Жанр: Электронное издание
Nastya13
...енно вы, так что в аресте
нет жесткой необходимости. Вы полностью признались и даже раскаялись,
добровольно дали все показания, выдали похищенное и теперь до суда вполне
можете находиться дома под подпиской о невыезде. Поэтому, решая вопрос
о вашем дальнейшем пребывании в камере, мы должны в основном исходить
из вашего обвинения в убийствах. Может так случиться, что доказательств,
я имею в виду достаточных доказательств, мы не найдем и вас отпустят,
а окажется, что вы тем не менее виновны.
- Я же сказал, я невиновен.
- Я это слышал. А вот вы слушаете меня невнимательно. Это вы знаете,
что вы невиновны. Вернее, вы так утверждаете. А я? Мне что прикажете делать?
Верить вам? И если окажется, что вы виновны, а я вас отпустил, это
будет неправильно.
- Но если окажется, что я невиновен, а вы меня арестовали, разве это
будет правильно?
- Да, Михаил Ефимович, это будет правильно, и вот в этом-то и состоит
самая сложная часть наших с вами переговоров. Вы, вероятно, уже знаете,
что газеты опубликовали сообщение о том, что вас подозревают в этих
убийствах. Именно поэтому нам пришлось вас задерживать, хотя мы еще не
собрали доказательства ни вашей вины, ни вашей невиновности. Мы не хотели
торопиться с задержанием, потому что, как я уже сказал, обычно тщательно
все заранее проверяем и перепроверяем. Но так случилось, что информация
попала к журналистам, они ее напечатали и огласили по телевидению,
и нам пришлось задерживать вас раньше, чем мы это планировали. Если
бы этого не случилось, вас, конечно, все равно взяли бы за кражу, имейте
это в виду. Но тогда все было бы намного проще. Через трое суток вас отпустили
бы домой без всякой головной боли. А теперь подумайте вот о чем.
Если вы невиновны, значит, где-то ходит настоящий преступник, убийца
этих юношей. Пока он спокоен, потому что благодаря неумным действиям
журналистов считает, что мы крепко за вас взялись. Как только мы вас отпустим,
он забеспокоится и начнет уничтожать улики или попытается
скрыться. Более того, пока он думает, что мы вас серьезно подозреваем,
он не совершит больше ни одного преступления, чтобы мы не поняли, что
ошиблись. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать.
- Значит, получается, что меня отпускать нельзя? Если я виновен, то
понятно, почему нельзя, и если невиновен - то для того, чтобы дезориентировать
истинного убийцу? Я правильно вас понял?
- Да, Михаил Ефимович, вы поняли меня правильно.
- А кто виноват в том, что журналистам стало известно насчет меня?
Откуда они узнали?
- Это я виновата, - сказала Настя, которая понимала, что если
Ольшанский оставил ее здесь, то какую-то роль она должна сыграть. Что ж,
неприятно, конечно, но ведь действительно виновата. Доверилась Свалову.
- Вы им рассказали?
- Нет. Но моя вина в том, что я привлекла к работе молодого неопытного
сотрудника, и он, несмотря на все мои неоднократные предупреждения и
просьбы, передал информацию журналистам. И я не снимаю с себя ответственности
за то, что не разглядела вовремя его низкий профессионализм.
В результате ваше имя появилось практически во всех газетах. Хочу
сразу сказать, Михаил Ефимович: если окажется, что вы невиновны, я готова
оказать вам всяческое содействие, чтобы реабилитировать вас и очистить
от таких тяжких обвинений.
- Что ж, спасибо, - кивнул он. - Я догадываюсь, что вы хотите мне
предложить. Вы хотите, чтобы я при всех условиях остался в камере. Нет,
нет и нет. Ни за что.
Конечно, Настя ничего другого и не ожидала. Гомосексуалисту в российских
камерах появляться противопоказано, лучше сразу удавиться. Особенно
если у него нет опыта внутрикамерной жизни.
- Я хотел вам предложить несколько иное. Вы не вернетесь в камеру. Но
и домой вы не поедете. Мы вас изолируем. Вас будут охранять на тот случай,
если вы виновны. А на тот случай, если невиновны, это позволит нам
ввести истинного убийцу в заблуждение, поддерживая мнение о том, что вы
арестованы и с вами ведется работа.
- А если я не соглашусь?
- Очень жаль. Тогда у нас с вами будет два варианта. Вы выходите отсюда,
и убийца совершает новое преступление. Или ударяется в бега, и
тогда мы уже никогда его не поймаем. Вы этого хотите?
- А какой второй вариант?
- Я сообщу прокурору некоторые факты, которые подтверждают, что вы
представляете опасность для общества, и тогда он даст санкцию на ваш
арест даже за такую ерундовую кражу. Не хочу вводить вас в заблуждение,
поэтому скажу еще кое-что. Если человек до суда находился на свободе, то
суд при определении меры наказания может приговорить его с равной степенью
вероятности и к реальной мере, и к условной. То есть может отправить
вас в зону, а может и оставить дома на время испытательного срока.
Но если вы до суда будете находиться под арестом, то реальная мера вам
гарантирована. Это не пустые угрозы. Я вам объясню, в чем тут фокус. В
срок наказания засчитывается срок пребывания под арестом. Поэтому если
вас приговаривают к реальному лишению свободы с отбыванием наказания в
колонии, то расчет идет - день за день. А если вас приговорят, например,
к штрафу, то совершенно непонятно, как засчитывать время пребывания в
камере. День за тысячу рублей? За десять тысяч? Или как? Для исправительных
работ такая норма предусмотрена, там прямо в законе указано, за
сколько дней исправработ считать один день пребывания в тюрьме. А про
другие меры там ничего не сказано. Поэтому по так называемым "арестантским"
делам приговоры обычно заранее предопределены, вопрос только в
сроке. Вы уверены, что в колонии вам с вашими особенностями будет хорошо?
Так что выбирайте.
- Вы загнали меня в угол, Константин Михайлович. Я знаю, что я невиновен,
а вы вынуждаете меня...
Разговор шел трудно, то и дело пробуксовывая. Ольшанскому приходилось
все время делать вид, что он сомневается, что не знает, виновен Черкасов
или нет. На этом была построена вся беседа. Хотя Настя была теперь уже
совершенно уверена, что Черкасов - не тот, кто им нужен. Да и Ольшанский,
она это видела, склонялся к той же мысли. Но как же это получилось?
Неужели совпадение? А если не совпадение, то что же? Что?
Черкасова увели обратно в камеру до двадцати ноль-ноль. Как только за
ним закрылась дверь, следователь расстегнул пиджак и буквально сорвал
его с себя. На рубашке под мышками и на спине расплылись огромные пятна
пота.
- Черт, ну и работенку мы с тобой себе выбрали, Каменская. Час разговора
- а как будто вагон угля разгрузил. За каждым словом следи, чтобы
чего лишнего не сказать. Вдруг невиновен, а я его обижу, настрою против
себя. Вдруг виновен, а я лишнее сболтну, карты приоткрою, игру вам испорчу.
Да еще по ходу каждое его слово взвесить и оценить, правильно отреагировать,
не упустить ни единого шанса добыть информацию для дела и
одновременно склонить его к сотрудничеству. Нет, ты скажи, Каменская: я
виртуоз? Или так, на грядке вырос?
- Вы - маэстро, - искренне сказала Настя. - Паганини вербовки.
Бернстайн допроса.
- Обидеть хочешь, - покачал головой Ольшанский. - Слова незнакомые
говоришь, унижаешь.
- Не хотите Бернстайна - можно Гершвина, - засмеялась она.
- Ну, ты нахалка, Каменская. Ты что же, полагаешь, что я не знаю, кто
такой Леонард Бернстайн? Я, по-твоему, чучело безграмотное, урод необразованный?
Такое у тебя обо мне мнение, да?
- Простите, Константин Михайлович, - смутилась Настя, - но вы же сами
сказали, что слова незнакомые... Я не хотела вас обидеть.
- Да, сказал. И знаешь какое это слово? Вербовка. Вот этого слова я
не знаю и знать не хочу. Это твоя работа, которую я за тебя как дурак
только что выполнял, вон аж весь вспотел. А мое дело - закон. Протоколы,
акты, постановления, заключения, представления и прочие официальные документы.
А вы, голуби мои, дело запороли, а меня отдуваться посадили.
Теперь я должен был изо всех сил делать вид, что у меня есть основания
Черкасова подозревать, хотя ежу пьяному понятно, что он тут ни при чем.
Когда знаешь, что человек врет, делать вид, что веришь ему, не так уж
сложно. А вот попробуй-ка сделать вид, что не веришь человеку, когда
знаешь точно, что он говорит правду. Попробуй при этом смотреть ему в
глаза и, доказывать, что у тебя есть основания сомневаться. Я посмотрю,
сколько килограммов живого веса ты на этом потеряешь.
- Простите, - снова пробормотала она. - Константин Михайлович, давайте
уже мириться, а то и без того тошно.
- А ты что, думаешь, я сержусь? - изумился Ольшанский. - Ты уже от
меня отвыкла, Каменская, давно мы с тобой вместе не работали. Сколько?
Месяца два?
- Почти три, - с облегчением улыбнулась Настя. - В конце января дело
Параскевича закончили. Вы правда не обижаетесь?
- Да нет, что ты, Настасья? Ты уже забыла, что я все время придираюсь
и брюзжу. Манера такая. Не зависай. Открой лучше окно, что-то и правда
жарко тут у тебя.
Настя знала, что Ольшанский не преувеличивает. Его манеру разговаривать
на грани откровенного хамства знала вся Московская городская прокуратура,
все Управление уголовного розыска плюс сотрудники Экспертно-криминалистического
центра и Федерального бюро судебных экспертиз. Многие
не любили его за это, многие просто терпели из необходимости, а некоторые
отдельно взятые личности просто-таки ненавидели. Были и такие, которые
его любили, но они оказались в меньшинстве. Возглавляли список жена
Ольшанского Нина и две их дочери, а в конце шли имена полковника Гордеева
и майора Каменской. Эти двое уважали следователя за высочайший профессионализм,
абсолютную независимость и неподкупность, безупречную юридическую
грамотность и бесконечную доброту к друзьям и просто симпатичным
ему людям. Для Насти это было не столь бесспорным, как для Гордеева.
Если Виктор Алексеевич был знаком со следователем Ольшанским много лет и
столько же лет ценил его и уважал, не замечая неприятных особенностей
его характера, то Настя начала свое знакомство с Константином Михайловичем
не так давно, года четыре назад, и с первого же момента столкнулась
именно с хамством и резкостью, которые произвели на нее впечатление
крайне неприятное и тягостное. Причем настолько сильным было это впечатление,
что затмило даже знаменитый профессионализм следователя. И только
чуть больше года назад их отношения нормализовались, Ольшанский объяснил
Насте, что хамит всегда и всем, и просил ее не обращать внимания, дабы
это не мешало им нормально работать, раскрывать преступления и успешно
отлавливать всяких разных убийц, от бытовых до наемных.
Сразу после двадцати ноль-ноль из камеры вновь привели Черкасова, который
заявил, что подумал и решил согласиться на добровольную изоляцию,
но только при условии, что, когда все кончится, милиция публично его реабилитирует
и никогда никому не скажет, что он - вор. Что ж, Михаил Ефимович
своего не упускал.
Коротков и Селуянов повезли его на заранее подготовленную квартиру,
охраняемую приспешниками одного мафиози среднего пошиба, который считал
себя должником Селуянова и рад был оказать ответную услугу. А Настя убрала
со стола бумаги в сейф, сняла удобные кожаные туфельки-тапочки без
каблука, в которых сидела на работе, сунула ноги в кроссовки, надела
куртку и поплелась домой. Она чувствовала себя такой вымотанной, словно
за последние несколько дней переделала трехлетний объем работы. И что
самое главное, вся эта работа оказалась никому не нужна. Потому что Черкасов
- не он. Не убийца. Не маньяк.
И все надо начинать сначала.
Глава 10
Вадим никогда не встречался с Оксаной на людях, он не хотел афишировать
их знакомство. Но понимал, что молодую женщину, согласившуюся сотрудничать
с ним фактически бесплатно, то есть за деньги, конечно, но за
будущие, которые придут еще не скоро, так вот эту женщину надо баловать.
Хотя бы иногда. Если бы мог, он водил бы ее в рестораны. Но вместо этого
устраивал ей ресторан на дому: приносил множество дорогих продуктов и
сам готовил стол. Причем продукты выбирал с учетом особенностей Оксаниной
диеты, за что она была ему искренне признательна. Единственное, чего
она не переносила совершенно, - ананасы, столь необходимые для сжигания
жира. От такой высокой концентрации кислот у нее, во-первых, моментально
выступали аллергические пятна на щеках и шее, а во-вторых, начинала облезать
тонкая кожа на деснах и внутренней стороне щек. Невозможность
есть ананасы превращалась для Оксаны почти в трагедию, потому что вкус
их она обожала. Это тоже было частью радостных воспоминаний детства,
когда голубые баночки с "ананасами дольками в собственном соку" считались
вожделенным дефицитом, которым ее баловал отец, время от времени
получавший доступ к элитарным буфетам.
Сегодня Вадим в очередной раз устроил домашний ресторан. Когда он
вчера договаривался с Оксаной о встрече, то по ее голосу понял, что она
собирается сообщить ему что-то важное. А коль так, девочку надо поощрить.
Пусть старается.
С аппетитом поедая принесенные Вадимом морепродукты (минимум калорий,
зато масса витаминов, полезных для кожи), Оксана в деталях пересказала
ему разговор руководителей "Шерхана" с авторами-изменниками, переметнувшимися
в другое издательство.
- А что, эта "Сантана" действительно более богатое издательство? -
спросил Вадим.
- Не знаю. Я всегда слышала от Кирилла, что "Шерхан" платит самые высокие
гонорары в Москве. С ними в этом никто конкурировать не может. Поэтому
Кирилл так и удивился, когда узнал, что "Сантана" готова заплатить
им в два раза больше.
- Очень любопытно.
Вадим задумчиво поковырял маленькой вилочкой салат из консервированных
овощей, вылавливая оттуда маслины. Действительно любопытная информация.
Или "Сантана" неожиданно разбогатела, или между двумя этими издательствами
обострилась конкуренция, причем настолько, что "Сантана" готова
выплатить большой гонорар в ущерб рентабельности издания, чтобы насолить
"Шерхану". Или тут что-то еще...
- Послушай повнимательнее, детка, что твои издатели будут говорить о
"Сантане". Я хочу знать, какие у них есть версии происходящего. Кстати,
до чего они в конце концов договорились?
- Да ни до чего конкретного. Поговорили и разошлись. Вероятно, Кирилл
считает, что воспитательная мера возымела действие и больше авторы таких
фокусов откалывать не будут. Пообещали платить им столько же, сколько и
"Сантана". Но не это самое интересное, Вадик.
- Рассказывай.
- У них какие-то проблемы с Соловьевым.
- Соловьев? Это тот переводчик, который делает им "Восточные бестселлеры"?
- Ну да, тот самый. Они на нем зарабатывают самые большие деньги.
Гриша Автаев все время говорит, что эта серия продается лучше всех остальных
книг, которые выпускает издательство. А эту серию переводит
только Соловьев.
- Так, понятно. И какие же там проблемы?
- Они хотят у него что-то найти.
- То есть?
- Я толком пока не поняла. Просто слышала случайно разговор.
- Давай подробно, - потребовал Вадим.
- Мы с Кириллом ехали в машине. Подъехали к какой-то фирме, он вышел
буквально на пять минут, ему надо было с кем-то встретиться, а телефон с
собой не взял. У него трубка, сотовая связь. Ну вот, пока его не было,
раздался звонок. Какой-то мужчина попросил передать, что звонил Коренев.
Когда Кирилл вернулся, я ему передала. Он тут же стал перезванивать ему,
разговор был очень коротким. Кирилл сказал: "Ах ты, черт возьми! Очень
плохо. Надо стараться. Я знаю, что ты стараешься. Но найти надо. И так
это уже очень долго тянется". А потом, где-то через полчаса, когда мы
уже у него дома были, он позвонил Грише Автаеву. Они разговаривали о новой
книге, которую перевел Соловьев. Ну там оригинал-макет, пленки, типография.
Мура всякая. И Кирилл вдруг говорит: "Да, кстати, опять ничего
не нашли. Этот вариант тоже не прошел. Да, конечно, еще попытаемся, но
нужно искать что-то новое".
- И почему ты считаешь, что они что-то ищут именно у Соловьева?
- Потому что они только о нем говорили. И Кирилл сказал: "Да, кстати,
опять ничего не нашли". Если бы речь шла не о Соловьеве, он бы сказал, у
кого не нашли. Разве нет?
- Все может быть, - медленно протянул Вадим. - Может быть, они так
озабочены этими поисками, так много ими занимаются, что им и без предисловий
понятно, у кого не нашли. Но в любом случае это очень важно, детка.
Очень важно. Там происходит что-то такое, чего мы с тобой не знаем.
А знать должны. Мы должны знать о них все. Только тогда мы сможем вывести
их на высокий уровень доходов, а потом прибрать к рукам. Тебе придется
очень постараться, детка.
Больше ничего интересного Вадим в тот день от Оксаны не узнал, но и
этого было достаточно, чтобы дать новый толчок его размышлениям и планам
в отношении издательства "Шерхан". Первым делом следовало выяснить, не
промахнулся ли он, сделав ставку именно на это издательство. Может быть,
следовало бы с самого начала заняться "Сантаной"? Два года назад, когда
Вадим делал свой выбор, "Шерхан" выглядел самым перспективным из всех
существующих в Москве издательств, а о "Сантане" тогда вообще мало кто
слышал. И в "Книжном обозрении" - профессиональной газете книголюбов,
книгоиздателей и книготорговцев - это название не мелькало в отличие от
"Шерхана", который регулярно размещал на его страницах свою рекламу. И
то, что малоизвестная "Сантана" вдруг позволила себе предложить огромный
гонорар шерхановским авторам, кое о чем говорило. Например, о том, что
"Сантана", возможно, была создана в свое время для отмывания денег. Иначе
говоря, ее бедность и незаметность были лишь видимостью, а теперь
пришла пора выходить на большую арену. Это следовало проверить.
Он совсем потерял способность работать. Соловьев даже не подозревал,
что мысли о женщине могут настолько выбить его из колеи. Да не о какой-то
новой женщине, а о Насте, которая много лет назад была его любовницей.
Она же принадлежала ему безраздельно, она смотрела на него полными
обожания глазами, ее не надо было завоевывать, она всегда была доступна
- только руку протяни. Он действительно испытал огромное облегчение,
когда все кончилось, этот роман был ему в тягость и не приносил радости.
Так в чем же дело? Почему он так мается сейчас, почему никак не
может успокоиться, почему постоянно думает о ней?
Владимир Александрович смотрел на испещренные иероглифами страницы,
но не понимал ни слова. Эта страница открыта перед ним со вчерашнего
дня, а в русском переводе не прибавилось ни строчки. Словно ступор на
него нашел. И даже мысль о приходе Марины почему-то раздражает. Не может
она заменить ему Анастасию.
Внезапно он испытал сильное желание вновь окунуться в атмосферу того
времени, когда Анастасия безраздельно принадлежала ему. И он знал, как
это сделать. У него были письма. Ее письма. Вернее, не письма даже, а
короткие записки, которыми она сопровождала написанные ею стихи. Тогда
Соловьеву все это казалось смешным и ненужным, но выбрасывать эти листки
со стихами рука не поднималась. Он прятал их от жены, рассовывал по разным
папкам, а потом, когда нужда что-то скрывать отпала, когда Светлана
умерла, он, занимаясь своими архивами, сложил Настины стихи вместе в одну
пластиковую папочку. Он никогда их не перечитывал, он вообще не вспоминал
о ней все эти годы, но выбросить так и не смог.
Переехав в новый дом, он попросил оборудовать в кабинете два встроенных
сейфа. Один - поменьше - для денег и документов, другой - большой и
глубокий - для архивов. Соловьев с детства боялся огня, он отчего-то был
уверен, что в его жилище рано или поздно обязательно случится пожар, в
котором окажутся безвозвратно утрачены важные или просто милые сердцу
вещи, поэтому в своем коттедже сейфы велел сделать несгораемыми. Жена
всегда в шутку называла его Плюшкиным - Соловьев бережно хранил все свои
бумаги, он просто органически не мог ничего выбрасывать и уничтожать. В
архиве было все, начиная с переводов, которые он делал, еще будучи студентом,
и кончая черновыми распечатками последних работ, которые делались
уже для издательства. Черновики и наброски к диссертации, к монографиям
по специальности, письма, фотографии, школьные сочинения сына
Игоря, контрольные оттиски статей в толстых журналах. И для стихов Насти
Каменской здесь место нашлось.
Соловьев достал из ящика стола ключи и открыл архивный сейф. Тоненькая
голубая пластиковая папочка должна быть где-то в нижней части.
После переезда он в очередной раз любовно разобрал свои архивы, сделал
аккуратные надписи на папках и сложил в наиболее разумном, по его представлениям,
порядке: то, что вряд ли когда-нибудь понадобится, - в самый
низ, то, что может востребоваться, - повыше. Потом сюда складывались рукописи
новых переводов, издательские договоры и масса других бумаг.
Он сразу окинул глазами нижнюю часть архивных папок, но голубой папки
не увидел. Наклонился, посмотрел более внимательно. А, вот она. Странно,
что она оказалась так высоко, эта папка с самого начала считалась "неперспективной"
и была положена в самый низ вместе с овеществленными воспоминаниями
о школьном детстве сына. Неужели он, заполняя сейф, предчувствовал
появление Анастасии в своей жизни? Да нет, ерунда это, появление
ее было абсолютно неожиданным. Тогда что же?
Ответ пришел сам собой и был настолько неприятным и пугающим, что Соловьев
даже задохнулся. В его сейфе кто-то хозяйничал. Кто-то открывал
его и перебирал папки. Зачем? Простое любопытство? Но кто? И когда? Первая
мысль была о предыдущем помощнике. Парень оказался нечист на руку,
за это Соловьев и выгнал его. Может быть, перед самым уходом он в отместку
решил поживиться чем-нибудь из архива хозяина? Чем же? Что ценного
для этого парня могло быть в архивном сейфе Соловьева? Да ничего, это
совершенно очевидно. Но точно так же очевидно и другое: кто-то перекладывал
папки, в противном случае стихи Насти не могли бы оказаться так
высоко.
Соловьев сделал глубокий вдох, восстанавливая ритм дыхания, и начал
методично перебирать все папки. Кажется, ничего не пропало, все на месте,
но мелькнувшее было подозрение еще больше укрепилось: порядок, в котором
оказались сложены бумаги, явно был кем-то нарушен. Во всяком случае,
переводы лежали определенно не в том порядке, в каком он их туда
складывал.
С трудом борясь с нарастающей тревогой, он снова сложил архив в привычном
порядке и запер сейф. Перечитывать Настины стихи и записки ему
уже не хотелось. Тут же вспомнились ночные страхи, когда ему мерещились
шорохи и звук шагов. Так, может быть, не мерещились? Но что у него можно
искать? Чушь какая-то. Бред. Глупость.
Но папки лежат не в том порядке...
Он решительно нажал кнопку, вызывая помощника. Андрей появился через
полминуты.
- Слушаю, Владимир Александрович.
- Я подумал, что мне, наверное, тоже имеет смысл застраховать дом, -
сказал Соловьев, стараясь не глядеть на помощника слишком уж пристально.
- Свяжитесь, пожалуйста, с нашим соседом Женей Якимовым, выясните у него,
как он договорился с Анастасией. Может быть, она оставила ему свой
служебный телефон. Если оставила, то позвоните ей и скажите, что я прошу
прислать представителя. Если же нет, то попросите Женю сказать ей, когда
она с ним свяжется, что я тоже хочу заключить договор.
- Хорошо, Владимир Александрович, я все сделаю. Но...
- Что? Вам что-то непонятно? - спросил Соловьев, может быть излишне
резко, потому что лицо Андрея неуловимо изменилось и стало вдруг слегка
обиженным, словно его незаслуженно упрекают в тупости и непонятливости.
- Мне казалось, раз Анастасия Павловна ваша давняя знакомая, у вас
должен быть ее телефон.
- Андрей, я прошу вас сделать так, как я сказал. И не обсуждать этого.
На этот раз реакция помощника была еще более странной. Он испытал видимое
облегчение, но Соловьев, занятый своими тревожными мыслями, не обратил
на это внимания.
Владимир Александрович подавил в себе первый порыв - позвонить Анастасии
домой, благо повод есть вполне деловой, ничего личного. Ему пришлось
сделать над собой усилие, чтобы не поддаться этому порыву. Он ей не
нужен. И он не станет навязываться ей.
Через очень короткое время Андрей сообщил, что у Якимовых Настиного
служебного телефона нет, но, как только она позвонит им, они ей все передадут.
Соловьев постарался успокоиться и взяться за перевод, но не было
ни сил, ни желания работать. Уже седьмой час, скоро придет Марина,
все равно поработать сегодня толком не удастся. Он решительно выключил
компьютер и уселся в своем инвалидном кресле возле окна. Вчера и позавчера
шел дождь, а сегодня целый день светило солнце, и буквально за какие-то
десятьдвенадцать часов стоящий напротив лес покрылся "зеленой
дымкой". Приглушенный светло-зеленый фон радовал глаз и успокаивал
взвинченные нервы. Минут через пятнадцать Соловьев почувствовал себя
намного лучше и уже готов был списать кажущийся беспорядок в архивных
бумагах на собственную забывчивость и чрезмерную мнительность.
Незадолго до семи зашел Андрей, чтобы сказать, что уезжает. Проявляя
ставшую уже привычной деликатность, он старался не бывать в доме, когда
приезжала Марина, и для этого откладывал на вечер все дела, связанные с
разъездами. Сегодня ему предстояла поездка на городскую квартиру Соловьева
- нужно было отвезти Игорю справку об инвалидности отца, которая
позволяла ему получить освобождение от службы в армии.
Когда в половине восьмого Марина еще не появилась, Владимир Александрович
удивился, а в девять начал беспокоиться. Она ни разу не проявила
необязательности, приезжала в точно оговоренное время, а если почему-либо
задерживалась - обязательно звонила и предупреждала. "Не попала ли
она в аварию?" - с тревогой подумал С
...Закладка в соц.сетях
