Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...ие руки,
такие тонкие и мягкие, они так отличаются от моих.
Или моих
, — с грустью подумала я, глядя на свои толстые пальцы с
обгрызенными ногтями.
Будь моя воля, я бы целовал ее на каждом углу и обнимал перед аудиторией
студии ток-шоу в прямом эфире. Для этого мне не нужны праздники и украшающая
дома зелень. Э. прекрасна, и я не стесняюсь говорить об этом, выставлять
напоказ ее красоту.
Знаю, что тем самым я выхожу из общего ряда. Большинство мужчин предпочли бы
нести твои пакеты с покупками, твой рюкзак, даже твою сумочку, чем держать
тебя за руку на людях. А целовать на публике, считают они, можно только
матерей и сестер, так уж нас всех воспитывали. Конечно, нравы сейчас менее
строгие, но тем не менее им не хотелось бы целовать тебя там, где это могут
увидеть их друзья. Как же заставить твоего мужчину переступить через себя?
Главное — гнуть свое. Коснись его кончиками пальцев, когда ты достаешь поп-
корн из пакета в зале кинотеатра, возьми за руку в дверях, выходя на улицу.
Поначалу игриво поцелуй его и надейся, что он ответит с куда большей
страстью. Засунь веточку омелы в бюстгальтер или, что еще лучше, в кружевной
пояс для чулок, который ты никогда не носила...
Кружевные пояса для чулок. О, как же больно. Я вспомнила, как на мой день
рождения и на День святого Валентина Брюс появлялся с коробками, набитыми
эротическим бельем больших размеров. Я отказывалась его надевать. Говорила,
что стесняюсь. По правде говоря, я считала, что выгляжу в нем глупо. Женщины
обычных габаритов стесняются своих ягодиц и животов. Как я могла чувствовать
себя комфортно в ленточках и треугольничках материи, которые он иной раз
приносил? Мне казалось, что это дурная шутка, даже насмешка, как в программе
Откровенная камера
. То есть стоило бы мне надеть это белье и в полной мере
продемонстрировать свою глупость, как Аллен Фант и его операторы выскочили
бы из чулана с
юпитерами
и камерами наготове. И как Брюс ни убеждал меня
(
Я бы не купил его тебе, если бы не хотел видеть тебя в нем
), я не могла
заставить себя надеть это белье.
Я захлопнула журнал. Заплатила за покупки, сунула в карман, поплелась домой.
И хотя я знала, что статья написана задолго до того, как Брюс получил мое
письмо, если вообще получил, мне казалось, что мне дали пощечину.
Поскольку ни на какую вечеринку я не собиралась (и целоваться мне было не с
кем); то вызвалась подежурить в редакции на Новый год. Освободилась в
половине двенадцатого, вернулась домой, надела на Нифкина теплую попону,
которую он терпеть не мог (он полагал, я в этом уверена, что выглядит в ней
глупо... и, должна признать, в этом я с ним полностью согласна), сама влезла
в шубу. Сунула в карман бутылку виноградного сока, и мы пошли к Пеннс-
Лендинг и посидели на набережной, наблюдая за фейерверком, тогда как вокруг
кричали, обнимались и целовались пьяные подростки и жители Южной
Филадельфии, празднуя наступление 1999 года.
По возвращении домой я сделала то, что следовало сделать гораздо раньше.
Достала большую картонную коробку и начала складывать в нее вещи: а) которые
давал мне Брюс, б.) которые напоминали мне о нем.
В коробку отправилась наполовину растаявшая свеча-сфера, которую мы вместе
зажигали в Вермонте, в мерцающем, мягком, ароматном свете которой занимались
любовью. Компанию ей составили все письма, которые он посылал мне, каждое в
своем конверте, все эротическое белье, которое он мне купил, но я ни разу не
надела, вибратор, отделанные розовым мехом наручники, которые вообще не
следовало держать в квартире, где ждали появления на свет ребенка. К ним
присоединилось стеклянное, расписанное вручную ожерелье, подаренное матерью
Брюса на мой последний день рождения, и кожаная сумка, которую я получила от
нее годом раньше. После некоторого раздумья я решила оставить сотовый
телефон, который в конце концов больше не мог ассоциироваться с Брюсом,
поскольку тот не звонил. И я сохранила си-ди Эни Дифранко и Мэри Чапин
Карпентер, Лиз Фэйр и Сюзан Вернер. Это была моя музыка, а не его.
Я сложила все лишнее, заклеила коробку липкой лентой и отнесла в подвал,
думая, что потом, возможно, сумею продать что-то ценное, а пока, во всяком
случае, уберу с глаз. То есть сделала первый шаг к тому, чтобы забыть Брюса.
А поднявшись наверх, раскрыла свой дневник, новый том, с обложкой из
мраморной бумаги и толстыми, разлинованными страницами. Написала:
1999
, и
Нифкин тут же запрыгнул на подлокотник дивана и уселся там, глядя, как мне
показалось, с одобрением на мои слова:
Моему ребенку, которого я уже очень
люблю
.
Практически весь январь шел дождь, а весь февраль — снег. На десять минут он
выбеливал улицы, но городские автобусы и пешеходы быстренько превращали
белизну в серую грязь. Я старалась не смотреть на красные сердца в витринах
аптечных магазинов. Я заставляла себя не раскрывать появившийся на лотках ко
Дню святого Валентина красно-розовый номер
Мокси
, где, как извещала
обложка, была помещена статья Брюса под названием
Заставь его вопить: 10
новых обжигающих сексуальных трюков для искательницы эротических
приключений
. Но в один из неудачных дней раскрыла журнал на рубрике Брюса,
когда стояла в очереди в кассу, и увидела его в ярко-алых боксерских трусах,
с лицом лучащимся блаженством, в постели с женщиной, как я искренне
надеялась, одной из моделей
Мокси
, а не загадочной Э. Я бросила журнал на
стойку, словно обожглась, и решила после личных консультаций с Самантой
(
Забудь его, Кэнни
) и дебатов по электронной почте с Макси (
Если хочешь,
его убьют
), что действительно лучше всего не обращать внимания на его опусы
и благодарить Бога за то, что февраль — короткий месяц.
Время шло. У меня на животе появлялись все новые полоски беременности, и я
пристрастилась к импортному сыру
Стилтон
, который продавался в
Шефе
маркет
на Южной улице по шестнадцать долларов за фунт. Несколько раз у меня
возникало желание сунуть кусок сыра в карман и выскользнуть из магазина, не
заплатив за него, но я этого не сделала. Не хотелось долго и нудно
рассказывать о моих сырных пристрастиях тому, кто придет вносить за меня
залог после моего неизбежного ареста.
Во время второго триместра чувствовала я себя очень даже неплохо, как,
собственно, и обещали практически все пособия для ожидающих ребенка.
Вас
переполняет энергия, вы буквально светитесь изнутри
, — читала я в
одной брошюре, под фотографией светящейся и полной энергии беременной
женщины, которая шагала по полю подсолнухов рука об руку с мужем, в чьих
глазах читалось обожание. Однако сонливость никуда не делась, да и груди
болели так сильно, что иной раз мне казалось, они вот-вот оторвутся и куда-
то укатятся. А как-то вечером, сидя перед телевизором, я съела целую банку
чатни. Иногда, пожалуй, чаще, чем иногда, мне становилось так жалко себя,
что я плакала. Во всех моих книжках беременные женщины изображались с
мужьями (а в самых прогрессивных с партнерами), то есть было кому натереть
живот маслом какао, принести мороженое и соленый огурчик, подбодрить и
помочь в выборе имени. У меня же никого не было, если не считать Саманты и
Люси, двух ежевечерних телефонных звонков матери и одной ночи в неделю,
проведенной в ее доме. Никто не пошел бы в магазин поздно вечером, если б
возникла такая необходимость, никто не обсуждал со мной сравнительные
достоинства и недостатки таких имен, как Алиса и Эбигейл, никто не убеждал
меня не бояться ни боли, ни будущего, никто не говорил мне, что все будет
хорошо.
И жизнь скорее усложнялась, чем упрощалась. Во-первых, на работе начали что-
то замечать. Еще не подходили и не спрашивали в лоб, но я ловила на себе
случайные взгляды в женском туалете, а в кафетерии, когда я входила туда,
разговоры, бывало, смолкали.
Как-то во второй половине дня к моему столу подкатилась Габби. Она затаила
на меня зло с осени, когда мой большущий материал о Макси открыл воскресный
номер
Икзэминер
, к огромной радости руководства редакции. Главный редактор
просто сиял, потому что мы оказались единственной газетой Восточного
побережья, которой удалось взять у Макси интервью, не говоря уж о том, что
только для нас она столь откровенно рассказала о своей жизни, своих целях,
своих неудачных романах. Я получила как премию, так и письменную похвалу
главного редактора, которую, конечно же, повесила на стене моей клетушки.
Но то, что радовало меня, огорчало Габби. И настроение у нее не улучшилось,
когда мне предложили написать статью о вручении
Грэмми
, а ей — готовить
некролог, посвященный Энди Руни, состояние которого резко ухудшилось.
— Ты набираешь вес? — спросила она.
Я решила не давать прямого ответа, как советовал журнал
Редбук
в статье
10 рекомендаций в общении с неприятными людьми
, чувствуя при этом, как
навострили уши сидящие в соседних клетушках.
— Какой странный вопрос. А почему тебя это интересует? Габби сверлила
меня взглядом, не желая отвлекаться от темы.
— Ты выглядишь иначе.
— То есть ты хочешь сказать, — я четко следовала инструкциям
Редбука
, — что для тебя очень важно, чтобы я выглядела одинаково?
Габби ответила долгим, злобным взглядом и отвалила. Что меня очень устроило.
Я еще не решила, что сказать людям и когда сказать, а пока носила широченные
блузки и легинсы, надеясь, что прибавку в весе (шесть фунтов в первый
триместр, еще четыре после Дня благодарения) они отнесут на счет
праздничного обжорства.
По правде сказать, ела я хорошо. По уик-эндам ходила на бранч с матерью, раз
или два в неделю обедала с подругами, которые, похоже, разработали какой-то
глубоко засекреченный план. Каждый вечер кто-то звонил с предложением пойти
выпить кофе или встретиться утром, чтобы съесть теплый бублик. В рабочие дни
Энди всегда спрашивал, не хочу ли я отведать блюд, которые он принес со
вчерашнего обеда в роскошном ресторане. Очень часто Бетси уводила меня на
ленч в крохотный вьетнамский ресторанчик в двух кварталах от редакции. Они
словно боялись оставить меня одну. И меня не волновало, сочувствуют ли они
мне или пытаются поддерживать. Я наслаждалась их добрым отношением, стараясь
отвлечься от мыслей о Брюсе и о том, чего мне так не хватало (уверенности в
завтрашнем дне, стабильности, отца моего не родившегося ребенка, одежды для
беременных, в которой я не выглядела бы маленьким горнолыжным склоном). Я
продолжала работать, раз в месяц ездила к доктору Патель, а также посещала
все курсы для будущих мам:
Основы кормления грудью
,
Уход за
новорожденным
и так далее.
Моя мать поделилась новостью с подругами, и все они принялись опустошать
чердаки своих домов и домов дочерей. К февралю у меня в квартире стояли
столик для пеленания, детская кроватка, сиденье для автомобиля и прогулочная
коляска, которые выглядели куда более роскошными (и сложными), чем мой
маленький автомобиль. Я привозила с собой коробки, полные пижам, вязаных
шапочек, обслюнявленных книжек-картинок и серебряных погремушек со следами
зубов. Я получила полный набор бутылочек, сосок и стерилизатор для сосок.
Джош дал мне подарочный сертификат на 50 долларов
Е-беби
. Люси согласилась
сидеть с ребенком раз в неделю (
При условии, что мне не придется менять
подгузники второго размера
).
Постепенно я превратила вторую спальню из кабинета в детскую. Время, которое
раньше я тратила на сценарии, короткие рассказы и письма в
Джи-Кью
и
Нью-
йоркер
, теперь стало уходить на преобразование квартиры. И к сожалению, я
начала тратить деньги. Купила напольный ковер цвета морской зелени, который
очень хорошо гармонировал с лимонными стенами, и календарь Беатрикс Поттер.
Я приобрела подержанное кресло-качалку, перетянула его и покрасила в белый
цвет. Я начала заполнять книжные полки детскими книжками, которые как
покупала, так и привозила из дома. Каждый вечер читала своему животу...
чтобы это занятие вошло в привычку. К тому же еще не родившиеся младенцы (где-
то об этом писали) чувствительны к материнскому голосу.
И каждый вечер я танцевала. Опускала вечно пыльные металлические жалюзи,
зажигала несколько свечей, скидывала туфли, включала музыку и двигалась под
нее. Танцы эти не всегда радовали меня. Иногда под ранние песни Эни Дифранко
я против воли думала о Брюсе. Потому что она пела:
Ты никогда не был очень
добр ко мне, ты всегда подводил меня...
Но я старалась танцевать и
улыбаться ради ребенка, а не ради себя.
Чувствовала ли я себя одинокой? До безумия. Жизнь без Брюса, без надежды на
его возвращение, без возможности увидеть его вновь, с осознанием того, что
он полностью отгородился от меня и нашего ребенка, очень уж напоминала жизнь
без кислорода. Иногда я злилась на него за то, что он позволил мне так долго
быть с ним... или за то, что он не вернулся, когда я этого захотела. Но я
старалась убрать злость в ту самую коробку, где теперь лежали его подарки, и
идти вперед.
Иногда я не могла не задаваться вопросом: а может, только гордость мешает
нам вернуться друг к другу, может, мне стоит позвонить Брюсу, а еще лучше
увидеться с ним и ползать на коленях, пока он не согласится взять меня к
себе? А вдруг, спрашивала я себя, несмотря на все сказанное им, он тем не
менее меня любит? Но тут же возникал другой вопрос: а любил ли он меня? Я
пыталась заставить себя не думать об этом, но разум отказывался подчиняться,
все пережевывал и пережевывал эти вопросы, пока я не поднималась с кровати,
чтобы заняться каким-то делом. Я вычистила столовые приборы, поставила на
все ящики защелки, которые не смог бы открыть ребенок, разобрала стенные
шкафы. В моей квартире впервые воцарился образцовый порядок. Зато в голове
властвовал сумбур.
Глава 14
— Каждая одинокая женщина должна всегда помнить этот основополагающий
принцип, — говорила Саманта, когда ранним холодным апрельским утром мы
шли по Келли-драйв. — Если ему захочется поговорить с тобой, он
позвонит. Ты должна неустанно повторять это. Если ему захочется поговорить с
тобой, он позвонит.
— Я знаю, — с тоской ответила я, положив руки на живот. Теперь я
могла себе это позволить, потому что неделю назад официально явила его во
всей красе.
Беременность — странное состояние, но оно имеет определенные плюсы. Если
раньше люди — ну хорошо, мужчины — смотрели на меня безо всяких эмоций или
презрительно, видя во мне толстушку, то теперь, когда моя беременность не
составляла тайны, во взглядах появилась доброта. Мне нравилась такая
перемена. Даже к своей внешности я стала относиться с большей терпимостью,
пусть и на несколько минут в день.
— Я стараюсь с этим бороться, — продолжила я. — Стараюсь чем-
то занимать себя. Когда начинаю думать о нем, заставляю себя переключаться
на ребенка. Спрашиваю себя, что мне надо для него сделать, что купить, на
какие курсы записаться.
— Звучит неплохо. Как дела на работе?
— Нормально. — По правде говоря, с работой творилось что-то
странное. Я продолжала делать то же самое, что и год назад, и если раньше
это так волновало меня, нервировало, расстраивало, радовало, теперь я
отчетливо видела, что все это суета. Взять интервью у Крейга Килборна за
ленчем в Нью-Йорке и обсудить новое направление, в котором разворачивается
его ток-шоу? Легко. Стычка с Габби насчет того, кто из нас напишет некролог
к
Нянюшке
? Ерунда. Даже взгляды моих коллег, переходящие с живота (который
все рос) на мою левую руку (где отсутствовало обручальное кольцо), меня
более не трогали. Впрямую вопросов мне еще не задавали, но ответы я уже
заготовила. Да, сказала бы я, беременна. Нет, сказала бы я, с отцом будущего
ребенка я больше не живу. А затем постаралась бы сменить тему разговора,
переключиться на их беременность/роды/заботу о ребенке.
— Какой у нас распорядок дня? — спросила Саманта.
— Магазины.
Саманта застонала.
— Извини, но мне действительно надо кое-что купить...
Я знала, что походы по магазинам даются Саманте с трудом, хотя она и не
показывала вида. Во-первых, она терпеть не могла ходить по магазинам, чем
принципиально отличалась от знакомых мне женщин. Во-вторых, ее тошнило от
многозначительных взглядов, которыми другие покупатели одаривали нас в
полной уверенности, что мы лесбиянки.
Пока Саманта расхваливала покупки по каталогам и через интернет-магазины,
мимо нас пробежал любитель бега трусцой, загорелый, поджарый, в шортах и
свитере с логотипом какого-то колледжа. По субботам многие бегали по Келли-
драйв. Только этот остановился.
— Привет, Кэнни!
Остановилась и я, прищурилась, прикрыла руками живот. Остановилась и
Саманта, таращась на незнакомца. Тем временем он снял бейсболку. Доктор К.
— Привет, — улыбнулась я. Вне залитого этим ужасным
флюоресцирующим светом здания, без белого халата и очков, он оказался очень
даже ничего... для мужчины почтенного возраста.
— Представь меня твоему другу. — Саманта буквально мурлыкала.
— Это доктор Крушелевски. — Думаю, фамилию я произнесла правильно,
потому что он улыбнулся. — Из Филадельфийского университета.
Руководитель программы, в которой я принимала участие.
— Питер, пожалуйста. И на ты, — уточнил он.
Он и Саманта обменялись рукопожатиями, и в нас едва не врезались двое на
роликах.
— Если не возражаете, я пройдусь с вами, — предложил он. — Мне надо немного остыть...
— Да, конечно! Обязательно! — воскликнула Саманта и бросила на
меня короткий, но многозначительный взгляд, который я истолковала следующим
образом:
Если он одинокий, если он еврей и если он вообще был, как вышло,
что ты ни разу не упомянула о нем?
Я пожала плечами и вскинула брови, и эти телодвижения она, конечно же,
расшифровала следующим образом:
Я понятия не имею, одинокий ли он, и разве
у тебя нет мужчины?
Саманте, похоже, удалось снять с себя заклятие третьего
свидания, и она по-прежнему встречалась с инструктором по йоге. И
большинство наших дискуссий, не касающихся Брюса, вертелось вокруг вопроса:
а думает ли этот инструктор о женитьбе?
Тем временем доктор К., не замечая нашего безмолвного разговора, знакомился
с Нифкином, которого не раз и не два обсуждали в Классе толстых.
— Так вот он какой, наш знаменитый малыш. — Внимание Нифкину
нравилось, он подпрыгивал все выше и выше. — Ему надо выступать в
цирке, — сказал мне доктор К., почесывая Нифкина за ухом. Тот довольно
урчал.
— Да, еще несколько фунтов, и меня тоже можно будет там
показывать, — кивнула я. — Они еще нанимают толстух, не так ли?
Саманта зыркнула на меня.
— У тебя очень цветущий вид, — объявил доктор К. — Как
работа?
— По правде говоря, хорошо.
— Я прочитал твою статью об
Обзоре
и подумал, что ты абсолютно
права... действительно, похоже на
Тандердоум
.
— Пять девушек входят, одна девушка выходит, — процитировала я
себя. Он рассмеялся. Саманта посмотрела на него, на меня, произвела в голове
быстрый подсчет и схватила поводок Нифкина.
— Спасибо, что прогулялась со мной, Кэнни, — весело заявила
она, — но мне пора. — Нифкин возмущенно заверещал, когда она
потащила его к тому месту, где припарковала свой автомобиль. — Увидимся
позже. Удачных покупок!
— Ты собралась в магазин? — спросил доктор К.
— Да, я хотела купить... — Вообще-то я хотела купить новые
трусики, потому что в прежние уже не влезала, но, уж конечно, не собиралась
говорить ему об этом. — Что-нибудь из продуктов. Я шла к
Фреш-
Фиддс
...
— Не будешь возражать, если я пойду с тобой? Мне тоже надо кое-что
прикупить.
Я смотрела на него, щурясь от солнечного света.
— Вот что я тебе скажу. Если мы встретимся через час, то сможем
позавтракать, а потом займемся покупками.
Доктор К. сказал мне, что прожил в Филадельфии семь лет, но ни разу не был в
Утренней красе
, абсолютном лидере среди ресторанов, где я когда-либо
завтракала. Что мне нравится, так это знакомить людей с моими находками в
сфере общепита. Я вернулась домой, приняла душ, надела стандартный наряд:
бархатные легинсы и огромных размеров блузу, а потом встретилась с ним в
ресторане, где (чудо из чудес!) в этот уик-энд не стояла очередь. Я
пребывала в прекрасном настроении, когда мы заняли кабинку. Он так хорошо
выглядел, и тоже после душа, в брюках цвета хаки и клетчатой рубашке.
— Готова спорить, ты чувствуешь себя не в своей тарелке, когда
приходишь в ресторан с компанией, — заметила я. — Должно быть,
делая заказ, люди постоянно помнят о твоей профессии.
— Да, — кивнул он. — Не без этого.
— Ну что ж, сегодня у тебя будет праздник. — Я подозвала
официантку с крашеными волосами и в коротком топике, со змеей,
вытатуированной на целом животе. — Я буду яичницу с сыром и перчиками
плюс бекон индейки, бисквит и... можно заказать картофель и овсянку, а не
что-то одно?
— Конечно, — ответила официантка и нацелила карандаш на доктора.
— Мне то же, что и ей, — ответил он.
— Хороший мальчик. — И официантка затрусила к кухне.
— Это бранч, — пояснила я. Доктор К. чуть пожал плечами.
— Ты ешь за двоих. Как дела?
— Если под
делами
ты подразумеваешь мое самочувствие, то все хорошо.
Собственно, теперь я чувствую себя гораздо лучше. Усталость, конечно,
остается, но легкая. Никакого головокружения, никакого физического
истощения, вроде того случая, когда я заснула в туалете на работе...
Он рассмеялся:
— Неужто такое было?
— Один раз. Но сейчас мне гораздо лучше. И пусть я чувствую, что жизнь
у меня, как в одной из песен Мадонны, я не сдаюсь, хромаю и хромаю
вперед. — Театральным жестом я провела рукой по лбу. — Одна.
Он прищурился.
— Вроде бы это из репертуара Греты Гарбо.
— Эй, не задирай беременную даму.
— Худшей имитации Гарбо я еще не видывал.
— Ну, когда я выпью, у меня получается лучше. — Я
вздохнула. — Господи, как мне недостает текилы.
— Как я вас понимаю, — ввернула официантка, ставя на наш столик
полные тарелки. Мы принялись за еду.
— Действительно вкусно, — прокомментировал он, проглотив один
кусок яичницы и еще не отправив в рот следующий.
— А ты как думал. Их бисквиты — лучшие в городе. Секрет — в топленом
свином жире.
Доктор К. вновь посмотрел на меня.
— Гомер Симпсон.
— Очень хорошо.
— Гомера ты имитируешь куда лучше, чем Гарбо.
— Да. Интересно, о чем это говорит? — Я сменила тему, прежде чем
он успел ответить. — Ты когда-нибудь думаешь о сыре?
— Постоянно, — ответил он. — Это моя слабость. Иной раз лежу
ночью без сна и думаю... о сыре.
— Нет, серьезно. — Я потыкала вилкой в яичницу. — К примеру,
кто изобрел сыр? Кто сказал:
Гм-м, я готов спорить, что это молоко станет
отменным на вкус, если оставить его, пока на нем не появится плесень
? Я
уверена, изобретение сыра — чья-то ошибка.
— Я никогда об этом не думал, но меня занимал
Чиз-виз
.
— Фирменное блюдо Филадельфии!
— Ты когда-нибудь видела список ингредиентов
Чиз-виз
? — спросил он. — Это же жуть.
— Ты хочешь поговорить о страшном? Я покажу тебе памятку о
эпизиотомиях, которую дала мне врач. — Он шумно сглотнул. — Ладно,
не во время еды, — смилостивилась я. — Но серьезно, что случилось
с медиками? Или вы хотите запугать человечество до такой степени, чтобы оно
приняло обет безбрачия?
— Ты тревожишься из-за родов? — спросил он.
— Черт, да. Я пытаюсь найти больницу, где мне сделают эпидуральную
анестезию. — Я с надеждой посмотрела на него. — Послушай, ты же
можешь выписывать лекарства. Может, дашь мне что-нибудь эдакое аккурат перед
тем, как начнутся схватки.
Доктор К. рассмеялся. У него была очень милая улыбка. Я задалась вопросом, а
сколько же ему лет. Определенно меньше, чем показалось мне при наше
...Закладка в соц.сетях
