Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...четко выводила букву за буквой. Джой Лия Шапиро. Лия — от
Леонарда, среднего имени отца Брюса. Лия, вторая сестра, на которой не хотел
жениться Иаков. Лия, подставная невеста, которую отец послал к алтарю с
закрытым лицом.
Готова спорить, у Лии была интересная жизнь, — шептала я своей дочери,
держа ее за ручку, я — в кресле-каталке, она — в стеклянном ящике, который я
заставляла себя не воспринимать как гроб. — Готова спорить, Лия ездила
на попутках со своими подругами, ела поп-корн и могла выпить за обедом
Маргариту
, если того хотела. Готова спорить, она плавала голой и спала под
звездами. Рахиль, возможно, покупала компакт-диски Селин Дион и
коллекционные тарелки Франклина Минта. Но была занудой. Не пускалась ни в
какие авантюры, никогда не рисковала. Но мы с тобой, беби, будем много
ездить. Я научу тебя плавать, ходить под парусом, разжигать костер... научу
всему, что узнала от своей матери и чему научилась сама. Только постарайся
выбраться отсюда, как старалась я. Приходи домой, Джой, и все у нас будет
хорошо
.
Двумя днями позже мое желание частично исполнилось. Меня отправили домой, но
Джой оставили в больнице.
— Только на пару недель, — сказал мне врач, как ему казалось,
успокаивающим тоном. — Мы хотим убедиться, что легкие у нее развились в
достаточной степени... и она хорошо набирает вес.
Я невесело рассмеялась.
— Если она пойдет в мать, с этим проблем не будет. Она станет чемпионом
по набору веса!
Врач успокаивающе похлопал меня по плечу:
— Не волнуйтесь. Все образуется.
Прихрамывая, я вышла из больницы под теплые лучи майского солнца. Села в
автомобиль матери и молчала, пока мы ехали домой. Смотрела на листья, на
свежую травку, на учениц школы Святого Петра в клетчатых джемперах.
Смотрела, но не видела. Для меня весь мир выглядел серым. И в моей голове
царили только ярость и страх. Ни для чего другого места не оставалось.
Моя мать и Люси выгрузили чемоданы из багажника, вместе со мной пошли к
моему дому. Люси несла чемоданы, мать шагала чуть сзади меня, Таня тащилась
в арьергарде. Мышцы ног стали дряблыми. Болели швы, ныла лодыжка в гипсовом
сапожке
. Как выяснилось, лодыжку я только потянула, но никто не удосужился
в первые несколько дней посмотреть мою ногу. Травма усугубилась, отсюда и
съемный гипс на шесть недель, правда, только для ходьбы. Ерунда, конечно, в
сравнении со всем остальным.
Я порылась в сумочке. Мой бумажник, пачка жевательной резинки, помада,
книжица спичек из
Звездного бара
выглядели словно реликвии из другой
жизни. Я доставала ключи, когда Люси вставила свой ключ в замок двери
первого этажа.
— Я здесь не живу, — повернулась к ней я.
— Теперь живешь. — Люси ослепительно улыбнулась. Так же, как мать
и Таня.
Я переступила через порог,
сапожок
стукнулся о паркетный пол. Я сделала
шаг вперед, огляделась.
Квартира, точная копия моей на третьем этаже, с мебелью из темного дерева,
сантехникой и кухонными принадлежностями конца семидесятых годов,
радикальным образом трансформировалась.
Солнечный свет струился в окна, которых раньше не было, отражался от
чистого, натертого кленового паркета, хотя, когда я в последний раз видела
эту квартиру, никакого кленового паркета не было и в помине.
Я прошла на кухню, двигалась медленно, словно воздух обрел плотность воды.
Новые буфеты цвета гречишного меда. В гостиной — новый диван и кресла,
удобные, обтянутые желтой джинсой, красивые и прочные. Я вспомнила, что как-
то показывала точно такие же Макси в одном из глянцевых журналов. На полу
лежал ковер, выдержанный в сине-золотых тонах. Я увидела телевизор с плоским
экраном и стереосистему последней модели. На полках стояли новенькие книжки
для младенцев.
Люси аж подпрыгивала от радости.
— Можешь ты в это поверить, Кэнни? Это потрясающе!
— Просто не знаю, что и сказать. — Я двинулась в коридор. Ванную
комнату я не узнала. Моющиеся обои эры Картера, отвратительный туалетный
столик, дешевые стальные краны, треснувший унитаз — все исчезло. Везде
сверкал белый кафель с сине-золотым рисунком. Большая ванна-джакузи, два
шланга для душа, на тот случай, если я захочу мыться с партнером. Полки со
стеклянными дверцами, свежесрезанные лилии в вазе, стопка толстенных банных
полотенец. Миниатюрная белая ванночка для младенца с набором игрушек,
маленькие губки в форме животных, выводок резиновых уточек.
— Ты еще не видела детскую! — воскликнула Люси.
Меня встретили лимонно-желтые стены, точь-в-точь такого же цвета, что
наверху, и я узнала детскую кроватку, собранную доктором К. В остальном
мебель была новой. Столик для пеленания, комод, кресло-качалка белого
дерева.
Антиквариат
, — прошептала Таня, проведя большим пальцем по
белой, чуть отливающей в розовизну краске. Стены украшали картины: русалка,
плавающая в океане, парусник, марширующие слоны. Угол комнаты занимала
небольшая секция магазина детских игрушек. Некоторые я видела впервые в
жизни. Наборы кубиков. Погремушки. Мячи. Игрушки, которые разговаривали,
лаяли, пищали, когда их сжимали или дергали за ниточку. Та самая лошадка-
качалка, которой я двумя месяцами раньше восхищалась в магазине в Санта-
Монике. Все, о чем только можно мечтать.
Я опустилась в желтое кресло под свисающим с потолка мобилем из звезд,
облаков и полумесяцев, рядом с трехфутовым плюшевым медведем.
— Это еще не все, — сказала Люси.
— Ты не поверишь, — добавила мать.
Я пошла в спальню. Королевская кровать под пологом, какие-то фантастические
простыни в желто-белую полоску с розовыми цветами.
— Из особого тонковолокнистого хлопка, — похвалилась Люси,
обратила мое внимание на подушки, на ковер ручной работы (желтый, с розовыми
цветами по периметру) на полу, на другую антикварную, белую с розовизной
мебель, комод с девятью ящиками прикроватный столик, на вазу с
цветами. — Открой жалюзи, — предложила Люси.
Я открыла. Перед окном спальни появилась веранда с большим керамическим
горшком, в котором цвела герань, скамейками, столиком и газовым грилем
размером с фольксвагеновского
жука
в углу.
Я села, вернее, плюхнулась, так как нога не держали, на кровать. На подушке
лежала визитная карточка, какие обычно присылают с букетом цветов.
Добро
пожаловать домой
, — прочитала я на одной стороне.
От твоих друзей
—
на другой.
Моя мать, Таня и Люси стояли рядком, наблюдая за мной, дожидаясь
одобрительных комментариев.
— Кто... — начала я. — Как...
— Твои друзья, — нетерпеливо ответила Люси.
— Макси?
Все трое хитро переглянулись.
— Да перестаньте. Нет у меня других друзей, которые могли бы такое себе
позволить.
— Мы не могли ее остановить, — ответила Люси.
— Это правда, Кэнни, — добавила моя мать. — Ответа
нет
она
не признавала. Она знает всех подрядчиков, наняла декоратора, чтобы найти
все эти вещи. Люди работали круглосуточно...
— Мои соседи скажут мне спасибо, — усмехнулась я.
— Тебе нравится? — спросила Люси.
— Это... — Я подняла руки и уронила их на колени. Сердце билось
часто-часто, загоняя боль в каждую клеточку моего тела. Я искала нужное
слово. — Это фантастика, — наконец закончила я фразу.
— Так что будем делать? — спросила Люси. — Можем пообедать в ресторане
У Дмитрия
...
— В
Ритце
документальный фильм про лесбиянок, — проскрипела
Таня.
— Может, заглянем в магазин? — предложила мать. — Давай купим
продукты, раз мы здесь и можем все принести.
Я встала.
— Думаю, я хотела бы пройтись.
Моя мать, Таня и Люси уставились на меня.
— Пройтись? — повторила мать.
— Кэнни, — указала сестра, — у тебя же нога в гипсе.
— Этот
сапожок
для ходьбы, не так ли? — фыркнула я. — Вот я
и хочу пройтись.
Я стояла на ногах. Хотела наслаждаться всем этим. Хотела чувствовать себя
счастливой. Меня окружали люди, которых я любила. Теперь я жила в прекрасной
квартире. Но на эту квартиру я смотрела как будто сквозь грязное стекло, а
простыни из лучшего хлопка и роскошные ковры ощупывала словно в толстых
резиновых перчатках. Причину я знала: Джой, вернее, ее отсутствие.
Это не
мой дом, пока здесь нет Джой, — подумала я, и внезапно меня охватила
ярость, пальцы сжались в кулаки, хотелось рвать и метать. —
Брюс, — думала я, — Брюс и его гребаная Толкалыцица. Это мог бы
быть мой триумф, черт побери, но как я могу радоваться, когда Джой все еще в
больнице, и попала она туда стараниями Брюса и его новой подруги!
— Хорошо, — нарушила долгую паузу моя мать. — Тогда мы
прогуляемся.
— Нет, — ответила я. — Я хочу побыть одна.
На их лицах отразилось недоумение, даже тревога, но они направились к двери.
— Позвони мне. — Мать обернулась. — Дай знать, когда можно
будет привезти Нифкина.
— Позвоню, — солгала я. Я хотела, чтобы они побыстрее ушли. Ушли
из моей квартиры, из моей жизни. Я чувствовала, что вся горю, должна что-то
сделать, а не то взорвусь. Из окна я наблюдала, как они сели в автомобиль и
уехали. Потом надела эластичный бюстгальтер для бега трусцой, футболку,
шорты, одну кроссовку и вышла на горячий от солнца тротуар в твердой
решимости не думать о моем отце, о Брюсе, о моей дочери, не думать ни о чем.
Просто ходить. Ходить для того, чтобы потом наконец-то уснуть.
Май плавно перетек в июнь, и все мои дни вращались вокруг Джой. По утрам,
под восходящим солнцем, я первым делом пешком шла в Центральную детскую
больницу Филадельфии, расположенную в тридцати кварталах от моего дома. В
халате, маске и перчатках садилась рядом с Джой на стерильное кресло-
качалку, держала ее за крошечную ручку, гладила подушечками пальцев
крошечные губки, напевала песни, под которые мы танцевали не один месяц.
Только в эти моменты я не чувствовала ярости, только тогда могла дышать.
А вот когда ярость возвращалась, когда грудь сдавливало, а руки так и
норовили что-нибудь разбить, я уходила. Возвращалась домой, бродила по
комнатам, сцеживала молоко, чистила и мыла все вычищенное и вымытое днем
раньше. И отправлялась на долгую прогулку по городу в невероятно грязном
гипсовом
сапожке
, переходя улицы на желтый свет и бросая злобные взгляды
на водителей автомобилей, которые трогались с места до того, как загорался
зеленый.
Я привыкла к тихому голосу в голове, тому самому, что услышала в аэропорту,
тому, который из-под потолка указал мне, что я злюсь совсем не на Брюса. Я
привыкла к тому, что этот голос каждое утро спрашивал
Зачем?
, когда я
зашнуровывала кроссовки и натягивала через голову широченную футболку...
спрашивал
Почему?
каждый вечер, когда я прокручивала на автоответчике
сообщения: десять, пятнадцать за день, от моей матери, сестры, Макси, Питера
Крушелевски, всех моих друзей, и стирала эти сообщения, никому не позвонив,
а потом начала стирать, даже не прослушав.
Ты слишком грустная
, —
шептал он когда я шагала по Ореховой улице.
Не принимай так близко к
сердцу, — шептал голос, когда утром я чашку за чашкой проглатывала
раскаленный кофе. — Позволь им помочь
. Голос я игнорировала. Кто мог
теперь мне помочь? Что мне оставалось, кроме этих улиц и больницы,
молчаливой квартиры и пустой кровати?
Телефонную трубку я не снимала, все звонки принимал автоответчик. Я зашла на
почту, чтобы сказать, что уезжаю на неопределенное время, а потому прошу всю
корреспонденцию пока оставлять у себя. Компьютер не включала. Во время одной
из прогулок выбросила пейджер в реку Делавэр, даже не сбившись с шага. Мне
разрешили снять
сапожок
, и я начала увеличивать время прогулок: до четырех
часов, до шести... Бесцельно моталась по самым неблагополучным кварталам
города, мимо салонов, торгующих подержанными, а вернее, ворованными
автомобилями, мимо проституток обоего пола, мертвых голубей в сточных
канавах, сожженных остовов автомобилей, ничего не видя, ничего не боясь. Как
кто-то или что-то сможет причинить мне боль? После того, что я уже потеряла?
Столкнувшись с Самантой на улице, я сказала ей, что слишком занята, чтобы
заглянуть к ней. Переминалась с ноги на ногу, устремив взгляд к горизонту,
чтобы не видеть ее озабоченное лицо. Очень много дел, объяснила я, нет ни
одной свободной минуты. Ребенка скоро выписывают из больницы.
— Могу я взглянуть на нее? — спросила Сэм. Я тут же покачала
головой:
— Я еще не готова... то есть она еще не готова.
— О чем ты, Кэнни? — спросила Сэм.
— К ней еще никого не пускают. У нее очень хрупкое здоровье, —
ввернула я слова, подслушанные в палате интенсивной терапии для
новорожденных.
— Так я постою у бокса и посмотрю на нее через стекло. — Сэм явно
не понимала, что происходит. — А потом мы пойдем и позавтракаем.
Помнишь завтрак? Раньше ты очень любила завтракать.
— Я должна идти, — резко ответила я, пытаясь протиснуться мимо
Саманты. Но она не собиралась меня отпускать.
— Кэнни, что с тобой?
— Ничего. — Я уже протиснулась, ноги пришли в движение, глаза
устремлены вперед. — Ничего-ничего, все отлично.
Глава 19
Я шагала и шагала, и Бог словно снабдил меня особыми очками, через которые я
могла видеть только плохое, только печальное, только боль и несчастья жизни
большого города. Мусор, брошенный на уличных углах, вместо цветов,
выращиваемых в ящиках за окнами. Мужей и жен ссорящимися, но не целующимися
или держащимися за руки. Детей, мчащихся по улицам на украденных
велосипедах, выкрикивающих ругательства и проклятия. Жутко воняющих
перегаром мужчин, бросающих на женщин бесстыдные, похотливые взгляды. Я
могла улавливать всю вонь летнего города: запахи конской мочи, горячего
гудрона, сизых выхлопных, газов, выплюнутых автобусами. Из-под люков
вырывался пар, из вентиляционных решеток — жаркий воздух подземки.
Куда бы я ни посмотрела, везде видела опустошение, одиночество, заброшенные
здания с разбитыми окнами, шатающихся наркоманов с протянутыми руками и
мертвыми глазами, печаль, грязь, гниль.
Я думала, что время излечит меня, что пройденные мили снимут боль. Я ждала
утра, когда смогу проснуться и не увидеть Брюса и Толкальщицу, умирающих
мучительной смертью... или, что хуже, себя, теряющей мою крошку, мою Джой.
Я шла в больницу на заре, а то и раньше, потом нарезала круги на
автомобильной стоянке до тех пор, пока не чувствовала, что достаточно
успокоилась и могу войти в здание.
Сидела в кафетерии, пила воду, пытаясь улыбаться и выглядеть нормальной, но
внутри все кипело, а в голове роились мысли:
Зарезать их? Застрелить?
Подстроить автомобильную аварию?
Я могла улыбаться и здороваться, но думала
только об отмщении.
Я представляла себе, что звоню в университет, где Брюс учил первокурсников,
и говорю, что он прошел тест на отсутствие в организме наркотиков, лишь
выпив кварты и кварты теплой воды с желтокорнем канадским, который купил по
объявлению, напечатанному в
Хай тайме
.
Счастливая моча
— так назывался
этот напиток. Я могла бы сказать им, что он частенько приходил на занятия
обкуренным, привык к этому, и если б они к нему присмотрелись, то
обязательно бы это заметили. Я могла бы позвонить матери Брюса, позвонить в
полицию его города, добиться, чтобы его арестовали, посадили за решетку.
Я представляла себе письмо в
Мокси
, вместе с фотографией Джой в палате
интенсивной терапии, прибавляющей в весе, растущей, но все равно крохой,
обвешанной трубочками, чаще дышащей с помощью вентилятора, чем без оного.
Один лишь Бог знает, какие ужасы уготованы ей в будущем: корковый паралич,
неспособность чему-либо научиться, слепота, глухота, умственная
неполноценность, полный спектр болезней, не упомянутых врачами. Я выходила в
Интернет, побывала на сайтах вроде preemie.com, читала рассказы родителей,
чьи дети выжили, но остались калеками на всю жизнь; читала о детях, которые
возвращались домой с аппаратами искусственного дыхания и трубочками,
вставленными в горло, чтобы они могли дышать. Я читала о детях, которые с
возрастом начинали биться в припадках и так и не смогли прийти в норму. И я
читала о младенцах, которые умирали: при рождении, в палате интенсивной
терапии, дома.
Наш драгоценный ангел
— так называлась одна такая история.
Наша дорогая дочь
— другая.
Я хотела скопировать эти истории и по электронной почте отправить
Толкалыцице вместе с фотографией Джой. Я хотела послать ей фотографию моей
дочери — без письма, без слов, только фотографию Джой, послать к ней домой,
в школу, где она училась, ее боссу, ее родителям, если б я смогла их найти.
Фотографию, чтобы показать, что она наделала, за что она несет полную
ответственность. Я планировала свои пешеходные маршруты так, чтобы они
выводили меня к оружейным магазинам. Я подолгу смотрела в их витрины. Еще не
решалась войти внутрь, но знала: это будет следующий шаг. А что потом?
Я не позволяла себе отвечать на этот вопрос. Не позволяла идти дальше
образа, картинки, которую я лелеяла: лицо Брюса в тот момент, когда он
открывает дверь и видит меня, стоящую на пороге с пистолетом в руке, лицо
Брюса, когда я говорю:
Сейчас ты действительно пожалеешь о случившемся
.
Однажды утром, проходя мимо газетного киоска, я увидела новый номер
Мокси
,
августовский, хотя был еще июль, такой жаркий, что воздух дрожал, а асфальт
плавился на солнце. Я сдернула номер с полки.
— Мисс, вы собираетесь заплатить за него?
— Нет, — фыркнула я, — я собираюсь тебя ограбить.
Я бросила на прилавок два бакса и мелочь, начала яростно перелистывать
страницы, гадая, каким будет заголовок:
Моя дочь — растение
или
Как
действительно испортить жизнь своему бывшему
.
Вместо этого увидела одно слово, набранное большими черными буквами, так
непохожими на обычно пастельные тона заголовков
Мокси
. Свою статью Брюс
назвал
Сложности
.
Беременна
, — говорится в письме, и дальше я читать не могу. Будто это
слово оглушило меня и оставило парализованным, разве что по спине ползет
ледяной холод, предчувствие чего-то ужасного.
Я не знаю, как подсластить пилюлю, — написала она, — поэтому
сразу говорю тебе, что я беременна
.
Я помню, как шестнадцать лет назад стоял на специальном возвышении в моей
синагоге на Шот-Хиллз, глядя сверху вниз на толпу собравшихся друзей и
родственников и произнося слова, какие произносили за сотни и тысячи лет до
меня:
С этого дня я мужчина
. А теперь, с закрутившимся в тугой узел
желудком, с мокрыми от пота ладонями, я узнал правду: сегодня я стал
мужчиной. На этот раз по-настоящему.
— Не совсем, — произнесла я так громко, что бездомные, бредущие по
тротуару, остановились и уставились на меня. Отнюдь. Мужчина. Мужчина бы мне
позвонил. По меньшей мере прислал бы почтовую открытку! Я вновь уткнулась в
статью.
Но я не мужчина. Как выясняется, я трус. Я сунул письмо в блокнот, блокнот —
в ящик стола, запер его на ключ, а потом, случайно или намеренно, потерял
его.
Те, кто считает себя большими философами, говорят, что разорвать отношения с
близким человеком — это как перевернуть автомат, торгующий банками с колой.
С налета это сделать невозможно, нужно сначала раскачать автомат взад-
вперед, а уж потом как следует толкнуть. У меня с К. все вышло иначе. Разрыв
был резким и окончательным, как удар грома. Мощный, оглушающий, но длящийся
лишь секунды.
Лжец, — подумала я. — Какой же ты лжец. Не было никакого удара
грома, не было даже разрыва, я только сказала тебе, что мне нужно время
.
А потом, меньше чем через три месяца, умер мой отец.
Я ходил взад-вперед с телефоном в руке, ее номер все еще стоял первым в
списке быстрого набора. Позвонить ей? Не звонить? Она моя бывшая или мой
друг?
В итоге я поставил на дружбу. А потом, когда пришедшие отдать последний долг
покойному закусывали на кухне матери, поставил на большее.
И теперь, три месяца спустя, я все еще скорблю об отце, но чувствую, что
окончательно порвал с К. Теперь я знаю, что такое настоящая грусть. Я изучаю
ее каждый вечер, как подросток, лишившийся зуба, не может не касаться языком
десны в том месте, где он совсем недавно торчал.
Да только К. теперь беременна.
И я не знаю, обманывает ли она меня или заманивает в ловушку, отец ли я,
беременна ли она на самом деле.
— О, это невероятно, — сообщила я всей Широкой улице. — Это
просто невероятно!
А главное, я слишком испуган, чтобы спросить.
Это твой выбор, говорю я ей своим молчанием. Твой выбор, твой ход, твоя
игра. Мне удается заткнуть рот той моей части, которая интересуется, которая
хочет знать, что она сделала. Пошла в клинику на Локаст-стрит, мимо толпы
сторонников запрета абортов, с окровавленными убитыми детьми на плакатах, и
сделала это, сопровождаемая подругой, новым возлюбленным или одна? Либо в
этот самый момент ходит по городу с животом размером с надувной пляжный мяч
и книжками, по которым принято выбирать имя ребенку?
Я не спрашиваю и не звоню. Не посылаю ни чека, ни письма, ни даже почтовой
открытки. Я пуст, выжат досуха, все слезы выплаканы. Во мне ничего не
осталось для нее и ребенка, если он есть.
Когда я позволяю себе думать об этом, то прихожу в ярость, злюсь на себя
(как я мог быть таким тупым?) и злюсь на нее (как она могла позволить мне
быть таким?). Но я стараюсь не разрешать себе много об этом думать. Я
просыпаюсь, делаю зарядку, иду на работу, что-то все время делаю, стараясь
держать кончик языка подальше от этой дыры в моей улыбке. Но в глубине души
я знаю, что это лишь отсрочка, что моя трусость поможет мне лишь оттянуть
неизбежное. Где-то в моем столе, заложенное в блокнот и запертое в ящике,
лежит письмо с моим именем в первой строке.
— Вы припозднились. — Старшая сестра сурово отчитала меня и тут же
улыбнулась, показывая, что это шутка. В руке я держала свернутый в трубочку
номер
Мокси
.
— Возьмите, — протянула я номер ей. Она едва удостоила его
взглядом.
— Я такое не читаю. Пустопорожняя болтовня.
— Согласна, — кивнула я и направилась в отделение для грудничков.
— Вас там ждут, — предупредила старшая сестра.
Я прошла в отделение, и действительно, у моего окошка, окошка перед боксом
Джой, стояла женщина. Я увидела идеально уложенные седые волосы, элегантный
черный брючный костюм, платиновый, с бриллиантами, браслет на руке. В
воздухе витал легкий запах духов
Соблазн
, накрашенные ногти блестели под
ярким флюоресцентным светом. Одри Безупречный Вкус прихорошилась, чтобы
нанести визит рожденной вне брака и до срока дочери своего сына.
— Что вы здесь делаете? — рыкнула я.
Одри вздрогнула и отступила на два шага. Лицо стало на два тона бледнее ее
пудры Эсти Лаудер
.
— Кэнни! — Она прижала одну руку к груди. — Я... ты меня
напугала.
Я молча смотрела на нее. Одри обежала меня взглядом с головы до ног, не веря
увиденному.
— Ты так похудела, — наконец вымолвила она.
Я посмотрела вниз и отметила с полным безразличием, что это правда. Все эти
хождения, все эти планы при диете из кусочка бублика, банана да нескольких
чашек черного кофе дали себя знать. В моем холодильнике стояли только
бутылочки сцеженного молока. Я не помнила, когда в последний раз села за
стол и поела как полагается. У меня выпирали скулы. Торчали тазовые кости. В
профиль я превратилась в Джессику Рэббит: плоский зад, плоский живот,
невероятных размеров грудь (спасибо молоку). Если, конечно, не подходить
близко, не видеть грязные, нечесаные волосы, черные мешки под глазами и не
ощущать скорее всего идущий от меня запах немытого тела, выглядела я
роскошно.
От меня не укрылась ирония ситуации: после стольких усилий, подсчета
калорий, выполнения рекомендаций Уэйт уочерс
, тренажеров, диет я нашл...
Закладка в соц.сетях
