Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...ами по животу, по тому месту, где был
живот. — Ребенок... — Мои веки стали такими тяжелыми, что я едва
удерживала их на весу. — Он ничего не захотел узнать.
Тыльной стороной ладони доктор К. провел по моей щеке, и я подалась вперед,
словно кошка, жаждущая ласки.
— Мне очень жаль. Тебе столько пришлось пережить. Я глубоко вздохнула,
осмысливая его слова.
— На сенсацию это не тянет. Он улыбнулся:
— Я только хотел, чтобы ты знала. Хотел увидеться с тобой, чтобы
сказать...
Я смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Ты не должна все делать одна. Есть люди, которым ты близка. Ты только
должна позволить им помочь.
Я села. Простыня и одеяло упали.
— Нет, это неправильно.
— Ты про что?
Я нетерпеливо мотнула головой.
— Ты знаешь, что такое любовь? Он обдумал вопрос.
— Кажется, я слышал об этом песню.
— Любовь — это ковер, который выдергивают из-под твоих ног. Любовь —
это Люси, которая всегда поднимает футбольный мяч в последнюю секунду и
Чарли Браун шлепается на задницу. Любовь — это нечто, убегающее от тебя
всякий раз, когда ты веришь в него. Любовь — для неудачников, а я больше не
собираюсь возвращаться в их ряды. — Закрыв глаза, я увидела себя,
лежащую на полу в туалете аэропорта, когда прекрасная прическа, отменный
макияж, дорогая обувь, модная одежда и бриллиантовые серьги не смогли
защитить меня, не смогли не подпустить волка к моей двери. — Я хочу дом
с паркетными полами и не хочу, чтобы кто-то еще входил в него.
Он коснулся моих волос, что-то говоря.
— Кэнни, — повторил он. Я открыла глаза.
— Это не единственный вариант. В темноте я смотрела на него.
— А какой есть еще? — задала я логичный вопрос. Он наклонился и
поцеловал меня.
Он поцеловал меня, а я от неожиданности не знала, как реагировать, не могла
даже шевельнуться, сидела, застыв как статуя, пока его губы касались моих.
Он подался назад.
— Извини.
Я наклонилась к нему.
— Паркетные полы, — прошептала я и поняла, что подкалываю его и
при этом улыбаюсь, впервые за долгое, долгое время.
— Я дам тебе все, что смогу. — Слова эти он произнес, глядя на
меня так, что (о, чудо из чудес!) не оставалось ни малейших сомнений в его
абсолютной серьезности. А потом он поцеловал меня вновь, уложил, укрыл
одеялом до подбородка, положил теплую ладонь мне на макушку и вышел из
комнаты.
Я слушала, как он закрыл дверь, как вытянулся на диване. Слушала, как он
погасил свет, потом его дыхание стало ровным и размеренным. Я слушала,
прижимая к себе одеяло, ощущая себя в полной безопасности, чувствуя, что обо
мне заботятся. И впервые с рождения Джой голова стала ясной. Я решила, лежа
в этой незнакомой кровати в темноте, что могу вечно бояться, бродить и
бродить по городу, носить в голове и груди ярость. Но, возможно, есть и
другой путь.
У тебя есть все, что нужно
, — сказала мне мать. И
возможно, от меня требовалось лишь одно: признать, что мне нужен человек, на
которого я могла бы опереться. И я могла бы быть хорошей дочерью и хорошей
матерью. Возможно, даже могла стать счастливой. Возможно, могла.
Я выскользнула из кровати. Пол холодил босые ноги. Двигаясь сквозь темноту,
я вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, подошла к дивану, на котором
спал доктор К. с книгой, выпавшей из пальцев. Села на пол рядом, наклонилась
к нему так, что мои губы практически коснулись его лба. Потом закрыла глаза,
глубоко вдохнула и прыгнула в воду.
— Помоги, — прошептала я.
Его глаза открылись мгновенно, словно он не спал, а ждал. Он протянул руку,
коснулся моей щеки.
— Помоги, — повторила я, словно стала ребенком, только что
выучившим это слово и произносящим его вновь и вновь. — Помоги мне.
Помоги.
Через две недели Джой переехала домой. Восьми недель от роду, весящая больше
семи фунтов, наконец-то дышащая своими легкими.
Все у вас будет
отлично
, — заверили меня медсестры. Да только я решила, что еще не
готова стать сама собой. В душе оставалась боль. И грусть.
Саманта предложила нам пожить у нее. Она могла взять отпуск и создать нам
необходимые условия. Макси вызвалась прилететь сама или прислать за нами
самолет, чтобы он доставил нас в Юту, где она снималась в роли девушки-
ковбоя в блокбастере с незатейливым названием
Наездницы
. Питер, конечно
же, первым хотел принять нас у себя.
— Даже не думай, — сказала я ему. — Я выучила свой урок.
Сначала даешь мужчине молоко забесплатно, а потом он уже готов купить
корову.
Питер густо покраснел.
— Кэнни. У меня и в мыслях...
Я рассмеялась. До чего это приятно — смеяться. Как долго я обходилась без
смеха!
— Шучу. — Я печально посмотрела на него. — Поверь, пока я не
могу даже думать об этом.
В конце концов я решила поехать домой, домой к матери и этой ужасной Тане,
которая согласилась на время убрать свой ткацкий станок и предоставить в
наше распоряжение комнату, которая раньше была моей. Надо отметить, они с
радостью согласились нас принять.
— До чего же здорово, когда в доме опять маленький ребенок! —
воскликнула мать, абсолютно игнорируя тот факт, что крохотная, со слабеньким
здоровьем Джой — не та внучка, о которой может мечтать бабушка.
Я подумала, что побуду у них недельку-другую, чтобы прийти в норму,
отдохнуть, приспособиться к новому режиму. В итоге мы прожили там три
месяца, я спала на своей прежней кровати, Джой — в детской кроватке,
стоявшей рядом.
Мать и Таня всячески меня ублажали. Приносили к двери подносы с едой, к
кровати — чашки с чаем. Привезли из моей квартиры компакт-диски и полдюжины
книг, Таня подарила мне пурпурно-зеленый вязаный шерстяной платок.
— Это тебе, — застенчиво сказала она. — Я очень сожалею, что
все так вышло.
И я видела, что она действительно сожалела. Сожалела и попыталась (ей это
даже удалось) бросить курить. Ради ребенка, сказала мне мать. Меня это
тронуло.
— Спасибо, — поблагодарила я Таню и завернулась в платок. Таня
улыбнулась, как восходящее солнце.
— Я рада, что тебе нравится.
Саманта приезжала несколько раз в неделю, привозила из города разную
вкуснятину: вьетнамские блюда из
Ридинг терминал
, свежие сливы с фермы в
Нью-Джерси. Приезжал и Питер. Привозил книги, газеты, журналы (
Мокси
—
никогда) и маленькие подарки для Джой, включая крошечную футболку с надписью
Девичья власть
.
— Это круто, — улыбнулась я. Питер полез в брифкейс.
— Я купил тебе такую же.
— Спасибо.
Джой дернулась во сне. Питер посмотрел на нее, потом на меня.
— Как ты?
Я закинула руки за голову. Я оставалась очень загорелой с тех пор, как много
ходила по солнцепеку, но изменения наметились. Во-первых, я стала принимать
душ. Во-вторых, начала есть. Мои бедра и груди возвращались к прежним
объемам, но меня это совершенно не волновало, скорее радовало... я словно
заново узнавала себя. Возвращала себе не только тело, но и жизнь, которую
вроде бы оставила в прошлом. И между прочим, не такую уж плохую жизнь. Да,
что-то я безвозвратно потеряла, некоторые люди уже никогда не полюбили бы
меня вновь, но... как говорится, что-то теряешь, что-то находишь. Я
улыбнулась Питеру.
— Лучше. Полагаю, гораздо лучше.
А однажды утром, в сентябре, я проснулась, и у меня вновь возникло желание
прогуляться.
— Составить тебе компанию? — проскрипела Таня.
Я покачала головой. Мать, хмурясь, наблюдала, как я зашнуровываю кроссовки.
— Ты хочешь взять с собой ребенка? — спросила она.
Я посмотрела на Джой. Эта мысль даже не приходила мне в голову.
— Вроде бы нет.
— Она не рассыплется, — заметила мать.
— А вдруг?.. — Мои глаза наполнились слезами. — Она едва
выкарабкалась.
— Дети гораздо крепче, чем ты думаешь, — настаивала мать. —
Ничего с Джой не случится... не сможешь же ты вечно держать ее в доме.
— А если я организую ей домашнее обучение? — спросила я. Мать
улыбнулась и протянула мне
кенгуру
. Я неловко надела лямки на плечи,
посадила внутрь Джой.
Маленькую, еще очень маленькую. Показавшуюся мне осенним листочком. Нифкин
посмотрел на меня, заскулил. Я прицепила к ошейнику поводок, взяла и его.
Шла медленно, сначала по подъездной дорожке, потом по улице. Впервые после
приезда я вышла на улицу и теперь отчаянно боялась всего: и людей, и
автомобилей. Джой прижималась ко мне с закрытыми глазами. Нифкин вышагивал
рядом, рыча на проезжающие автомобили.
— Смотри, беби, — прошептала я головке Джой. — Смотри на мир.
Когда мы вернулись с утренней прогулки, на подъездной дорожке стоял
автомобиль Питера. На кухне моя мать, Таня и Питер сидели за столом.
— Кэнни! — воскликнула мать, когда мы появились в дверях.
— Привет, — поздоровался Питер.
— Мы говорили о тебе, — сообщила мне Таня. Голос ее оставался
таким же скрипучим, хотя она уже месяц не курила.
— Привет, — улыбнулась я Питеру, довольная его приездом. Помахала
ему рукой, достала Джой из
кенгуру
, завернула в одеяло, посадила на
колени. Мать наливала чай, а Джой большими глазами смотрела на Питера. Он
бывал в доме и прежде, но она всегда спала. Так что она видела его впервые.
— Привет, беби, — пробасил Питер. Личико Джой сморщилось, она
заплакала. Питер разом расстроился. — О, извини.
— Не волнуйся. — Я повернула Джой лицом к себе и покачала, пока
рыдания не перешли во всхлипывания, потом в икоту и, наконец, не затихли.
— Она не привыкла к мужчинам, — заметила Таня. Я могла бы съязвить
по этому поводу, — но предпочла промолчать.
— Я думаю, все младенцы меня боятся, — вздохнул Питер. —
Наверное, все дело в моем голосе.
— Джой слышала разные голоса, — ввернула я. Мать бросила на меня
сердитый взгляд. Таня не отреагировала. — Она не испугалась, —
добавила я. И действительно, Джой спала, чуть приоткрыв губки, длинные
ресницы лежали на розовых щечках, на которых все еще высыхали слезы. —
Посмотри.
Я вытерла Джой лицо и развернула ее к Питеру. Он наклонился, чтобы получше
рассмотреть девочку.
— Bay! — В голосе его слышался восторг.
Он вытянул длинный тонкий палец, осторожно коснулся щечки. Я ослепительно
улыбалась Джой, которая тут же проснулась, бросила один взгляд на Питера и
вновь зарыдала.
— Она к тебе привыкнет, — пообещала я. — Грубая
девочка! — прошептала я ей на ушко.
— Может, она голодная? — предположила Таня.
— Мокрый подгузник, — высказала свою версию мать.
— Разочарована передачами Эй-би-си в прайм-тайм, — не согласилась
с ними я.
Питер рассмеялся.
— Она очень придирчивый зритель, — заметила я, покачивая
Джой. — И особенно любит спортивные передачи.
Как только девочка успокоилась, я пододвинула к себе чашку с чаем, взяла с
блюда в центре стола пару шоколадных пирожных, добавила яблоко из вазы и
принялась за работу.
Питер одобрительно посмотрел на меня.
— Ты выглядишь гораздо лучше, — объявил он.
— Ты говоришь это всякий раз, когда видишь меня, — заметила я.
— Потому что так оно и есть. Ты просто пышешь здоровьем.
Пожалуй, он не грешил против истины. Я завтракала, обедала и ужинала, кое-
что прихватывала и в промежутках, поэтому быстро возвращалась к прежним
пропорциям. И мне по-прежнему это нравилось. Ноги оставались крепкими и
сильными, грудь служила не только для того, чтобы растягивать свитера. Даже
живот, в полосках беременности, предполагал силу и мог многое рассказать. Я
всегда знала, что я женщина крупная, и теперь поняла, что с этим можно жить.
Воспринимала себя как безопасную гавань, как уютное место отдыха.
Создана
для комфорта, а не для скорости
, — подумала я и рассмеялась про себя.
Питер мне улыбнулся.
— Ты просто пышешь здоровьем, — повторил он.
— Если твои слова станут достоянием общественности, тебя вышвырнут из
Центра профилактики избыточного веса.
Он пожал плечами, показывая, что это не важно.
— Я думаю, ты прекрасно выглядишь. Всегда так думал. Моя мать просияла.
Я бросила на нее быстрый взгляд, мол, занимайся своими делами, и усадила
Джой на колени.
— А что привело тебя в наши края? — спросила я Питера.
— Вообще-то я хотел пригласить тебя и Джой на автомобильную прогулку.
У меня защемило в груди. Мы с Джой никуда не ездили, только в больницу.
— И куда? — спросила я.
— Вдоль берега. На чуть-чуть.
Идея манила и пугала одновременно.
— Ну, не знаю. Не уверена, что Джой к этому готова.
— Она не готова или ты? — полюбопытствовала мать. Вновь я взглядом
предложила ей не лезть в чужие дела.
— Я буду рядом, — напомнил Питер. — Если потребуется
медицинская помощь, далеко идти не придется.
— Поезжай, Кэнни, — не унималась мать.
— Тебе это пойдет на пользу, — встряла Таня.
Я посмотрела на Питера. Он мне улыбнулся. Я вздохнула, признавая свое
поражение.
— Только на чуть-чуть, — повторила я, он кивнул, очень довольный,
и поднялся, чтобы помочь мне.
Конечно, уехали мы не сразу, только через сорок пять минут и с тремя
сумками, набитыми подгузниками, шапочками, носочками, свитерами,
бутылочками, одеялами и прочими детскими вещами, не говоря уже о складной
коляске. Но в багажнике места хватило. После этого Джой устроили на сиденье
для младенцев, я заняла пассажирское место, Питер сел за руль, и мы
тронулись в путь.
Мы с Питером немного поболтали: о его работе, о Люси и Макси, о том, что
Энди пригрозили расправой после того, как он разнес в пух и прах один
знаменитый филадельфийский рыбный ресторан. Когда же мы выехали на
автостраду, ведущую к Атлантик-Сити, Питер улыбнулся мне и тронул пальцем
кнопку на приборном щитке. Крыша над нашими головами уползла назад.
— Сдвижная крыша! — ахнула я под впечатлением увиденного.
— Я знал, что тебе понравится! — прокричал он.
Я обернулась к Джой, уютно устроившейся на сиденье для младенцев, опасаясь,
не повредит ли ей ветер. Но девочке, похоже, нравилось. Розовая ленточка,
которую я вплела ей в волосы, трепыхалась из стороны в сторону, а Джой
смотрела во все глаза.
Мы приехали в Вентнор, припарковались в двух кварталах от берега. Питер
разложил детскую коляску. Я достала из автомобиля Джой, завернутую в большее
количество одеял, чем того требовал теплый сентябрьский день, усадила ее в
коляску. И мы медленно направились к воде. Я толкала коляску, Питер шел
рядом. Мои волосы сверкали под солнечным светом, по загорелому телу
разливалось приятное тепло.
— Спасибо тебе.
Он пожал плечами, смутился.
— Я рад, что тебе нравится.
Мы прошлись по набережной, двадцать минут туда, двадцать — обратно, потому
что я не хотела, чтобы Джой оставалась на открытом воздухе больше часа. Да
только соленый воздух нисколько ее не беспокоил. Она крепко заснула, розовая
ленточка развязалась, каштановые кудряшки подбирались к щечкам. Я
наклонилась, чтобы послушать ее дыхание, пощупать подгузник. Не обнаружила
поводов для тревоги. Питер вернулся с одеялом в руках.
— Хочешь посидеть на берегу? — спросил он.
Я кивнула и достала Джой из коляски. Мы подошли почти к самой воде, он
разложил одеяло, мы сели. Я смотрела на белую пену, сине-зеленые глубины,
черную полосу, где соединялись океан и небо, и думала о том, чего не могла
видеть: об акулах, луфаре, морских звездах, китах, поющих друг другу,
неведомых мне тайнах подводной жизни.
Питер накинул мне на плечи другое одеяло и не сразу убрал руки.
— Кэнни, я хочу тебе кое-что сказать.
Я ответила, как мне казалось, поощряющей улыбкой.
— В тот день, когда вы с Самантой прогуливались по Келли-
драйв... — Он запнулся, откашлялся.
— Я помню. Продолжай.
— Ну... видишь ли... вообще-то бег трусцой — не мое хобби.
Я в недоумении смотрела на него.
— Я просто... я помнил, как в классе ты сказала, что часто ездишь там
на велосипеде и гуляешь, а поскольку я не мог решиться на телефонный
звонок...
— Ты начал бегать трусцой?
— Каждый день, — признался он. — Утром и вечером, иногда даже
в перерыве на ленч. Пока не увидел тебя.
Его решимость потрясла меня. Я-то знала, каким бы сильным ни было возникшее
у меня желание увидеть другого человека, оно бы не сподвигло меня на бег
трусцой.
— Теперь у меня... э...
расколотая голень
, — пробормотал он. Я
расхохоталась.
— И поделом тебе. Ты бы мог просто мне позвонить...
— Но я не мог. Во-первых, ты была моей пациенткой...
— К тому моменту уже нет.
— И ты...
— Носила под сердцем ребенка от другого мужчины, — назвала я
другую причину.
— Ты меня не замечала! — воскликнул он. — Совершенно не
замечала! А я так тосковал по тебе, что добегался до
расколотой голени
...
Я все смеялась.
— И ты так переживала из-за Брюса, который, я это видел, недостоин
тебя...
— Едва ли твое мнение может считаться беспристрастным, — поддела я его, но он не закончил.
— А потом ты улетела в Калифорнию, которая также тебе не подходила.
— Калифорния хорошая, — встала я на защиту Калифорнии. Питер
придвинулся ко мне, обнял меня и Джой, притянул к себе.
— Я думал, ты никогда не вернешься домой. Я не находил себе места.
Думал, что никогда не увижу тебя, и не знал, как жить дальше.
Я улыбнулась и повернулась так, чтобы заглянуть ему в глаза. Солнце катилось
к горизонту, над волнами летали и кричали чайки.
— Но я вернулась домой. Видишь? Так что теперь обойдемся без
расколотых голеней
.
— Я так рад!..
И я привалилась к Питеру, позволив ему поддерживать меня, чувствуя, что и я,
и Джой, спящая у меня на руках, в полной безопасности.
— Как я понимаю, — начала я, когда мы поехали домой, — теперь
главный вопрос — что мне делать со своей жизнью?
Питер коротко улыбнулся мне, прежде чем вновь сосредоточить все внимание на
дороге.
— Я-то собирался задать тебе другой вопрос: а не остановиться ли нам
где-нибудь и пообедать?
— Почему нет? — ответила я. Джой спала на сиденье для младенцев.
Розовую ленточку мы потеряли, зато на голеньких ножках поблескивали
песчинки. — А раз с этим мы все решили...
— Ты хочешь вернуться на работу? — спросил он меня.
Я задумалась.
— Скорее да, чем нет. Так или иначе, работы мне недостает. —
Произнеся эти слова, я поняла, что говорю правду. — Мне хочется писать.
Господи, мне даже недостает моих невест.
— А что ты хочешь писать? — спросил он. — О чем? Вновь я
задумалась.
— Статьи в газету? Еще один сценарий? Книгу?
— Книгу, — фыркнула я. — Откуда?
— Такое возможно.
— Не думаю, что я ношу в себе книгу.
— Если б носила, — очень серьезно произнес он, — я бы
приложил весь свой медицинский опыт для того, чтобы она появилась на свет.
Я рассмеялась. Джой проснулась и вопросительно пискнула. Я обернулась к ней,
помахала рукой. Она посмотрела на меня, зевнула и вновь заснула.
— Может, не книгу, но что-то я хочу об этом написать.
— Статью в журнал? — предположил Питер.
— Возможно.
— Хорошо. — Он кивнул, словно подводя черту. — С нетерпением
буду ее ждать.
Наутро, после прогулки с Джой, завтрака с Таней, телефонных разговоров с
Самантой и Питером (он пообещал приехать следующим вечером), я спустилась в
подвал и достала пыльный маленький
макинтош
, который верно служил мне все
четыре года учебы в Принстоне. Многого я не ожидала, но стоило мне сунуть
вилку в розетку и включить компьютер, как он пикнул и заработал. И хотя руки
отвыкли от клавиатуры, я глубоко вдохнула, стерла пыль с экрана и начала
печатать.
Любить толстушку Кэндейс Шапиро
Читать я научилась в пять лет. Книги воспринимала как чудо: белые страницы,
черные буквы, и в каждой — новый мир и новые друзья. До сих пор я с
благоговением раскрываю книгу в ожидании, куда попаду на этот раз и кого там
встречу.
В восемь я научилась кататься на велосипеде. И тем самым моим глазам
открылся новый мир, который я могла изучать самостоятельно: ручей, текущий
через пустырь в двух улицах от нашего дома, кафе-мороженое, где шарики клали
в выпеченные на месте рожки и стоило все удовольствие доллар, яблоневый сад,
растущий по границе поля для гольфа, где пахло сидром от упавших по осени
яблок.
В двенадцать я узнала, что я толстая. Сообщил мне об этом отец, указав
ручкой теннисной ракетки на бедра и руки. Помнится, мы играли, я
раскраснелась и вспотела, движение доставляло мне радость.
— Тебе надо следить за собой, — сказал он мне. — Мужчины не
любят толстых женщин.
И хотя его слова не соответствовали действительности, поскольку нашлись
мужчины, которые любили меня, которые меня уважали, но во взрослую жизнь эти
слова вошли со мной как пророчество, и на мир я смотрела через призму своего
тела, ни на секунду не забывая предсказания отца.
Я научилась сидеть на диете и, естественно, обманывать диету. Я узнала,
каково чувствовать себя несчастной от одного взгляда в зеркало, стыдиться
мужских взглядов, ждать оскорблений, без которых, конечно же, не обходилось.
Командир отряда герлскаутов предлагал мне морковку, тогда как другие девочки
запивали молоком шоколадные пирожные. Доброжелательная учительница
спрашивала, не думала ли я о занятиях аэробикой. Я научилась дюжине способов
превращаться в невидимку: ходить по пляжу, завязав полотенце на талии (но
никогда не купаться), вставать в последний ряд групповой фотографии (но
никогда не улыбаться), одеваться в серое, черное и коричневое, избегать
своего отражения в окнах и зеркалах, воспринимать себя исключительно телом,
более того — телом, не дотягивающим до стандарта, то есть чем-то
отвратительным, нелюбимым, никому не нужным.
В словаре существовали сотни определений, которые я могла бы приложить к
себе: умная, веселая, добрая, щедрая. Но я выбрала одно... слово, которое,
как мне казалось, выбрал для меня окружающий мир, — толстая.
В двадцать два года я вышла в этот мир, закованная в невидимую броню,
ожидая, что со всех сторон в меня начнут стрелять, но полная решимости не
пасть под этими выстрелами. Я нашла замечательную работу, со временем
влюбилась в мужчину, который, как я думала, будет любить меня всю жизнь.
Ошиблась. А потом, совершенно случайно, забеременела. И когда моя дочь
родилась на два месяца раньше положенного срока, я поняла, что не любить
собственные бедра или зад — далеко не самое худшее, с чем можно столкнуться.
Есть кое-что и поужаснее примерки купальника перед трельяжем в универмаге.
Это действительно ужас — наблюдать, как вентилятор принудительно нагнетает
воздух в легкие твоего ребенка, который лежит в стеклянном боксе, где ты не
можешь к нему прикоснуться. Это действительно ужас — представлять себе
будущее, в котором твоя дочь не будет здоровой и сильной.
И в конце концов я узнала, что есть душевный покой. Найти его можно,
потянувшись к людям, которые любят тебя, обратившись к ним за помощью,
осознав наконец, что тебя ценят, берегут, лелеют, даже если ты никогда не
будешь носить вещи меньше шестнадцатого размера, даже если в твоей истории
нет голливудского хеппи-энда, в котором ты худеешь на шестьдесят фунтов и
встречаешь своего принца.
Правда состоит в том, что я должна быть такой, какая есть. Потому что и так
у меня в
...Закладка в соц.сетях
