Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
... в
филадельфийской квартире. Синее одеяло, яркие наволочки подушек, Нифкина на
покрывале, словно маленький, живой, шерстяной орнамент. По свету,
проникающему в квартиру сквозь жалюзи, я поняла, что дело происходит
вечером, когда я возвращаюсь с работы. Самое время, чтобы выгулять собаку,
позвонить Саманте и спросить, не хочет ли она сходить в тренажерный зал,
повесить одежду на вешалки, приготовиться ко сну... И внезапно меня
захлестнула такая тоска по моему городу, моей квартире, моей кровати, что я
едва не потеряла сознание.
Я не без труда поднялась. Голову переполняли картинки города: кофейня на
углу, где мы с Самантой пили ледяной капуччино, делились интимными
подробностями и ужасными историями о мужчинах... Индепенденс-молл, которую я
проезжала по пути с работы, ее широкие зеленые лужайки, заполненные
туристами, приехавшими взглянуть на Колокол свободы, кизиловые деревья в
розовом цвету...
Ридинг терминал
, пропитанный запахами свежесрезанных
цветов и корицы... Пеннс-Лендинг по субботам, Нифкин, рвущийся с поводка,
пытающийся поймать чаек, низко летящих над водой. Моя улица, мои друзья, моя
работа...
— Дом, — прошептала я ребенку... и себе. — Туалет, —
прошептала я Макси и вышла за дверь.
Я стояла под лучами солнца, глубоко дыша. Минуту спустя кто-то притронулся к
моему плечу. Эбигейл стояла рядом со стаканом воды в руке.
— Вы в порядке? Я кивнула.
— Просто... почувствовала тоску по дому, — объяснила я. Эбигейл
задумчиво кивнула.
— Дом, — произнесла она, и теперь уже кивнула я. — Что ж, это
хорошо. Если дом — ваше безопасное место, это прекрасно.
— Как вы... — Я не могла найти слов для вопроса, который хотела
задать. Как вы смогли найти счастье в таком теле, как ваше... как мое? Как
найти в себе мужество поступать, как считаешь нужным, если чувствуешь, что
живешь в чужом для себя мире?
Эбигейл мне улыбнулась.
— Я повзрослела, — ответила она на мой невысказанный
вопрос. — Я. многому научилась. Вы тоже научитесь.
— Кэнни!
Макси щурилась от солнечного света, глядя на меня, на лице ее читалась
тревога. Эбигейл кивнула нам обеим.
— Удачи, — сказала она и ушла в дом, покачивая бедрами, с
подпрыгивающими грудями, гордая и бесстыдная. Я смотрела ей вслед, и мне
очень хотелось сказать ребенку:
Оптимальная актриса на роль
.
— В чем дело? — спросила Макси. — Ты в порядке? Ты не
вернулась, и я испугалась, вдруг ты рожаешь в кабинке или...
— Нет, — покачала я головой. — Пока не рожаю. Все у меня
хорошо.
Мы поехали домой, и Макси радостно трещала о том, что визуализировала себя,
получающую премию
Оскар
и одного за другим сбрасывающую со сцены всех
бывших бойфрендов.
— Я чуть не рассмеялась, когда визуализировала выражение лица
Кевина. — Она искоса глянула на меня. — А что увидела ты, Кэнни?
Я не хотела отвечать ей, не хотела обижать ее словами о том, что счастье я
увидела в тысячах миль от домика на калифорнийском побережье, от самой
Макси.
— Дом, — прошептала я.
— Что ж, мы скоро приедем, — ответила Макси.
— Кэнни! — взвыла Саманта в телефонной трубке на следующее утро, в
совершенно неподобающей для юриста манере. — Это нелепо! Я настаиваю на
твоем возвращении. Тут столько всего произошло. Я рассталась с инструктором
по йоге, а тебя не было рядом, чтобы выслушать всю историю...
— Так расскажи мне, — предложила я, чтобы избавиться от укола
вины.
— Да ладно, — небрежно ответила Саманта. — Я уверена, что наш
разрыв не идет ни в какое сравнение с тем, что творят твои звездные
друзья...
— Перестань, Сэм, ты знаешь, что это неправда. Ты моя лучшая подруга, и
я хочу услышать от тебя об этом злобном фанате йоги...
— Ничего интересного действительно нет, — уклонилась от прямого
ответа Саманта. — Я бы лучше поговорила о тебе. Как обстоят дела со
сценарием? Ты там в постоянном отпуске? Собираешься оставаться в Калифорнии
до скончания веков?
— Не до скончания, — ответила я. — Я просто... Я не знаю,
чего мне действительно хочется. — Чего мне хотелось в тот момент, так
это прекратить разговор о моих планах на ближайшее будущее.
— Ладно, давай сменим тему, — должно быть, поняла Саманта. —
Догадайся, кто мне звонил? Тот высокий врач, на которого мы наткнулись на
Келли-драйв.
— Доктор К.! — При упоминании о нем я почувствовала и радость, и
чувство вины: я ни разу не позвонила ему с тех пор, как подписала контракт с
Вайолет. — Откуда он раздобыл твой номер?
Голос Саманты стал ледяным.
— Очевидно, несмотря на мои убедительные просьбы, ты указала в одном из
многочисленных бланков, которые заполняла, что в случае чрезвычайных
обстоятельств связываться надо со мной.
Действительно, так оно и было. Даже когда я куда-то ехала на велосипеде,
всегда брала с собой телефон Саманты именно на такой случай. И ей это очень
не нравилось.
— Скажи, Кэнни, почему ты не указала телефонный номер матери?
— Боялась, что трубку снимет Таня и предложит бросить мое тело в море.
— В общем, он позвонил, чтобы узнать, как идут у тебя дела и нет ли у
меня твоего адреса. Полагаю, он хочет что-то тебе послать.
— Отлично! — воскликнула я, гадая, что же это.
— Так когда ты возвращаешься домой? — вновь спросила Сэм.
— Скоро, — сжалившись, ответила я.
— Обещаешь?
Я обхватила руками живот и ответила:
— Обещаю, — обращаясь и к ней, и к ребенку.
Назавтра, во второй половине дня, прибыла посылка из Филадельфии.
Я отнесла ее на веранду и вскрыла. Прежде всего увидела почтовую открытку с
изображением маленькой собачки озабоченного вида, с большими глазами, очень
похожей на Нифкина. Я перевернула ее.
Дорогая Кэнни, — было написано
на обратной стороне. — Саманта сказала мне, что ты какое-то время
побудешь в Лос-Анджелесе, и я подумал, что тебе захочется что-нибудь
почитать (они там читают, не так ли?). Я положил в коробку твои книги и
несколько вещей, которые напомнят тебе о доме. Звони мне, если захочешь
услышать знакомый голос
. И подпись:
Питер Крушелевски (из Филадельфийского
университета)
. Под подписью постскриптум:
Саманта сообщила, что Нифкин
тоже отправился на Западное побережье, поэтому я посылаю кое-что и ему
.
В коробке я нашла открытку с изображением Колокола свободы и Индепенденс-
холл, а также жестянку с покрытыми шоколадом претцелями из
Ридинг терминал
и вафельный торт. В самом низу мои пальцы нащупали что-то круглое и тяжелое,
завернутое в множество слоев
Филадельфия икзэминер
. Из них я извлекла
керамическую собачью миску. Снаружи ее украшали портреты Нифкина,
прыгающего, сидящего, лежащего, грызущего искусственную косточку. Я радостно
рассмеялась.
— Нифкин! — позвала я, Нифкин гавкнул и тут же прибежал.
Я поставила миску на пол, чтобы Нифкин мог ее обнюхать, и позвонила доктору
К.
— Сюзи Лайтнинг! — приветствовал он меня.
— Кто? — переспросила я. — Э...
— Это из песни Уоррена Зенона, — уточнил он.
— Ага... — Я знала только одну песню Уоррена Зенона, про
адвокатов, оружие и деньги.
— Она о девушке, которая... много путешествует.
— Любопытно. — Я решила, что непременно посмотрю слова. — Я
звоню, чтобы поблагодарить за подарки. Они великолепны.
— Спасибо. Я рад, что они тебе понравились.
— Ты рисовал Нифкина по памяти? Это потрясающе. Тебе давно пора
податься в художники.
— Я копировал, — признался он, и я рассмеялась. — Твоя
подруга Саманта дала мне несколько фотографий. Но я ими не очень-то
пользовался. У твоего песика запоминающаяся внешность.
— Ты такой добрый. — Я говорила совершенно искренне.
— Недалеко от кампуса открыли гончарную мастерскую, где каждый может
разрисовать выбранное им изделие. Там я все и сделал. Какому-то мальчику
исполнилось пять лет, поэтому в студии работали восемь пятилетних крох и я.
Я улыбнулась, представив себе эту картину: высоченный басистый доктор К.
рисует Нифкина под восторженными взглядами детей.
— Так как идут дела?
Я кратко доложила о походах по магазинам с Макси, о приготовленных мной
обедах, о фермерском рынке, который я нашла неподалеку. Описала маленький
домик на берегу океана. Призналась, что Калифорния и удивительная, и
ирреальная одновременно. Сообщила, что гуляю каждое утро, работаю каждый
день, а Нифкин научился доставать теннисный мяч из прибоя.
Звуки, долетавшие с другого конца провода, говорили о том, что доктор К.
заинтересованно слушает, он задавал вопросы и по ходу моего отчета, но в
конце концов задал самый главный:
— Так когда ты возвращаешься домой?
— Я не знаю. Сейчас я в отпуске, и мне еще надо доработать сценарий.
— Так ты... собираешься рожать там?
— Не знаю, — медленно ответила я. — Скорее нет, чем да.
— Хорошо, — услышала я в ответ. — Мы снова позавтракаем
вместе, когда ты вернешься.
— Конечно. — Меня сразу потянуло в
Утреннюю красу
. Второго
такого места для завтрака просто не существовало. — Это будет
отлично. — Я услышала подъезжающий автомобиль Макси. — Извини, мне
надо бежать...
— Нет проблем. Звони, как только возникнет такое желание.
Я положила трубку, улыбаясь. Интересно, сколько все-таки лет доктору К. и
нравлюсь ли я ему больше, чем просто пациентка, одна из крупных женщин,
которые заходят к нему в кабинет, каждая со своей историей о разбитом
сердце. Я. решила, что обязательно повидаюсь с ним.
Утром Макси предложила еще одну поездку.
— Я все-таки не могу поверить, что у тебя есть пластический
хирург, — проворчала я, усаживаясь в маленький автомобиль и думая о
том, что только в этом городе и в эти годы двадцатисемилетняя актриса с
идеальными чертами лица будет регулярно наведываться к пластическому
хирургу.
— Неизбежное зло, — коротко ответила Макси, проскочив мимо
нескольких автомобилей с не столь мощными двигателями и выруливая на быструю
полосу движения.
Приемная была выдержана в серых и розовато-лиловых тонах. Мраморные полы,
сверкающие стены, еще более сверкающие регистраторы. Макси сняла огромные
очки, перекинулась несколькими словами с женщиной за столом, а я в это время
прогуливалась по приемной и поглядывала на огромные фотографии врачей на
стенах, гадая, кто удостоился чести утолщать губы Макси и убирать невидимые
морщинки вокруг ее глаз. Доктор Фишер напоминал Кена, блондинистого
бойфренда Барби. Доктор Роде, брюнет с изогнутыми черными бровями, выглядел
на мой возраст. Доктор Такер походил на Сайта-Клауса, разумеется, без
толстых щечек и двойного подбородка. Доктор Шапиро...
Я остановилась как вкопанная, глядя на увеличенную фотографию моего отца. Он
похудел, сбрил бороду, но я его, конечно же, узнала.
Макси подошла, цокая каблучками по полу. Глянув на мое лицо, схватила за локоть и потащила к стулу.
— Кэнни, в чем дело? Ребенок? Я указала на стену.
— Это мой отец.
Макси посмотрела на фотографию, потом на меня.
— Ты не знала, что он здесь? Я покачала головой.
— И что же нам делать?
Я кивнула в сторону двери и насколько могла быстрым шагом направилась к ней.
— Уходим.
— Так вот, значит, что с ним сталось. — Я, Макси и Нифкин сидели
на веранде, пили ледяной малиновый чай. — Удаление жира в Лос-
Анджелесе. — Я помолчала. — Наверное, этого следовало ожидать.
Макси отвернулась. Я ее жалела. Никогда она не видела меня такой
расстроенной и понятия не имела, как мне помочь. И я не знала, что ей
сказать.
— Посиди здесь. — Я поднялась. — А я немного пройдусь.
Я спустилась к воде, зашагала мимо серфингисток в бикини, волейболистов,
подростков, сосущих леденцы, разносчиков, парочек, обнимающихся на
скамейках, парней, играющих на гитарах, бездомных в ворохе одежды, лежащих,
как трупы, под пальмами.
Шагая, я старалась упорядочить картины, возникающие в голове, развесить их,
словно по стенам галереи.
Я нарисовала мою семью, какой она когда-то была. Мы пятеро в праздничной
одежде на Рош ха-шана: отец с аккуратно подстриженной бородкой, его руки на
моих плечах, я с зачесанными назад волосами и с едва заметными под свитером
грудками, мы оба улыбаемся.
Я нарисовала нас пятью годами позже: я, толстая, надутая и испуганная; моя
мать, не находящая себе места; мой брат, совершенно несчастный; Люси с
ирокезом
на голове, пирсингом, полуночными разговорами по телефону.
Новые картины: окончание колледжа. Моя мать и Таня, обнявшие друг друга за
плечи, перед футбольным матчем. Джош, шести футов ростом, тощий и серьезный,
режет индейку на День благодарения. Многие годы по праздникам мы усаживались
вокруг стола, моя мать — во главе, мой брат — напротив нее, различные
бойфренды и герлфренды появлялись и пропадали, а мы старались делать вид,
что все главные участники действа на месте.
Я переехала. Вот я, гордо стоящая на пороге своей первой квартиры, в руке
экземпляр газеты, в которой опубликована моя первая статья, второй я
указываю на заголовок:
Дебаты по бюджету отложены
. Я и мой первый
бойфренд. Я и мой возлюбленный из колледжа. Я и Брюс в океане, смотрим в
объектив, щурясь на солнце. Брюс на концерте
Грейтфул Дед
прыгает среди
других зрителей, в руке банка пива, длинные волосы падают на плечи. Потом я
ухожу от него и двигаюсь дальше.
Я стояла, океан охлаждал волнами мои ноги... и ничего не чувствовала. А
может, чувствовала уход любви, пустое место, образовавшееся там, где были
жар, боль, страсть. Волны откатывались, мои ноги оставались на холодном
песке.
Ладно, — думала я, — ты-то здесь. Ты здесь. И ты движешься
вперед. Потому что так устроен мир; есть только одно место, куда ты можешь
прийти. Ты идешь и идешь, пока не уходит боль или пока ты не находишь что-то
новое, доставляющее тебе еще большую боль. Такие уж мы, люди, все несем на
своих плечах собственные несчастья, это наша судьба. Потому что Бог не дает
нам выбора
. И тут мне вспомнились слова Эбигейл:
Ты повзрослеешь. Ты
научишься
.
Макси сидела на веранде, где я ее и оставила, дожидалась меня.
— Нам надо поехать в магазин, — сказала я. Она тут же вскочила.
— Куда? Что надо купить?
Я рассмеялась, но сквозь смех звучали слезы, и, наверное, она тоже их
услышала.
— Обручальное кольцо.
Глава 17
Регистратора в приемной моего отца, похоже, нисколько не удивила долгая
пауза, после которой я сказала ей, почему звоню.
У меня шрам, наконец объяснила я, и я бы хотела, чтобы доктор Шапиро
взглянул на него. Я назвала регистратору номер сотового телефона Макси,
выдав его за свой, и представилась как Луа Лейн. Девушка не проявила ни
малейшего любопытства, записала меня на пятницу, в десять утра, и
предупредила о транспортных пробках.
Поэтому в пятницу я выехала из, дома рано. Накануне Гарт подровнял мне
волосы (пусть прошло четыре недели, а не шесть), а левую руку украшало не
только скромное золотое колечко, но и бриллиант, такой огромный и
сверкающий, что меня так и тянуло смотреть на него, а не на дорогу.
Макси принесла кольцо со съемок, заверив меня, что никто его не хватится,
зато оно сообщит моему отцу в частности и миру вообще о том, что на меня
стоит обратить внимание.
— Но позволь спросить, — начала она за завтраком, состоящим из
вафель, персика и имбирного чая, — почему ты хочешь предстать перед
отцом замужней женщиной?
Я встала, раздвинула занавески, посмотрела на океан.
— Честно говоря, не знаю. Я даже не знаю, приду ли к нему в кольцах.
— Но ты же думала об этом, — резонно заметила Макси. — Ты обо
всем думаешь.
Я посмотрела на свои окольцованные пальцы.
— Наверное, все просто. Отец мне сказал, что никто меня не полюбит,
никто даже не захочет меня. И если я предстану перед ним беременной и
незамужней... получится, что он не ошибся.
Макси смотрела на меня с таким видом, будто никогда не слышала ничего
печальнее.
— Но ты ведь знаешь, что это неправда? Ты знаешь, сколько людей тебя
любят.
Я глубоко вздохнула:
— Да, конечно. Просто... тут... трудно быть рациональной. — Я
посмотрела на нее. — Это семья, понимаешь? Кто может рационально
мыслить, когда дело касается семьи? Я... я хочу знать, почему он так
поступил с нами. Мне нужно хотя бы задать ему этот вопрос.
— Возможно, у него не будет ответов, — заметила Макси. — А
если и будут, то, возможно, не те, которые ты хотела бы услышать.
— Я хочу хоть что-то услышать, — упрямо твердила я. — Дело в
том, что родителей у каждого ребенка только двое, а моя мать... — Я
махнула рукой, осуждая вдруг проявившиеся лесбийские наклонности матери. Мой
палец ярко сверкнул в солнечных лучах. — Я считаю, что должна
попытаться.
Круглые и абсолютно идентичные груди медицинской сестры, которая привела
меня в смотровой кабинет, напоминали две половинки одной дыни. Она протянула
мне мягкий махровый халат и папку с бланками.
— Доктор скоро подойдет. — Она включила яркую лампу, направила ее
свет на ту часть моего лица, где я придумала себе шрам.
— Гм-м. — Она пристально всмотрелась в гладкую кожу. — Что-то
я его не вижу.
— Он есть, — настаивала я. — И отчетливо виден на
фотографиях. Я хочу от него избавиться.
Медсестра кивнула, словно мой довод показался ей убедительным, и
ретировалась.
Я села в кресло, обдумывая, какую ложь я могла бы написать на бланках, и
жалея, что у меня нет шрама, какого-нибудь физического повреждения, которое
я могла бы продемонстрировать, чтобы показать отцу, что мне пришлось пройти
через многое, но я выжила. Двадцать минут спустя в дверь постучали, и вошел
мой отец.
— Так что привело вас сюда, мисс Лейн? — Он смотрел на мою карту.
Я молчала. Мгновение спустя он вскинул на меня глаза. Это злое выражение
лица я помнила с детства: перестаньте тратить попусту мое драгоценное время.
С минуту он смотрел на меня, и я не видела ничего, кроме раздражения. Потом
пришло узнавание. — Кэнни? Я кивнула:
— Привет.
— Господи, что... — Мой отец, который никогда не лез за словом в
карман, потерял дар речи. — Что ты здесь делаешь?
— Мне назначено.
Он поморщился, снял очки, потер переносицу. И это действо я хорошо помнила.
Обычно оно предшествовало эмоциональному взрыву.
— Ты просто исчез. — Он покачал головой, открыл рот, но я не
хотела, чтобы он заговорил, пока я не выскажусь до конца. — Никто из
нас не знал, где ты. Как ты мог так поступить? Как ты мог уйти, напрочь
вычеркнув нас из своей жизни? — Он молчал... просто смотрел на меня...
сквозь меня... словно видел перед собой истеричную пациентку, недовольную
тем, что бедра остались обвисшими или левый сосок стал выше правого. —
Неужели тебе на нас совершенно наплевать? Неужели у тебя нет сердца? Или
такой глупый вопрос не задают человеку, который зарабатывает на жизнь,
убирая целлюлит с бедер?
Глаза отца злобно сверкнули.
— А вот в снисходительном тоне нужды нет.
— Зато у меня была нужда в отце. — Я и представить себе не могла,
какая меня распирала злость, пока не увидела его, в накрахмаленном белом
халате, с ухоженными ногтями, загорелого, с тяжелыми золотыми часами.
Он вздохнул, словно этот разговор наводил на него скуку, я наводила на него
скуку.
— Чего ты пришла?
— Я пришла не потому, что искала тебя, если ты спрашиваешь об этом. Моя
подруга собралась к врачу, и я поехала с ней. Увидела твою фотографию. Не
очень удачный ход, знаешь ли. Для того, кто хочет держать в секрете свое
местонахождение...
— Нет у меня никаких секретов, — раздраженно бросил он. — Это
ерунда. Выдумки твоей матери.
— Тогда почему никто из нас не знал, где ты?
— Если б и знали, это ничего бы не изменило, — пробормотал он,
взяв папку, с которой пришел.
Его слова совершенно ошеломили меня, поэтому я заговорила, лишь когда он
взялся за ручку двери.
— Ты сошел с ума? Конечно, изменило бы. Ты же наш отец...
Он надел очки. Я видела за ними его водянисто-карие глаза слабохарактерного
человека.
— Вы уже выросли. Все.
— Ты думаешь, то, что ты с нами сделал, уже не имеет значения, раз мы
стали старше? Ты думаешь, потребность в родителях можно перерасти, как
трехколесный велосипед и высокий стульчик?
Отец выпрямился в полный рост, во все свои пять футов и восемь с половиной
дюймов, принял свойственный врачам важный вид.
— Я думаю, — отчеканил он, — что множество людей разочаровано
той жизнью, которой им приходится жить.
— Этого ты и ждешь от нас? Разочарования в собственной жизни?
Он вздохнул:
— Я не могу помочь тебе, Кэнни. Я не знаю, чего ты хочешь, но скажу
лишь одно — я ничего не могу дать тебе. Никому из вас.
— Нам не нужны твои деньги...
В его взгляде я увидела что-то похожее на доброту.
— Я говорю не о деньгах.
— Зачем? — Мой голос дрогнул. — Зачем заводить детей и
бросать их? Этого я не понимаю. Что мы сделали... — Я шумно
сглотнула. — Что мы сделали такого ужасного, что ты больше не захотел
нас видеть? — Еще произнося эти слова, я знала, что несу чушь. Ни один
поступок ребенка, самый плохой, самый отвратительный, не заставит родителя
отвернуться от него. Я прекрасно понимала, что вина не наша.
Нас винить не
в чем, — думала я. — Я могу сбросить с плеч этот груз.
Освободиться от него, идти дальше налегке
.
Да только знания в голове обычно отличаются от чувств в сердце. И в тот
момент я поняла, что Макси права. Что бы ни сказал мне отец, какой бы ответ
ни дал, как бы ни объяснял свое поведение, меня это не устроит.
Я смотрела на него. Ждала, что он о чем-нибудь спросит, поинтересуется моими
делами: где живу, что делаю, с кем решила провести жизнь? Вместо этого он
вновь посмотрел на меня, покачал головой и повернулся к двери.
— Эй! — вырвалось у меня.
Отец остановился, но не повернулся ко мне. Что я хотела ему сказать? Ничего.
Я хотела, чтобы он задавая мне вопросы: как ты, кто ты, как прожила эти
годы, кем стала? Я смотрела на него, а он не сказал ни слова, просто ушел.
Я ничего не смогла с собой поделать. Потянулась к нему, когда он выходил за
дверь. Успела коснуться кончиками пальцев его белой накрахмаленной спины. Он
даже не замедлил шаг.
Вернувшись домой, я положила кольца в бархатные коробочки. Смыла макияж с
лица и гель с волос. Позвонила Саманте:
— Ты не поверишь.
— Возможно, нет. Рассказывай. Я рассказала.
— Он не задал мне ни одного вопроса, — закончила я. — Не
захотел узнать, что я здесь делаю, чем занимаюсь по жизни. Думаю, он даже не
заметил, что я беременна. Ему абсолютно наплевать.
Саманта вздохнула:
— Это ужасно. Я даже представить себе не могу, что ты сейчас
чувствуешь.
— Я чувствую... — Я посмотрела на океан, потом на небо. — Я
чувствую, что готова вернуться домой.
Макси с грустью кивнула, когда я сообщила ей о своем решении, но
отговаривать не стала.
— Со сценарием ты закончила? — спросила она.
— Несколько дней назад. — Я оглядела кровать, на которую выложила
свои вещи — одежду, книги, плюшевого медвежонка, купленного ребенку в Санта-
Монике.
— Я бы хотела, чтобы мы успели больше,
...Закладка в соц.сетях
