Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...а-
таки способ избавиться от лишних фунтов! Освободилась от дряблого тела и
целлюлита!
Я должна продавать это ноу-хау
, — сверкнула в голове
безумная мысль. Диета, основанная на резком отрыве плаценты, преждевременных
родах, гистеротомии и, возможно, нарушениях мозговой деятельности ребенка.
Да я могла бы сколотить на этом состояние!
Одри нервно теребила браслет.
— Наверное, тебя интересует... — начала она.
Я молчала, прекрасно зная, как ей сейчас тяжело. Знала и плевать на это
хотела. Какая-то часть меня хотела, чтобы она мучилась, страдала.
— Брюс мне сказал, что ты не хочешь с ним говорить.
— У Брюса был шанс поговорить со мной. Я написала ему, сообщила, что
беременна. Он даже не позвонил.
Губы Одри задрожали.
— Я этого не знала, — прошептала она, скорее всего себе. —
Кэнни, он очень сожалеет о том, что все так вышло.
Я фыркнула так громко, что испугалась, не потревожу ли детей.
— До Брюса все доходит как до жирафа.
Одри прикусила губу, продолжая теребить браслет.
— Он хочет все сделать как должно.
— И что под этим подразумевается? — спросила я. — Он удержит
свою подругу от новых покушений на жизнь моей дочери?
— Брюс сказал, что произошел несчастный случай, — прошептала она.
Я закатила глаза.
— Он хочет поступить как должно, — повторила Одри. — Он хочет
помочь...
— Мне не нужны деньги, — нарочито грубо ответила я. — Ни его,
ни ваши. Я продала сценарий.
Она просияла, обрадовавшись, что появилась возможность поговорить о
приятном.
— Дорогая, это же прекрасно!
Я молчала, надеясь, что она расшибется о мое молчание. Но Одри оказалась
храбрее, чем я думала.
— Могу я посмотреть на ребенка?
Я пожала плечами и ткнула пальцем в окно. Джой лежала в центре бокса. Уже не
столь похожая на сердитый грейпфрут, скорее на дыню, но все равно очень
маленькая, очень хрупкая, зачастую с аппаратом принудительного
вентилирования легких у лица. На табличке у ее кроватки значилось:
Джой Лия
Шапиро
. Весь ее наряд состоял из подгузника, носочков в розовую и белую
полоску и розовой шапочки с помпоном. Я принесла медсестрам все свои запасы,
и они каждый день надевали на Джой другую шапочку. Таких славных шапочек не
было ни у одного младенца в палате интенсивной терапии.
— Джой Лия, — прошептала Одри. — Она... ты назвала ее в честь
моего мужа.
Я кивнула, шумно сглотнув образовавшийся в горле комок.
На это я могу
пойти, — сказала я себе. — В конце концов, не она меня
игнорировала, не она стала причиной того, что я упала на раковину и чуть не
потеряла ребенка
.
— С ней все будет в порядке?
— Я не знаю, — ответила я. — Возможно. Они говорят, возможно.
Она все еще маленькая и должна прибавить в весе, ее легкие должны развиться
до такой степени, чтобы она могла дышать самостоятельно. Тогда она сможет
поехать домой.
Одри вытерла глаза бумажной салфеткой, которую достала из сумочки.
— Она останется здесь? Ты будешь растить ее в Филадельфии?
— Не знаю, — ответила я, не кривя душой. — Не знаю, захочу ли
я возвращаться в газету. Может, уеду в Калифорнию. У меня там друзья. —
Но, даже произнося эти слова, я сомневалась, так ли это. Отправив Макси
электронное письмо с дежурными словами благодарности, я более с ней не
общалась, как со всеми остальными своими родственниками и друзьями. Как
знать, что она думала по этому поводу, могла ли я по-прежнему числить ее в
своих подругах?
Одри расправила плечи.
— Я бы хотела быть ей бабушкой. Независимо от того, что произошло у вас
с Брюсом.
— Что произошло, — повторила я. — Брюс сказал вам, что мне
вырезали матку? Что больше детей у меня не будет? Он об этом упомянул?
— Мне очень жаль, Кэнни. — В ее голосе была беспомощность и даже
испуг. Я закрыла глаза, привалилась к стеклянной стене.
— Уходите. Пожалуйста. Мы еще сможем поговорить об этом, но не сейчас.
Я слишком устала.
Одри положила руку мне на плечо.
— Позволь мне помочь. Может, тебе что-нибудь принести? Воды?
Я покачала головой, стряхнула ее руку, отвернулась от нее.
— Пожалуйста, уходите.
Я стояла, отвернувшись, с закрытыми глазами, пока не услышала удаляющуюся
дробь каблуков. Такой меня и нашла медсестра: привалившейся к стене,
плачущей, со сжатыми в кулаки руками.
— Вы в порядке? — спросила она, коснувшись моего плеча. Я кивнула
и повернулась к двери.
— Я зайду позже. Сейчас мне надо пройтись.
В тот день я шагала час за часом, пока улицы, тротуары, дома не слились в
серую пелену. Помнится, я где-то купила банку лимонада, несколькими часами
позже зашла в туалет автобусной станции по малой нужде, в какой-то момент
начала ныть лодыжка, с которой сняли гипсовый
сапожок
. Я не обращала
внимания на боль. Продолжала идти. Шла на юг, потом на восток, по каким-то
незнакомым кварталам, через трамвайные рельсы, мимо сгоревших домов,
заброшенных фабрик.
Может, — думала я, мне пересечь Нью-Джерси?
Посмотри, — сказала бы я, появившись на пороге квартиры Брюса как
призрак, как укол вины, от которого кровь приливает к лицу. — Посмотри,
что со мной сталось
.
Я шагала и шагала, пока не почувствовала какие-то странные, незнакомые
ощущения. Боль в стопе. Посмотрела вниз, подняла левую ногу и с изумлением
увидела, как подошва медленно отваливается от грязной кроссовки и падает на
тротуар.
Парень, который сидел на крылечке на другой стороне улицы, загоготал.
— Эй! — крикнул он, пока я переводила взгляд с кроссовки на
подошву и обратно. — Беби требуется новая пара обуви!
Моему беби требуется новая пара легких
, — подумала я, поставила ногу
на землю и огляделась. Где я? Район незнакомый. Название улицы ни о чем не
говорит. И уже темно. Я посмотрела на часы. Половина девятого. Потребовалась
минута, чтобы я сообразила, вечера или утра. Я вспотевшая, уставшая... и
заблудившаяся.
Я сунула руки в карманы в поисках ответов и нашла пятерку, пригоршню мелочи,
клок ваты.
Поискала глазами какой-нибудь ориентир: будку телефона, что-нибудь.
— Эй! — крикнула я парню на крыльце. — Эй, где я? Он вновь
загоготал.
— Пауэлтон-Виллидж! Ты в Пауэлтон-Виллидже! Уже что-то.
— А где университетский городок? Он покачал головой:
— Девочка, ты заблудилась! Тебе в обратную сторону!
По выговору чувствовалось, что это южанин. Он поднялся с крыльца, подошел ко
мне. Это был чернокожий мужчина средних лет, в белой майке и брюках цвета
хаки. Мужчина пристально всмотрелся в мое лицо.
— Ты больна? — наконец спросил он. Я покачала головой:
— Просто заблудилась.
— Ты идешь в колледж? — Я вновь покачала головой. Он приблизился
еще на шаг, на лице прибавилось тревоги. — Ты пьяна?
Я не могла не улыбнуться.
— Да нет же. Просто пошла на прогулку и заблудилась.
— Тогда тебе лучше найтись.
На мгновение я подумала, что сейчас он заговорит со мной об Иисусе. Но он не
заговорил. Наоборот, внимательно оглядел меня с ног до головы, от
развалившейся кроссовки, грязных, исцарапанных коленей, шортов, которые мне
пришлось дважды подвернуть, чтобы они не свалились с талии, футболки,
которую я не снимала пять дней, до волос, которые впервые за десять лет
доросли до плеч и превратились в воронье гнездо, поскольку их не мыли и не
расчесывали.
— Тебе нужна помощь, — сделал он правильный вывод. Я потупилась,
кивнула. Помощь. Это правда. Я нуждалась в помощи.
— У тебя есть родственники?
— Есть, — ответила я. — У меня есть ребенок. — Я хотела
продолжить, но горло перехватило.
Мужчина поднял руку, указал:
— Университетский городок там. Ты дойдешь до угла Сорок пятой улицы, и
оттуда автобус отвезет тебя прямо в городок. — Он сунул руку в карман,
достал чуть помятый талон на одну поездку в автобусе, вложил его мне в руку.
Потом присел, посмотрел на мою кроссовку, лишившуюся подошвы. — Подожди
меня здесь. — Я стояла, застыв как истукан, боясь пошевельнуть хоть
пальцем. Чего боялась, сказать не могла.
Мужчина вернулся с кольцом скотча. Я подняла ногу, он поставил подошву на
место, замотал скотчем.
— Будь осторожна, — напутствовал он меня. — Ты теперь мать,
ты должна быть осторожной.
— Буду, — пообещала я. И захромала к указанному им углу.
В автобусе никто не обратил на меня ни малейшего внимания, грязную, с
потеками слез на щеках, в кроссовке с примотанной скотчем подошвой. Всех
занимали свои мысли, которых хватает по пути с работы домой: об обеде, о
детях, о телепрограмме на вечер, — повседневные мысли нормальной жизни.
Автобус, поскрипывая, тащился через город. Теперь я уже понимала, где
нахожусь. Стадион, небоскребы, сверкающее вдалеке белизной здание
Икзэминер
. И наконец увидела Центр профилактики избыточного веса и
нарушений питания Филадельфийского университета, где бывала миллион лет
назад. Тогда меня тревожила только одна проблема — как похудеть.
Найдись, — сказала я себе и так сильно дернула шнур Требуется
остановка
, что едва не оборвала его. Я поднялась на лифте на седьмой этаж,
думая, что найду все лампы погашенными, а двери запертыми, и не понимая,
чего меня туда потянуло.
Но свет в его кабинете горел, а дверь открылась.
— Кэнни! — Доктор К. просиял. Сиял, пока не поднялся, не обошел
стол и не смог получше меня разглядеть.
— Я добилась потрясающего прогресса, — попыталась я
улыбнуться. — Посмотри на меня! Сорока фунтов проклятого жира как не
бывало! И всего за несколько месяцев! — Я провела рукой по
глазам. — Я худая. — По щекам покатились слезы. — Да, я
худая!
— Присядь. — Он закрыл дверь. Обнял за плечи и увлек к дивану, на
который я и села, всхлипывающая и жалкая. — Кэнни, Господи, что
случилось?
— Я пошла погулять. — Язык вдруг стал толстым, жестким,
непослушным, я чувствовала, что губы потрескались. Да и голос сел. — Я
пошла погулять и заблудилась. Я заблудилась, а теперь вот пытаюсь найтись.
Он положил руку мне на голову, погладил.
— Позволь отвезти тебя домой.
На лифте мы спустились вниз, вышли из здания, он усадил меня в свой
автомобиль. Перед этим доктор К. на секунду задержался в холле у автомата и
купил банку холодной колы. Я тут же выхватила ее у него из рук и осушила. Он
ничего не сказал, даже когда я громко рыгнула. По пути остановился у
магазинчика на углу, купил литровую бутылку воды и апельсиновое мороженое на
палочке.
— Спасибо, — просипела я. — Очень мило с твоей
стороны. — Я пила воду, слизывала с палочки мороженое.
— Я пытался дозвониться до тебя. Звонил домой и на работу.
— Я очень занята, — ответила я дежурной фразой.
— Джой уже дома? Я покачала головой. Он посмотрел на меня.
— Ты в порядке?
— Занята, — вновь просипела я. Груди болели. Я глянула вниз и не
удивилась, увидев на футболке два круглых пятна.
— Занята чем? — спросил он.
Я крепко сжимала губы. Не ожидала, что на занята
диалог не закончится.
Остановив автомобиль на красный свет, он наклонился ко мне, заглянул в
глаза.
— Ты в порядке?
Я пожала плечами. Водитель вставшей нам в затылок машины нажал на клаксон,
но доктор К. не тронул автомобиль с места.
— Кэнни... — Голос его наполняла доброта. Одна-единственная
слезинка поползла по щеке. Он потянулся, чтобы смахнуть ее. Я отпрянула как
от огня.
— Нет! — взвизгнула я. — Не прикасайся ко мне!
— Кэнни, Господи, да что с тобой?
Я покачала головой, уставившись на свои колени, на тающие на них остатки
мороженого. Какое-то время мы ехали молча. Тихонько урчал мотор, холодный
кондиционированный воздух обдувал колени и плечи.
На следующем светофоре он вновь попытался заговорить:
— Как Нифкин? Не забыл мои уроки? — Доктор К. быстро глянул на
меня. — Ты помнишь, как мы навещали тебя, да?
Я кивнула.
— Я не чокнутая, — ответила я, однако полной уверенности в этом у
меня не было. Разве сумасшедшие знают, что они сумасшедшие? Или думают, что
никаких отклонений от нормы у них нет, хотя они и ведут себя как безумцы,
ходят по городу грязными, в разваливающихся кроссовках и с головой,
настолько переполненной яростью, что она грозит взорваться.
Еще несколько кварталов мы проехали в молчании. Я не знала, что сказать, что
сделать. Вроде бы мне следовало задать доктору К. какие-то вопросы,
расставить какие-то акценты, но мозг словно застлал густой туман.
— Куда мы едем? — наконец выдавила я из себя. — Мне надо
домой. Или в больницу, я должна туда вернуться.
Мы остановились на красный свет.
— Ты работаешь? — спросил доктор К. — В последние месяцы я не
видел твоего имени...
Я так давно не вела обычной светской беседы, что мне потребовалось время,
чтобы понять смысл его слов.
— Я в отпуске.
— Ты ешь как положено? — Он искоса смотрел на меня. — Или
вопрос следует сформулировать иначе: ты что-нибудь ешь?
Я пожала плечами:
— Это трудно. С ребенком. С Джой. Я дважды в день хожу к ней в
больницу, и я готовлю дом к ее приезду... Я много хожу, — закончила я.
— Это я вижу.
Еще несколько кварталов молчания, опять остановка на красный свет.
— Я думал о тебе, — первым заговорил он. — Надеялся, ты
зайдешь или позвонишь...
— Так я и зашла, не так ли?
— Я думал, мы сходим в кино. Или опять в тот ресторан. Слова его
звучали так странно, что я рассмеялась. Какое кино, какой ресторан, если в
мыслях у меня только дочь и ярость?
— И куда ты шла, когда заблудилась?
— Гуляла, — выдохнула я. — Просто пошла прогуляться. Он
покачал головой, но не стал развивать тему.
— Позволь пригласить тебя к себе. Я приготовлю обед. Я обдумала его
предложение.
— Ты живешь далеко от больницы?
— Ближе, чем ты. И я отвезу тебя туда по первому слову. Я кивнула,
сдаваясь.
Я тихонько стояла, пока лифт поднимался на шестнадцатый этаж, пока доктор К.
открывал дверь, заранее извиняясь за беспорядок, пока спрашивал, по-прежнему
ли мне нравится курица и не хочу ли я позвонить. Насчет курицы я кивнула,
насчет позвонить покачала головой, прошлась по его гостиной, провела рукой
по корешкам его книг, посмотрела на фамильные портреты, смотрела, но не
видела. Он исчез на кухне и тут же появился с полными руками: махровое
полотенце, тренировочные штаны, футболка, маленькие кусочки мыла и бутылочки
шампуня с логотипом одного из отелей Нью-Йорка.
— Не хочешь освежиться? — предложил он.
В большой и чистой ванной комнате я сняла футболку, потом шорты, попыталась
вспомнить, когда они были чистыми. Сложила раз, другой, потом плюнула и
просто бросила в корзину для грязного белья. Долго стояла под душем с
закрытыми глазами, ни о чем не думая, лишь ощущая льющуюся по лицу воду.
Найдись, — сказала я себе. — Постарайся найтись
.
Когда я вышла из ванной, одетая, с высушенными полотенцем волосами, доктор
К. уже ставил на стол еду.
— Добро пожаловать, — улыбнулся он мне. — Тебя это устроит?
На столе я увидела овощной салат, жареную курицу, картофельные оладьи. И
пахла еда отменно... впервые за долгое время запахи не вызывали у меня
отвращения.
— Спасибо.
Он навалил мне полную тарелку, ничего не говорил пока я ела, лишь пристально
наблюдал за мной. Если я отрывала глаза от еды, то встречалась с ним
взглядом... он не таращился на меня, просто наблюдал, как я ем.
Наконец я отодвинула тарелку.
— Спасибо, — повторила я. — Очень вкусно.
Он отвел меня к дивану и вручил керамическую миску с шоколадным мороженым.
—
Бен и Джерри
, — пояснил он. Голова у меня еще плохо
соображала, я вдруг стала вспоминать сладости которые он приносил мне в
больницу. Мороженое
Бен и Джерри
как-то с ними вязалось... — Помнишь,
как на занятиях мы говорили про мороженое?
Я лишь смотрела на него, ничего не помнила — Когда речь шла о продуктах,
которые вызывают цепную реакцию обжорства? — задал он наводящий вопрос
Я вспомнила, хотя произошло сие миллион лет назад. Казалось невероятным, что
когда-то я могла говорить о моих любимых блюдах, вообще могла есть... не
только есть, но и жить нормальной жизнью. Ходить в рестораны в гости на
прогулки, в кино. Неужто такая жизнь могла вернуться? Уверенности не было...
но я подумала, что попытаться-то можно.
— Ты помнишь любимые блюда всех своих пациентов? — спросила я.
— Только пациентов-любимчиков. — Он сидел в кресле и наблюдал, как
я ем мороженое, наслаждаясь каждой ложечкой. Я вздохнула, когда миска
опустела. Давно уже я так хорошо не ела. Давно еда не была такой вкусной.
Он откашлялся. Я поняла, что мне пора уходить. Возможно, на вечер у него
свои планы. Возможно, он собирался на свидание. Я порылась в памяти. Какой
нынче день? Рабочий или уик-энд?
Я зевнула, доктор К. мне улыбнулся.
— Ты выглядишь такой усталой. Почему бы тебе не отдохнуть? — Голос
добрый, успокаивающий. — Выпьешь чаю а не кофе, да? — Я
кивнула. — Сейчас вернусь.
Он ушел на кухню, я вытянулась на диване и когда он вернулся, из последних
сил боролась со сном. Веки стали очень уж тяжелыми. Я опять зевнула,
попыталась сесть, он протянул мне фаянсовую кружку.
— Что ты сегодня делала? — спросил он.
Я отвернулась, протянула руку к одеялу, которое висело на спинке дивана.
— Пошла на прогулку. Наверное, действительно заблудилась. Вообще-то все
у меня нормально. Можешь не беспокоиться. Я в порядке.
— Нет. — В его голосе прорвалась злость. — Ты далеко не в
порядке. Ты голодаешь, ты бесцельно бродишь по городу, ты бросила работу...
— Я в отпуске, — поправила я его. — В отпуске по семейным
обстоятельствам.
— В обращении за помощью нет ничего постыдного.
— Мне не нужна помощь, — без запинки ответила я. Привыкла так
отвечать еще в молодости, со временем довела эту привычку до автоматизма.
Я
в порядке. Справлюсь сама. Помощь мне не требуется
. — Я в порядке.
Ситуация под контролем. Мы в порядке. Я и моя девочка. Мы в порядке.
Он покачал головой:
— Как ты можешь быть в порядке? Ты такая несчастная...
— А с чего мне быть счастливой? — выстрелила я в ответ. — Где
оно, мое счастье?
— У тебя прекрасный ребенок...
— Да, но за это благодарить мне некого.
Он смотрел на меня. Я — на него, кипя от ярости. Потом поставила чашку,
поднялась.
— Мне пора.
— Кэнни...
Я нашла носки, кроссовки, одну — целую, вторую — развалину, обмотанную
скотчем.
— Ты сможешь отвезти меня домой? На его лице отразилась печаль.
— Извини... я не хотел тебя расстраивать.
— Ты меня не расстроил. Я не расстроена. Но я хочу вернуться домой.
Он вздохнул, посмотрел на свои ноги.
— Я думал... — промямлил он.
— Думал о чем?
— Не важно.
— Думал о чем? — повторила я более настойчиво.
— Идея не из лучших.
— Думал о чем? — По моему тону чувствовалось, что я разобьюсь в
лепешку, но добьюсь ответа.
— Я подумал, если ты приедешь сюда, то расслабишься. — Он покачал
головой, опечаленный тем, что его надежды оказались тщетными, ожидания не
оправдались. — Я подумал, может, ты захочешь поговорить со мной...
— Вообще-то говорить особо не о чем, — ответила я, но теперь мой
тон был куда мягче. В конце концов, он накормил меня обедом, дал чистую
одежду, подвез, купил колу и апельсиновое мороженое. — Я в порядке.
Действительно. Я в порядке.
С минуту мы постояли, а потом между нами проскочила какая-то искра, чуть
снявшая напряженность. Я почувствовала мозоли на обеих ногах, почувствовала,
как обожженная солнцем кожа обтягивает скулы, почувствовала спиной мягкость
хлопчатобумажной ткани его футболки, приятную тяжесть в животе. И
почувствовала, как ноют переполненные молоком груди.
— Эй, а у тебя, часом, нет молокоотсоса? — спросила я. Попыталась
пошутить впервые после того, как очнулась в больнице.
Он покачал головой.
— Лед поможет?
Я кивнула и села на диван. Он принес кубики льда, завернутые в полотенце. Я
повернулась к нему спиной, сунула полотенце под футболку.
— Как Нифкин? — вновь спросил он. Я закрыла глаза.
— Он у матери, — пробормотала я. — Пока я отправила его туда.
— Нельзя оставлять его там надолго. Он забудет все трюки. — Доктор
К. пригубил чай. — Я бы научил его говорить, если б мы могли провести
вместе побольше времени.
Я кивнула. Веки снова потяжелели.
— Может, такая возможность еще представится. — Он деликатно отвел
глаза, когда я перемещала лед. — Мне бы хотелось вновь увидеться с
Нифкином. — Он помолчал, откашлялся. — Я бы хотел видеться и с
тобой, Кэнни.
Я посмотрела на него.
— Зачем? — Я знала, это грубый вопрос, но я давно уже забыла про
хорошие манеры... про любые манеры. — Почему со мной?
— Потому что ты мне небезразлична.
— Почему? — повторила я.
— Потому что ты... — Он замолчал, не договорив. Когда я посмотрела
на него, он махал руками, словно пытался слепить слова из воздуха. — Ты
особенная.
Я покачала головой.
— Да-да.
Особенная
, — подумала я. Не чувствовала я себя особенной. Нелепой —
да. Истеричкой, плаксой, уродиной. А как, собственно, я выглядела? Я
представила себя на улице тем вечером: с одной развалившейся кроссовкой,
потную и грязную, с сочащимися молоком грудями. Меня следовало
сфотографировать, а потом развесить постеры с моим изображением в каждой
школе, в каждой библиотеке рядом с полками, на которых стоят любовные романы
издательства
Арлекин
и книги, разъясняющие, как найти духовно близкого
человека, спутника жизни, истинную любовь. Я могла бы служить
предупреждением, могла помочь другим женщинам избежать моей судьбы.
Должно быть, с этими мыслями я и задремала, потому что проснулась как от
толчка, с щекой на одеяле и полотенцем с тающим льдом на коленях. Доктор К.
сидел в кресле напротив.
Очки он снял и добрыми глазами смотрел на меня.
— Пойдем. — Он что-то держал в руках, что-то похожее на
спеленатого ребенка. Подушки, простыни, одеяло. — Я постелю тебе в
спальне для гостей.
Я пошла в полузабытьи, от усталости меня шатало. Простыни были холодные и
пахли свежестью, подушки мягкие. Я позволила доктору К. снять покрывало,
застелить постель, уложить меня, накрыть одеялом. Без очков, в полутьме, его
лицо казалось моложе.
Он присел на краешек кровати.
— Скажешь мне, почему ты так злишься? — спросил он. Я ужасно
устала, тяжелый язык едва ворочался во рту.
Меня словно накачали наркотиками или загипнотизировали. А может, мне
хотелось все рассказать кому-то, достаточно близкому мне человеку.
— Я злюсь на Брюса. Я злюсь на его подругу, которая толкнула меня, и я
злюсь на него, потому что он меня не любит. И наверное, я злюсь на своего
отца.
Доктор К. приподнял бровь.
— Я видела его... в Калифорнии... — Я прервалась, чтобы сладко
зевнуть. — Он проявил ко мне полнейшее безразличие. Ничего не захотел
узнать. — Я провела рук
...Закладка в соц.сетях
