, взыскания индивидуального счастья, а как доб-
родетель, которая создает общине хорошую репутацию у злых
богов и точно фимиам некоей непрерывной примирительной
жертвы воскуривается им на алтаре. Все духовные водители
народов, которые были в состоянии оживить нечто в косном,
ужасном омуте их нравов, нуждались, кроме безумия, в доброНИЦШЕ
ФРИДРИХ (1844-1900 гг.)
вольной муке, дабы обрести веру, - чаще всего и прежде всего,
как правило, веру в самих себя! Чем больше ступал их дух по
новым стезям и, стало быть, мучился угрызениями совести и
страхами, чем жесточе бешенствовали они против собственной
плоти, собственных прихотей и собственного здоровья, - как
бы предлагая божеству, озлобленному, должно быть, из-за запу-
щенных и подавленных обычаев и новых целей, некий суррогат
удовольствия. И не вздумайте слишком быстро поверить в то,
что нынче мы полностью избавились от подобной логики чувст-
ва! Пусть наиболее героические души посовещ^ются с собою по
этому поводу! Каждый крохотный шаг на ниве свободного мыш-
ления, лично выпестованной жизни с давних пор завоевывался
духовными и телесными муками: не только продвижение впе-
ред, нет! прежде всего сама поступь, движение, изменение нуж-
дались в неисчислимых мучениках - в долгой веренице нащу-
пывающих пути и основополагающих тысячелетий, о которых,
разумеется, и не думают, разглагольствуя, как водится, о "ми-
ровой истории", этом смехотворном маленьком отрезке челове-
ческого существования; но даже и в этой так называемой миро-
вой истории, которая, в сущности, есть шум вокруг последних
новостей, не существует более значительной темы, чем древней-
шая трагедия мучеников, тщившихся сдвинуть с места боло-
то. Ничто не куплено более дорогой ценой, чем та малость
человеческого разума и чувства свободы, которая нынче со-
ставляет нашу гордость. Но именно эта гордость и лишает нас
почти возможности сопереживать чудовищный временной отре-
зок "нравственности нравов", которая предлежит мировой ис-
тории как действительная и решающая основная история, сфор-
мировавшая характер человечества', когда действительными
были - страдание как добродетель, жестокость как доброде-
тель, притворство как добродетель, месть как добродетель, от-
рицание разума как добродетель, напротив, хорошее самочув-
ствие как опасность, любознательность как опасность, радость
как опасность, сострадание как опасность, жалость со стороны
как оскорбление, труд как оскорбление, безумие как дар Бо-
жий, изменение как нечто безнравственное и чреватое погибе-
лью! - Вы думаете, все это изменилось и человечество должно
было сменить свой характер? О, вы, знатоки человеков, узнай-
те-ка получше самих себя!
Идея Фауста. Маленькая белошвейка поддается соблазну и
делается несчастной; злодей - великий ученый, имеющий за
И
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844- 1900 гг.)
плечами все четыре факультета. Может ли, однако, здесь обой-
тись без нечистого? Нет, конечно, нет! Без подмоги всамде-
лишнего черта великому ученому не удалось бы сие осущест-
вить. - Неужели этому и в самом деле суждено было стать
величайшей немецкой "трагической мыслью", как принято го-
ворить среди немцев? — Для Гете, однако, названная мысль
была еще и слишком страшна; его кроткое сердце не могло не
Поместить маленькую белошвейку, "добрую душу, лишь одна-
жды забывшуюся", после ее насильственной смерти в окруже-
нии святых; и даже великого ученого путем злой щутки, сыг-
ранной с чертом в решающий момент, доставил он в нужное
время на небо, его, "доброго малого" с "темным порывом", -
там, на небеси, любящие наново обретают друг друга. - Гете
сказал однажды, что для подлинно трагического природа бы-
ла еще слишком примирительной.
Намек моралистам. Наши музыканты сделали великое откры-
тие: в их искусстве возможно и безобразие, вызывающее инте-
рес'. Так, точно опьяненные, бросаются они в этот разверзшийся
океан безобразного, и никогда еще делать музыку не было столь
легким занятием. Лишь теперь приобрели общий темный фон, на
котором и крохотная полоска света прекрасной музыки получа-
ет блеск золота и изумруда; лишь теперь осмеливаются разъя-
рять и возмущать слушателя, держать его в постоянном напря-
жении, ч^обьг после, погружая его на мгновение в покой, давать
ему чувство блаженства, - от чего выигрывает только его оцен-
ка музыки. Открыли контраст: только теперь возможны - и
общедоступны - сильнейшие эффекты: никто не спрашивает
нынче о хорошей музыке. Но вам впору поторопиться! Каждому
искусству, которому удалось это открытие, отведен лишь ко-
роткий срок. - О, если бы у наших мыслителей были уши,
чтобы вслушаться в души наших музыкантов с помощью их
музыки! Сколь долго приходится ждать, пока снова обнаружит-
ся повод поймать с поличным искренних людей на месте престу-
пления и в полном неведении относительно содеянного! Ибо
нашим музыкантам недостает и малейшего чутья относительно
того, что они перелагают в музыку свою собственную историю,
историю обезображивания души. Некогда хороший музыкант
едва ли не ради своего искусства должен был стать хорошим
человеком. - А нынче!
Понятие нравственности нравов. Сравнительно с образом жиз-
ни, свойственным человечеству на протяжении тысячелетии,
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844-1900 i-г.)
мы, нынешние люди, живем в весьма безнравственное время:
сила нравов удивительно ослабла, а чувство нравственности
настолько истончилось и возвысилось, что в равной мере мо-
жет быть названо чем-то улетучивающимся. Оттого нам, запо-
здалым потомкам, все труднее вникать в происхождение мора-
ли; наше понимание, буде мы вопреки всему обретаем его,
прилипает к языку и не хочет оторваться от него: настолько
грубо оно звучит! Или - настолько оно кажется клеветниче-
ским наветом на нравственность! Так, к примеру, обстоит с
основным тезисом', нравственность есть не что иное (стало
быть, не больше'.), как послушание перед нравами, какого бы
рода они ни были; нравы же суть обычный способ действия и
оценки. В вещах, где не повелевает традиция, нет никакой
нравственности, и чем менее обусловлена жизнь традицией,
тем больше суживается круг нравственности. Свободный че-
ловек безнравствен. Поскольку он хочет во всем зависеть от
самого себя, а не от какой-либо традиции: во всех первоздан-
ных состояниях человечества "злое" совпадает с "индивиду-
альным", "свободным", "произвольным", "необычным", "не-
предусмотренным", "не поддающимся исчислению". Масштаб
таких состояний всегда оставался в силе: если поступок совер-
шался непотому, что так велела традиция, но из других моти-
вов (скажем, в личных корыстных целях), и даже из мотивов,
которые в свое время сами положили начало традиции, то он
назывался безнравственным и выглядел таковым даже для со-
вершившего его, ибо в основе его лежало отнюдь не послуша-
ние перед традицией. Что такое традиция? Высший авторитет,
которому повинуются не оттого, что он велит нам полезное, а
оттого, что он вообще велит. - Чем же отличается это чувст-
во, испытываемое перед традицией, от чувства страха вооб-
ще? Страх, наличествующий здесь, есть страх перед высшим
интеллектом, который здесь повелевает, - перед непонятной,
неопределенной силой, перед чем-то большим, чем просто лич-
ное, - таков момент суеверия в этом страхе. - Поначалу все
воспитание и попечение о здоровье, брак, врачевание, поле-
водство, война, речь и молчание, общение принадлежали со-
вокупно с богами области нравственного: последняя требовал
а, чтобы соблюдали предписания, не думая о себе как
индивидах. Итак, поначалу все было нравами, и тот, кто хотел
возвыситься над ними, должен был стать законодателем и врачев
ателем, некоего рода полубогом: это значит, он должен
НИЦШЕ ФРИДРИХ (1844- 1900 гг.)
был делать нравы - страшное, опасное для жизни занятие! -
Кто же оказывается наиболее нравственным? Во-первых, тот,
кто чаще всего исполняет закон, - стало быть, подобно брамин
ам, всегда и везде, ежемгновенно блюдет сознание закона,
постоянно изобретая ситуации, где можно было бы исполнять
его. Во-вторых, тот, кто исполняет его и в труднейших случаях.
Наиболее нравственным оказывается тот, кто приносит
больше всего жертв нравам: какие же жертвы суть величай-
шие? Сообразно ответу на этот вопрос возникают многие и
различные морали; но важнейшим различием остается все же
то, которое отделяет моральность чаще всего исполняемую от
моральности труднее всего исполняемой. Не будем обманыв
аться на счет той морали, которая считает признаком нравственности
труднейшее исполнение нравов! Самопреодоление
стимулируется не сулимыми им индивиду полезными последствиями,
но чтобы, вопреки всякой индивидуальной прихоти и
выгоде, вызвать к жизни господствующий нрав, традицию:
отдельная особь должна жертвовать собою - этого требует
нравственность нравов! - Напротив, моралисты, которые, идя
путем Сократи, рекомендуют индивиду мораль самообладания
и воздержания, как его доподлиннейшую выгоду, как интимнейший
ключ к личному счастью, составляют сами исключение
- и если нам это предстает иначе, то оттого, что мы
воспитаны в атмосфере их затяжного воздействия: все они идут
новым путем, сопровождаемые чрезвычайным неодобрением
со стороны всех приверженцев нравственности нравов, они
отторгаются от общины, как безнравственные люди, и оказыв
аются в глубочайшем смысле злыми. Таким представал добродетельному
римляну старого закала каждый христианин,
который "паки и паки пекся о своем собственном блаженстве",
- именно злым. - Всюду, где существует община и, следов
ательно, некая нравственность нравов, царит также мысль,
что кара за оскорбление нравов падает прежде всего на общину:
та сверхъестественная кара, обнаружение и предел которой
столь трудно поддаются пониманию и выведываются с
таким суеверным страхом. Община может побуждать отдельного
человека, чтобы он выправил ущерб, причиненный его
поступком кому-либо или самой общине, она может также отомстить
отдельному человеку за то, что из-за него, как бы вследствие
его поступка, над общиной сгустились тучи божественной
ярости, - но при всем том она воспринимает вину
НИЦШЕ ФРИДЕИХ (1844-1900 гг.)
отд
...Закладка в соц.сетях
