Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
... — вздохнула она.
— Мы и так много сделали. — Я обняла ее. — И мы сможем
говорить по телефону... переписываться по электронной почте... и ты
приедешь, когда родится ребенок...
Глаза Макси вспыхнули.
— Тетя Макси! — воскликнула она. — Твой ребенок будет звать
меня тетя Макси. Я собираюсь страшно его баловать!
Я улыбнулась, представив себе, как Макси воспринимает моего малыша словно
двуногого Нифкина, одевает ребенка в наряды под стать ее собственному.
— Ты будешь потрясающей тетушкой.
Макси настояла на том, чтобы проводить меня в аэропорт, помогла сдать багаж,
посидела со мной в галерее для улетающих пассажиров, хотя все вокруг
таращились на нее как на редкое животное в зоопарке.
Мы обнялись и поцеловались, должно быть, в восемнадцатый раз. Макси
погладила меня по животу.
— Билет у тебя? Я кивнула.
— Деньги на молочко есть?
— Да, конечно, — улыбнулась я.
— Тогда можешь идти.
Я вновь кивнула, крепко ее обняла.
— Ты — прекрасная подруга. Самая лучшая.
— Будь осторожна, — ответила она. — Долети в целости и
сохранности. Позвони мне, как только приедешь.
Я кивнула, ничего не, сказала, потому что не доверяла своему голосу,
повернулась и пошла к телескопическому трапу, самолету, дому.
На этот раз пассажиров в первом классе заметно прибавилось. Рядом со мной
сел мужчина примерно моего возраста и роста, с вьющимися светлыми волосами и
синими глазами. Я как раз пыталась застегнуть ремень. Мы вежливо кивнули
друг другу. Он достал пачку по виду очень важных документов с грифом
Для
служебного пользования
, я —
Энтертейнмент уикли
. Он искоса взглянул на
мой еженедельник и вздохнул.
— Завидуете? — спросила я. Он улыбнулся, кивнул, достал из кармана
пачку
Ментос
.
— Не хотите?
— А у них действительно уникальный вкус? — спросила я, беря одну
таблетку.
Он посмотрел на
Ментос
, потом на меня, пожал плечами:
— Знаете, это хороший вопрос.
Я откинулась на спинку сиденья.
А он милый, — подумала я, — и у
него хорошая работа, во всяком случае, по документам чувствуется, что у него
хорошая работа. То, что мне и нужно: приличный человек с хорошей работой,
человек, который жил бы в Филадельфии, читал книги и обожал меня
. Я бросила
еще один взгляд на мистера Ментоса, задалась вопросом, а не дать ли ему свою
визитку... потом одернула себя, услышав голоса матери и Саманты, слившиеся в
моей голове в пронзительный вопль:
Ты сошла с ума!
Может, в другой жизни, решила я, натягивая одеяло до подбородка. Но и в этой
все будет хорошо. Пусть мой отец так больше и не станет мне отцом, пусть моя
мать до конца дней останется с этой Жуткой Лесбиянкой Таней. Пусть моя
сестра никогда не остепенится, пусть мой брат так и не научится улыбаться.
Но я все равно смогу найти в этом мире добро. Я все равно смогу найти
красоту. И когда-нибудь, сказала я себе перед тем, как заснуть, я, возможно,
даже найду человека, которого полюблю.
Любовь
, — прошептала я
ребенку. И закрыла глаза.
Если чего-то очень уж хочешь, в конце концов ты это получишь, так учат
сказки. Но едва ли я ожидала, что все произойдет именно так, да и счастливым
концом могут похвастаться далеко не все сказки. Долгие месяцы я думала о
Брюсе, грезила Брюсом, вызывала из памяти его лицо и не отпускала, пока мне
не удавалось заснуть. И конечно же, раз мне так хотелось, чтобы он появился
передо мной, он появился.
Произошло это, как и предсказывала Саманта.
Ты его увидишь, — сказала
она мне как-то утром, много месяцев назад, когда я сообщила ей, что
беременна. — Я посмотрела достаточно мыльных опер
, чтобы это
гарантировать
.
По телескопическому трапу я вышла в здание аэропорта, зевнула, чтобы
прочистить заложенные уши, и прямо перед собой, под указателем
Тампа/Сент-
Пит
увидела Брюса. Я почувствовала, как подпрыгнуло сердце, и уже решила,
что он пришел, чтобы встретить меня, пришел за мной, но потом заметила рядом
с ним какую-то незнакомую женщину. Низенькую, хрупкую, с короткой стрижкой,
в светло-синих джинсах и желтой оксфордской рубашке. Неприметная одежда,
неприметное лицо, неприметная фигура. Если за что и цеплялся глаз, так это
густые брови. Моя замена, догадалась я.
Я застыла на месте, парализованная этим ужасным совпадением, этой вселенской
катастрофой. Но если что-то должно случиться, то обязательно случится, и
произошло сие в огромном, бездушном международном аэропорту Ньюарка, где
только и могут встретиться пассажиры из Нью-Йорка, Нью-Джерси и Филадельфии,
которые прилетают или отправляются как за границу, так и в другие города
Соединенных Штатов.
Пять секунд я стояла столбом и молилась, чтобы они меня не заметили. Бочком
двинулась в сторону, чтобы обойти их по широкой дуге, нырнуть на какой-
нибудь эскалатор, скрыться из виду. Но тут взгляд Брюса встретился с моим, и
я поняла, что опоздала.
Он наклонился и что-то сказал женщине, которая отвернулась, прежде чем я
успела хорошенько разглядеть ее. Брюс же направился ко мне, в красной
футболке, к которой я столько раз прижималась, и синих шортах, которые он
частенько то снимал, то надевал. Я, конечно же, возблагодарила Бога за
прическу, сделанную Гартом, за мой загар, за бриллиантовые сережки и
пожалела, что на моем пальце не сияет то самое роскошное бриллиантовое
кольцо.
Это был бы завершающий штрих
, — подумала я, но решила, что и
без кольца смотрюсь неплохо, насколько неплохо может смотреться после
шестичасового перелета беременная женщина со сроком семь с половиной
месяцев.
А Брюс уже стоял передо мной, бледный и серьезный.
— Привет, Кэнни. — Его взгляд упал на мой живот и остался
там. — Так ты...
— Совершенно верно, — холодно ответила я. — Я беременна.
Я выпрямилась и крепче сжала ручку клетки Нифкина. Нифкин, конечно же, учуял
Брюса и пытался выскочить, чтобы поприветствовать его. Я слышала, как он
повизгивал, как его хвост бился о стенки.
Брюс поднял глаза к информационному табло над коридором, из которого я
вышла.
— Ты прилетела из Лос-Анджелеса? — спросил он, показывая, что за
время нашей разлуки не разучился читать.
Я вновь коротко кивнула, надеясь, что он не видит, как дрожат мои колени.
— А что делаешь здесь ты? — спросила я.
— Решили отдохнуть. Мы летим во Флориду на уик-энд.
Мы
, — с
горечью повторила про себя я, глядя на него.
Он ничуть не изменился. Может, самую малость похудел, а в конском хвосте
добавилось седых волос, но он оставался тем же Брюсом, с тем же запахом, той
же улыбкой, теми же баскетбольными кроссовками.
— Хорошее дело.
Но об отдыхе во Флориде Брюсу говорить не хотелось.
— А ты летала в Лос-Анджелес по работе?
— Да, в Калифорнии у меня было несколько важных встреч. — Мне
давно хотелось кому-то это сказать.
— Ты была в Калифорнии от
Икзэминер
?
— Нет, разговор шел о моем сценарии.
— Ты продала сценарий? — Брюс искренне радовался за меня. —
Кэнни, это же здорово!
Я молчала, сверля его взглядом. Его поздравления не вызывали ни малейшего
отклика в моей душе, потому что я не получила от него главного: любви,
поддержки, денег, признания моего существования, признания существования
нашего ребенка.
— Я... извини меня, — наконец промямлил он. И вот тут я пришла в
ярость.
Какой же он говнюк, — подумала я. — Появиться в аэропорту, чтобы
отвезти эту маленькую мисс во Флориду, и пробормотать эти жалкие извинения,
словно они могли искупить месяцы молчания, тревогу и душевную боль, которые
я пережила, думая о том, как обеспечить моего ребенка всем необходимым
.
Выводило меня из себя и его самодовольство. Плевать он хотел и на меня, и на
младенца. Ни разу не позвонил, ни о чем не спросил, знать ничего не хотел.
Просто бросил меня... бросил нас. Кого это он мне напомнил?
Даже в тот момент я знала, что злюсь не на него. Конечно же, я злилась на
отца, который покинул меня первым, вселил в меня неуверенность и страхи. Но
мой отец находился в трех тысячах миль от меня, окончательно повернувшись ко
мне спиной. Если б я могла отступить на шаг и глаза не застилала бы ярость,
я бы увидела, что Брюс — обычный парень, каких тысячи, с травкой и конским
хвостом, с ленивой, неспешной, без определенной цели жизнью, с диссертацией,
которую он никогда не напишет, с книжными полками, которые никогда не
соберет, и ванной, которая никогда не будет чистой. Таких парней, как Брюс,
так же много, как и белых носков из хлопка, которые продаются в
Уолмарте
пачками по шесть штук, а если хочется заменить одного такого парня другим,
для этого надо лишь прийти на концерт
Фиш
и улыбнуться.
Но Брюс в отличие от моего отца стоял передо мной... и о его невиновности
речи быть не могло. В конце концов, он тоже бросил меня, не так ли?
Я поставила клетку с Нифкином на пол и повернулась лицом к Брюсу, чувствуя,
как ярость мутной волной поднимается из груди к горлу.
— Значит, ты извиняешься? — выплюнула я. Он отступил на шаг.
— Извини, — повторил Брюс, голос его звучал так печально, будто он
что-то отдирал от себя. — Я знаю, мне следовало позвонить, но... я
просто...
Я прищурилась. Руки его повисли как плети.
— Очень уж многое навалилось. Смерть отца и все такое.
Я закатила глаза, показывая, что я думаю об этой отговорке, давая понять,
что нам больше не придется обмениваться трогательными воспоминаниями о
Бернарде Губермане.
— Я знаю, какая ты сильная. Я знал, что ты справишься.
— Мне пришлось справляться, не так ли, Брюс? Ты не оставил мне выбора.
— Извини, — вновь повторил он еще печальнее. — Я... я
надеюсь, ты будешь счастлива.
— Я вижу, ты просто лучишься добрыми пожеланиями, — фыркнула
я. — О, подожди. Я ошиблась. Это всего лишь дымок марихуаны.
Я почувствовала, как какая-то моя часть отделилась от меня, взлетела к
потолку и с ужасом и грустью наблюдала за происходящим.
Кэнни,
Кэнни, — услышала я тихий голос, — ты же злишься не на него
.
— И знаешь, что я тебе скажу? — продолжала я. — Я сожалею,
что твой отец умер. Он был мужчиной. А ты, ты мальчишка с большим размером
ноги и волосами на лице. И тебе никогда не стать другим. Ты так и останешься
третьеразрядным писателем во второразрядном журнале, и только Бог сможет
помочь тебе, когда ты толкнешь все воспоминания о нашей с тобой жизни.
Подруга уже подошла, переплела его пальцы со своими, но я продолжала
говорить:
— Ты никогда не будешь писать так же хорошо, как я, и ты всегда будешь
знать, что лучше меня у тебя никого не будет.
Подруга попыталась встрять, но я не собиралась останавливаться.
— Ты всегда будешь большим придурковатым подростком с кучей кассет в
коробках из-под обуви. Парнем, свертывающим самокрутки с травкой. Парнем с
пиратскими дисками
The Grateful Dead
. Добрый старина Брюс. Да только
нельзя до конца жизни оставаться таким же, каким ты был на втором курсе
колледжа. Ты не двигаешься вперед, ты стоишь на месте, потому и качество
твоей писанины не улучшается. И вот что я тебе скажу. — Я шагнула к
нему, чуть ли не уперлась в него животом. — Ты никогда не закончишь
свою диссертацию. И так и останешься жить в Нью-Джерси.
Брюс застыл как истукан. У него отвалилась челюсть. Раскрытый рот никак не
красил его, подчеркивал безвольный подбородок и сетку морщинок вокруг глаз.
Подруга смотрела на меня снизу вверх.
— Оставьте нас в покое, — пропищала она. Мои новые туфли от
Маноло Блахник
прибавили мне три дюйма роста, и я чувствовала себя могучей
амазонкой, которой нет дела до малявки, едва достающей мне до плеча. Я
одарила подругу Брюса суровым взглядом: заткнись-и-дай-поговорить-умным-
людям, который за долгие годы отточила на брате с сестрой. Задалась
вопросом, а слышала ли она о том, что брови можно выщипывать. Но она могла
при этом посмотреть на меня и спросить, а слышала ли я о
Слим-Фаст
или о
противозачаточных таблетках. И я поняла, что меня это совершенно не волнует.
— Не думаю, что мне есть что тебе сказать, — ответила я, и память
тут же услужливо подсказала мне услышанную где-то фразу. — Я не верю,
что вину можно возлагать на жертв.
Слова эти вернули Брюса в реальность. Он крепче сжал руку своей подруги.
— Оставь ее в покое.
— О Господи, — вздохнула я. — Да разве я к вам
пристаю? — К твоему сведению, — я повернулась к подруге, — я
написала ему только одно письмо, когда узнала, что беременна. Одно письмо. И
не собираюсь писать второе. У меня достаточно денег, более
высокооплачиваемая работа. Это я говорю на тот случай, если он забыл
упомянуть об этом, излагая историю наших отношений. Так что я прекрасно без
него обойдусь. Надеюсь, вы будете счастливы вместе.
Я подхватила Нифкина, тряхнула своими великолепными волосами и проплыла мимо
охранника.
— Я бы обыскала его багаж, — произнесла я достаточно громко для
того, чтобы услышал Брюс. — Возможно, он везет с собой травку.
А потом, все еще беременная, я направилась в туалет по малой нужде.
Колени подгибались, щеки горели.
Ха! — думала я. — Ха!
Я
поднялась, спустила воду, открыла дверь. И там стояла она, новая подруга,
скрестив руки на жалкой груди.
— Да? — вежливо осведомилась я. — Тебе есть что сказать?
Ее рот дернулся. Я обратила внимание, что прикус у нее неправильный.
— Ты думаешь, ты умная? Он никогда по-настоящему не любил тебя. Сказал
мне, что не любил. — Ее голос становился все выше, все более походил на
писк резиновой игрушки, который раздается, если нажать на нее.
— Ну а ты, конечно, его истинная любовь. — Глубоко в душе я знала,
что мне с ней делить нечего, но ничего не могла с собой поделать.
Ее верхняя губа вздернулась кверху, совсем как у Нифкина.
— Почему ты не оставишь нас в покое? — прошипела она.
— Оставить вас в покое? — повторила я. — Оставить вас в
покое? Слушай, мы вновь и вновь возвращаемся к этому, но я не понимаю, в чем
дело. Я не имею ни к одному из вас ни малейшего отношения. Господи, я даже
живу в Филадельфии.
И тут я поняла. Что-то в ее лице подсказало мне.
— Брюс по-прежнему говорит обо мне, да?
Она открыла рот, чтобы ответить. А я решила, что больше не хочу ее слушать.
На меня внезапно навалилась усталость. Хотелось поскорее оказаться дома,
растянуться на своей постели, уснуть.
— Он не говорит... — начала она.
— На это у меня нет времени, — я начала обходить ее, — мне
есть чем заняться.
Я попыталась пройти к двери, но она стояла у раковины, загораживая дорогу.
— Дай пройти, — потребовала я.
— Нет, — ответила она. — Сначала ты меня выслушаешь!
Она подняла руки, схватила меня за плечи, стараясь остановить, чуть
тряхнула. Только что я стояла, стараясь протиснуться мимо нее, а в следующее
мгновение моя нога поскользнулась на лужице воды. Она подвернулась в
щиколотке, разворачивая меня. И я повалилась на бок, ударившись животом о
край раковины.
Молнией вспыхнула боль, и я уже лежала на спине, лежала на полу, с лодыжкой,
вывернутой под углом, который не сулил ничего хорошего, а она стояла надо
мной, дыша как зверь, с пылающими щеками.
Я села, упершись в пол руками, потом ухватилась за раковину, и тут меня
скрутила схватка. Посмотрев вниз, я увидела кровь. Немного, но... на восьмом
месяце кровь ниже пояса — это лишнее.
Каким-то образом мне удалось подняться. Лодыжка ужасно болела, я
чувствовала, как струйки крови бегут по ноге.
Я посмотрела на подругу Брюса. Она — на меня, потом, вслед за моим взглядом,
на кровь, густыми каплями пятнающую пол. Вот тогда она приложила руку ко
рту, повернулась и побежала.
Перед глазами все шло кругом, волны боли разрывали живот. Я об этом читала.
Я знала, что это значит, знала, что роды начались слишком рано, знала, что
попала в беду.
Помогите, — произнесла я, но никто не мог услышать меня
в пустом туалете. — Помогите...
— повторила я, и окружающий мир
сначала посерел, а потом почернел.
Часть V
Джой Открыв глаза, я очутилась под водой. В бассейне? В озере в летнем лагере? В
океане? Я не знала. Могла видеть свет над головой, просачивающийся сквозь
воду, могла чувствовать притяжение того, что находилось подо мной,
притяжение бездонных черных глубин.
Большая часть времени, проведенного мной в воде, пришлась на бассейн
Еврейского центра, куда я ходила с матерью, но плавать меня научил отец, еще
совсем маленькой. Он бросал в воду серебряный доллар, и я ныряла за ним,
учась задерживать дыхание, добираться до дна, подниматься на поверхность.
Или утонешь, или поплывешь
, — говорил он, когда я возвращалась с
пустыми руками, отплевываясь, кашляя и говоря, что ничего у меня не
получится, что вода слишком холодная, что дно слишком глубоко.
Или утонешь,
или поплывешь
. И я возвращалась в воду. Конечно, я хотела заполучить
доллар, но еще больше мне хотелось порадовать отца.
Мой отец. Он тоже здесь? Я начала поворачиваться, забила руками, пытаясь
вернуться на поверхность, вернуться к свету. Но я слабела. Голова у меня шла
кругом. Я еще могла поворачиваться, но движения руками и ногами давались все
тяжелее. Я уже не могла оставаться на плаву, океанское дно притягивало меня
к себе, и я подумала, как же это хорошо — перестать двигаться, застыть, лечь
на дно, утонуть в нежном иле, заснуть...
Или утонешь, или поплывешь. Или выживешь, или умрешь
.
Я услышала голос, идущий с поверхности:
Как тебя зовут?
Оставьте меня в покое, — подумала я. — Я устала. Я так устала
. Я
чувствовала, как глаза застилает темнота, и мне хотелось полностью
погрузиться в нее.
Как тебя зовут?
Я открыла глаза и тут же сощурилась от яркого белого света.
Кэнни, — пробормотала я. — Я Кэнни, а теперь оставьте меня в
покое
.
Оставайся с нами, Кэнни
, — прозвучал голос. Я покачала головой. Я не
хотела оставаться там, даже не зная, куда попала. Хотела вернуться в воду,
где была невидимой, была свободной. Хотела снова плавать. Я закрыла глаза.
Серебряный доллар сверкнул в солнечном свете, описывая дугу в воздухе,
плюхнулся в воду, и я последовала за ним в глубины.
Я снова закрыла глаза и увидела мою кровать. Не кровать в Филадельфии, с
синим покрывалом и яркими наволочками подушек, а ту, в которой спала
маленькой девочкой, узкую, аккуратно заправленную, под пледом в красно-
коричневую клетку. Я моргнула и увидела девочку, полненькую, с серьезным
лицом, зелеными глазами и каштановыми волосами, собранными в конский хвост.
Она лежала на боку и читала какую-то книгу.
Это я? — спросила я
себя. — Моя дочь?
Уверенности не было.
Я вспомнила, что кровать была моим убежищем, единственным местом, где я
чувствовала себя в безопасности как маленькой девочкой, так и подростком:
сюда никогда не подходил мой отец. Я вспомнила, как часами, скрестив ноги,
сидела на кровати с одной из подруг. Между нами телефонный аппарат, миска с
мороженым, а мы болтаем о парнях, школе, планах на будущее. Мне захотелось
вернуться туда, в прошлое, где еще не случилось ничего плохого, где от нас
не уходил отец и меня не предавал Брюс.
Я посмотрела вниз, девочка на кровати оторвалась от книги, подняла голову, и
я увидела ее глаза, большие и чистые.
Я смотрела на девочку, а она мне улыбнулась и сказала:
Мама
.
Кэнни?
Я застонала, словно просыпаясь от самого сладостного сна, и чуть разлепила
глаза.
Пожми мою руку, если ты слышишь меня, Кэнни
.
Я слабо пожала. Я могла слышать голоса, они что-то бубнили про группу крови,
про инкубатор для младенца. Может, это сон, а девочка на кровати —
реальность? Или реальность — вода. Может, я действительно пошла поплавать,
не рассчитала сил, устала, может, как раз сейчас я и тону, а образ кровати
появился перед мысленным взором, чтобы я напоследок увидела что-то хорошее?
Кэнни! — В голосе прозвучало отчаяние. — Оставайся с нами!
Но я не хотела оставаться. Я хотела вернуться на мою кровать.
В третий раз я закрыла глаза и увидела отца. Я в его смотровом кабинете,
сижу на белом столе. Чувствую вес бриллиантов в ушах, на пальцах. Чувствую
его взгляд на себе, теплый, полный любви, каким он был двадцать лет назад.
Отец сидит напротив меня, в белом накрахмаленном халате, улыбается мне.
Расскажи, как ты прожила эти годы, — говорит он мне. — Расскажи,
кем ты стала
.
Я собираюсь родить ребенка
, — отвечаю ему я, и он улыбается.
Кэнни,
это прекрасно
.
Я журналистка, работаю в редакции крупной газеты. Я написала сценарий
фильма, — говорю я. — У меня есть друзья. Собака. Я живу в большом
городе
.
Мой отец улыбается:
Я так горжусь тобой
.
Я тянусь к нему, он берет мою руку, пожимает.
Почему ты не говорил этого
раньше? — спрашиваю я его. — Все могло измениться, если бы я
знала, что небезразлична тебе...
Он мне улыбается, но на лице написано недоумение. То ли я перестала говорить
по-английски, то ли он больше не понимает этот язык. И когда убирает руку, я
вижу на ладони серебряный доллар.
Он твой, — слышу я. — Ты его
достала. Всегда доставала. Всегда могла
.
Но, произнося эти слова, отец уже отворачивается от меня.
Я хочу тебя кое о чем спросить
, — говорю я. Он стоит у двери,
взявшись за ручку, но потом поворачивается и смотрит на меня.
Я не отрываю от него глаз, но в горле так пересохло, что я не могу
произнести ни слова.
Как ты мог? — вот что я хочу сказать. — Как ты мог бросить
собственных детей?
Люси было пятнадцать, Джошу только девять. Как он мог
это сделать? Как он мог просто уйти?
Слезы текут по моему лицу. Мой отец возвращается ко мне и достает аккуратно
сложенный носовой платок из кармана на груди, где он всегда их держал.
Платок пахнет одеколоном, которым отец всегда пользовался, пахнет лимоном и
крахмалом, он отдавал платки в китайскую прачечную, где их стирали с
крахмалом. Очень медленно мой отец наклоняется и вытирает мои слезы.
Вновь подо мной темнота, а наверху — свет.
Или утонешь, или поплывешь
, — печально подумала я. А если я хочу
утонуть? Что держит меня здесь?
Я подумала о руке отца на моей щеке, о взгляде зеленоглазой девочки, лежащей
на кровати. Подумала о том, как приятно принимать теплый душ после долгой
велосипедной поездки, как здорово в жаркий летний день нырнуть в океан.
Подумала о вкусе маленьких клубничин, которые мы с Макси нашли на фермерском
рынке. Подумала о моих друзьях, о Нифкине. Подумала о моей кровати с мягкими
после многих стирок простынями, с книгой на подушке, Нифкином, устроившимся
рядом со мной. И на мгновение подумала о Брюсе... не конкретно о Брюсе, а о
чувствах, которые возникают, когда ты любишь и знаешь, что и тебя любят и
ценят.
Это дорогого стоит
, — услышала я голос Макси.
Ладно, — подумала я. — Хорошо. Я выплыву. Ради себя, ради моей
дочери. Ради всего, что люблю я, ради тех, кто любит меня
.
Проснувшись снова, я услышала голоса. — Как-то мне это не
нравится, — один голос. — Ты уверена, что эта штуковина висит
правильно?
Моя мать, — подумала я. — Кто же еще?
— А желтое, что это? — другой голос, молодой, женский.
Люси. — Наверное, пудинг.
— Это не пудинг. — Скрип, а не голос. Таня. Потом:
— Люси, убери палец из ленча твоей сестры!
— Она все равно есть не будет. — Люси, с обидой.
— Не понимаю, зачем они вообще приносят еду, — скрип Тани.
— Найди лучше имбирный эль, — мама. — И кубики льда. Они
сказали, что ей можно бу
...Закладка в соц.сетях
