Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...точнила Люси.
— Слушай, а о чем им говорить? — спросила я. — Я хочу
сказать, мама — образованная женщина... много путешествовала...
— Таня затыкает маме рот, когда начинается
Риск
, — вставил Джош.
— Однако!.. — вырвалось у меня.
— Да-да, — подтвердила Люси. — Она говорит, что выкрикивать
ответы, как это делает мама, отвратительная привычка.
— Она так считает, потому что сама не знает ни одного, — хмыкнул
Джош.
— Знаете, в лесбийской любви в принципе ничего плохого нет, —
заметила Люси. — И все было бы хорошо...
— ...если бы мама выбрала другую женщину, — закончила я фразу и
тут же нарисовала себе подходящую кандидатку: скажем, модную профессоршу,
преподающую киноведение в Пенсильванском университете, с коротенькой
стрижкой и оригинальными янтарными украшениями, которая могла бы знакомить
нас с независимыми режиссерами и возить маму в Канн.
Вместо этого мама влюбилась в Таню, чьи кинематографические вкусы тяготели к
поздним работам Джерри Брукхаймера и у которой не было ни единого кусочка
янтаря.
— Так в чем причина? — спросила я. — Чем Таня привлекла мать? Она даже не красивая...
— Это точно! — Люси театрально содрогнулась.
— Не умная... не забавная... не интересная... Какое-то время мы
молчали, словно ожидали, что нас осенит, в чем главное достоинство Тани.
— Готова спорить, язык у нее, как у кита! — воскликнула Люси.
Джош сделал вид, что его выворачивает наизнанку. Я просто закатила глаза.
— Как у муравьеда! — выкрикнула Люси.
— Люси, прекрати! — осадила ее я. Нифкин проснулся и
зарычал. — И потом, одного секса недостаточно.
— Откуда ты знаешь? — спросила Люси.
— Поверь мне, — ответила я. — Маме все это наскучит. Мы опять помолчали, задумавшись.
— Похоже, что на нас ей теперь наплевать, — пробормотал Джош.
— Ей не наплевать, — возразила я, но без должной уверенности. До
появления Тани моя мать любила составлять нам компанию, когда мы собирались
вместе. Приезжала ко мне в Филадельфию, к Джошу в Нью-Йорк. Готовила, когда
мы появлялись в доме, звонила нам несколько раз в неделю, активно
участвовала в работе книжных клубов, ходила на лекции, часто встречалась с
подругами.
— Теперь она зациклилась на Тане, — с горечью поддержала Джоша
Люси.
И я не нашла контраргументов. Мать все еще звонила нам... но не так часто.
Ко мне не приезжала многие месяцы. Все ее дни (не говоря уже о ночах)
заполняла Таня: они катались на велосипедах, ходили на танцы, участвовали в
долгих, занимающих целый уик-энд, ритуалах очищения, где жгли шалфей и
молились богине Луны.
— Долго это не продлится, — говорила я с уверенностью, которой,
однако, не чувствовала. — Это влюбленность.
— А если нет? — в лоб спросила Люси. — Если это истинная
любовь?
— Отнюдь, — возразила я.
Но про себя подумала, что, возможно, так оно и есть. А в этом случае мы
обречены до конца своих дней терпеть это ужасное, бестактное существо с
неуравновешенной психикой. Во всяком случае, до конца жизни нашей матери. А
потом...
— Подумайте о похоронах, — промурлыкала я. — Господи. Я
буквально слышу ее... — И я изобразила скрипучий голос Тани: —
Твоя
мать хотела, чтобы я взяла вот это...
— Тут я вновь заговорила своим
голосом: —
Но, Таня... это же мой автомобиль!
Джош улыбнулся. Люси рассмеялась. Я опять заскрипела а-ля Таня:
—
Она знала, как мне хотелось ездить на нем!
Теперь Джош улыбался во
весь рот.
— Прочитай то стихотворение! Я покачала головой.
— Давай, Кэнни! — присоединилась к нему Люси. Я откашлялась и
начала читать Филиппа Ларкина:
— Тебя испортят мать с отцом, пусть не нарочно, пусть любя...
— И, накормив своим грехом... — продолжила Люси.
— Добавят новый, от себя, — вставил Джош.
— А в свой черед кормили их глупцы в нелепых колпаках, погрязши в
склоках затяжных и с глупой яростью в глазах.
Последние строки мы произнесли вместе:
— Друг друга раним, как враги, и чем роднее, тем сильней. Как
вырастешь, быстрей беги и не имей своих детей.
А потом по предложению Люси мы все поднялись на ноги, включая Нифкина, и
бросили связанные Таней подарки в камин.
— Прощай, Таня! — напутствовала их Люси.
— Возвращайся, гетеросексуальность! — воскликнул Джош.
— Твоими бы устами... — вздохнула я, наблюдая, как горит муфта.
Приехав домой, я поставила велосипед в гараж, рядом с маленьким зеленым
автомобилем Тани, бампер которого украшала наклейка
Мужчина нужен женщине
как рыбе зонтик
, вытащила здоровенную замороженную индейку из гаражного
морозильника и положила ее в раковину оттаивать. Быстро приняла душ и
поднялась в комнату, ранее известную как моя, где обосновалась после
прибытия. В промежутках между поездками на велосипеде и долгими ваннами и
душами я натаскала из чулана достаточно одеял, чтобы превратить тахту Тани в
более-менее уютное гнездышко. Я также принесла из подвала коробку с книгами
и теперь проглядывала хиты моего детства:
Маленький домик в прериях
,
Колокольня-
призрак
,
Хроники Нарнии
,
Пять маленьких перчиков, и как они росли
.
Я
двигаюсь в прошлое, — подумала я. — Еще несколько дней, и я сама
превращусь в эмбрион
.
Я села за стол Тани и просмотрела свою электронную почту. Работа, работа,
злое письмо от старого человека (
Ваш комментарий насчет того, что Эн-би-си
— канал для зрителей, которые любят предварительно пережеванную пищу,
вызывает отвращение
). И письмо от Макси:
Здесь каждый день 98 градусов.
Мне жарко. Мне скучно. Расскажи о Дне благодарения. Каков состав?
Я ответила:
День благодарения всегда ставится в нашем доме. Первыми на
сцену выходим мы: я, моя мать, Таня, Джош и Люси. Потом появляются подруги
моей матери, их мужья и дети, а также те заблудшие души, которых подбирает
Таня. Моя мать готовит пересушенную индейку. Не специально пересушенную,
просто она пользуется газовым грилем и никогда не может вовремя вытащить
индейку, боится, что мясо останется сырым. Компанию индейке составляет
картофельное пюре. Какая-нибудь зелень. Подлива. Клюквенный соус из банки
.
Мой желудок взбунтовался даже от напечатанных мной слов. В последнюю неделю
я практически перестала блевать, но мысль о пересушенной индейке, подливе от
Тани и клюквенном соусе из консервной банки вызвала приступ тошноты.
Еда не главное, — продолжила я. — Приятно повидаться с людьми,
которых знаешь с раннего детства. И мама разжигает камин, в доме пахнет
дымом от торящего дерева, мы сидим за столом, и каждый говорит, за что он
особенно благодарен
.
И что скажешь ты?
— тут же отозвалась Макси.
Я вздохнула, поерзала по полу ногами в толстых носках, связанных Таней,
укрылась пледом, который принесла из гостиной.
Пока не знаю, кого и за что
мне благодарить, — отпечатала я, — но я что-нибудь придумаю
.
Глава 11
Утро Дня благодарения выдалось бодрящим, холодным и очень солнечным. Я
заставила себя вылезти из кровати, все еще зевая, только в десять, а потом
провела несколько часов, сгребая листья с Джошем и Люси, тогда как Нифкин
наблюдал за нами, не забывая про кошек, с крыльца.
В три пополудни я приняла душ, сделала более-менее приличную прическу,
накрасила губы, веки и ресницы, надела черные бархатные брюки и черный
кашемировый свитер в надежде выглядеть модной и не слишком толстой. Мы с
Люси накрыли на стол, Джош сварил и почистил креветки, Таня суетилась на
кухне, в основном шумела, а не готовила, и частенько бегала за сигаретами.
В половине пятого начали съезжаться гости. Подруга матери Бет прибыла с
мужем и тремя высокими светловолосыми сыновьями, младший из которых вставил
кольцо в носовую перегородку, отчего выглядел как широколобый еврейский
бычок. Бет обняла меня и принялась резать закуску, тогда как Бен, тот, что с
кольцом, незаметно скармливал соленые орешки Таниным кошкам.
— Ты отлично выглядишь! — Бет это всегда говорила. Я знала, что
это не так, но все равно радовалась. — Я в восторге от твоей последней
статьи о новом шоу
Донни и Мэри
. Особенно от той части, где ты пишешь, как
они пели с Ли-Энн Раймс и казалось, что они высасывают из нее жизненные
соки... Так смешно!
— Спасибо, — ответила я. Эта строчка из статьи
Мормоны-вампиры
мне тоже понравилась, хотя Бетси, мой редактор, получила с полдюжины
рассерженных звонков, мне прислали с десяток злобных писем (
Дорогой
паршивый репортер
— с этих слов начиналось мое любимое), а два
девятнадцатилетних студента из университета Бриэма Янга, проездом
оказавшиеся в Филадельфии, зашли в редакцию и обещали помолиться за меня.
Таня принесла банку зеленой фасоли с луком и банку концентрированного
грибного супа
Кэмпбелл
, после чего унеслась в гостиную, чтобы разжечь
камин. Скоро дом заполнили запахи горящего дерева и жарящейся индейки.
Нифкин, Гертруда и Алиса заключили временное перемирие и блаженствовали,
рядком улегшись перед пляшущими языками пламени. Джош раздавал креветки,
которые сам и приготовил. Люси смешивала
манхэттены
, этому делу она
научилась, когда работала барменом, аккурат после того, как танцевала
топлесс, но перед шестью неделями в фирме, предоставлявшей сексуальные
услуги по телефону.
— Выглядишь ты ужасно, — заметила она, протягивая мне стакан. Сама
Люси, как обычно, выглядела великолепно. Моя сестра родилась через
пятнадцать месяцев после меня. Подруги матери и их мужья говорят, что
маленькими мы выглядели как близнецы. Теперь такого не скажет никто. Люси
худенькая, и всегда была такой, вьющиеся волосы стрижет коротко, так, что
сквозь них, когда она трясет головой, проглядывают чуть заостренные кончики
ушей. У нее полные, сладострастные губы и большие карие глаза, как у Бетти
Буп, и она представляется миру звездой, каковой, по ее разумению, и должна
быть. Прошло много лет с той поры, когда я видела ее без макияжа. Теперь
губы у нее всегда накрашены, глаза подведены, брови выщипаны, а в языке
сверкает серебряный стерженек. На этот День благодарения Люси надела черные
обтягивающие кожаные брюки, черные сапоги на высоких каблуках и розовый
свитер с блестками. Казалось, она только что вышла из фотостудии и заглянула
на коктейль, чтобы отправиться праздновать в более стильное заведение.
— У меня, знаешь ли, стресс. — Я зевнула, вернула стакан, сожалея
о том, что сейчас нельзя подняться к себе и вздремнуть.
Мать обегала стол, расставляя таблички с фамилиями, те самые, что
использовала на еврейскую Пасху годом раньше. Я знала, что в пачке была
табличка с надписью
Брюс
, и надеялась, что мать, ради меня, выбросит ее
вместо того, чтобы в целях экономии, зачеркнуть его имя и написать чье-то
еще.
В последний раз Брюс приезжал сюда зимой. Джош, Люси, Брюс и я стояли на
крыльце, потягивали пиво, которое Таня не позволила нам поставить в
холодильник (
Я избавляюсь от алкогольной зависимости!
— проблеяла она,
протягивая нам бутылки, словно в ее руках они превратились в гранаты). Потом
мы решили прогуляться, обогнув квартал. Когда возвращались, вдруг пошел
снег. Все ушли в дом, а мы с Брюсом еще долго стояли под открытым небом,
взявшись за руки, с открытыми ртами, чувствуя, как снежинки крохотными
поцелуями покрывают щеки.
Я закрыла глаза, отгоняя воспоминание.
Люси пристально посмотрела на меня.
— Эй, Кэнни. Ты в порядке?
Я попыталась скрыть слезы.
— Просто устала.
— Гм-м-м. Тогда я тебе кое-что добавлю в картофельное пюре.
Я пожала плечами, дав себе зарок не есть пюре за обедом. Следуя заведенной
матерью традиции, в День благодарения мы ходили вокруг стола и говорили, за
что мы благодарны в ушедшем году.
— Я благодарна за то, что нашла так много любви, — проскрипела
Таня. Люси, Джоша и меня передернуло, а мать взяла Таню за руку.
— Я благодарна за то, что вся моя замечательная семья в сборе. —
Глаза моей матери заблестели от слез. Таня поцеловала ее в щеку. Джош
застонал. Таня бросила на него злобный взгляд.
— Я благодарна... — Тут мне пришлось задуматься. — Я
благодарна за то, что Нифкин пережил желудочно-кишечное кровотечение,
открывшееся у него летом.
Услышав свою кличку, Нифкин положил лапу мне на колени и умоляюще заскулил.
Я тихонько сунула ему кусок кожи индейки.
— Кэнни! — взревела мать. — Перестань кормить собаку!
— Я благодарен за то, что у меня не пропал аппетит после того, как я
услышал о болезни Нифкина, — ввернул Бен, который, помимо кольца в
носу, раздражал родителей еще и футболкой с надписью
А что бы сделал
Иисус?
.
— Я благодарен за то, что Кэнни не бортанула Брюса до моего дня
рождения и я получил билеты на
Фиш
, — сказал Джош густым баритоном,
который шел к его шестифутовой поджарой фигуре и бородке. Ее он отрастил уже
после нашей последней встречи. — Спасибо, — театральным шепотом
добавил он.
— Не бери в голову, — шепнула я в ответ.
— А я благодарна, — заключила Люси, — за то, что все
собрались здесь, чтобы услышать мои новости.
Мы с матерью озабоченно переглянулись. В последний раз Люси объявила нам о
своем намерении (к счастью, ничего из этого не вышло) переселиться в
Узбекистан с парнем, с которым она случайно познакомилась в баре.
Он там
адвокат
, — уверенно заявляла она, пока не выяснилось, что здесь он
развозит пиццу. До того Люси собиралась выпекать бублики на Монтсеррате,
куда поехала к приятелю, студенту медицинской школы.
Там никто не печет
бублики!
— торжествующе заявила она и даже подготовила бумаги, чтобы взять
ссуду на создание малого предприятия, но на Монтсеррате проснулся давно
дремавший вулкан, население острова эвакуировали, и бубличные мечты Люси
умерли в раскаленной лаве.
— Какие новости? — спросила мать, глядя в сверкающие глаза Люси.
— У меня есть агент! — гордо возвестила она. — И он устроил
мне съемку!
— Топлесс? — сухо спросил Джош. Люси покачала головой:
— Нет-нет, с этим я завязала. Все законно. Я рекламирую резиновые
перчатки.
— Для журнала фетишей? — спросила я. Не удержалась. У Люси
вытянулось лицо.
— Ну почему мне никто не верит? — вопросила она.
Я хорошо знала свою семью и понимала, что очень скоро кто-то обязательно
начнет перечислять неудачи Люси, от школьных отметок до отношений с
мужчинами, которые быстро обрывались, и работ, на которых она никогда не
задерживалась.
Я наклонилась, взяла сестру за руку. Она отдернула руку.
— Незачем ко мне прикасаться. Что это с тобой?
— Извини, — ответила я. — Мы не давали тебе шанса. И вот тут
я услышала голос. Не Бога, к сожалению, а Брюса:
Хорошо. Это ты сделала
правильно
. Я резко обернулась.
— Кэнни? — спросила мать.
— Мне показалась, будто я что-то услышала. Не обращай внимания.
И пока Люси говорила о своем агенте, о грядущей фотосъемке, о том, что она
наденет, избегая ответов на вопросы матери, заплатят ли ей, а если да, то
сколько, я ела индейку и очень сытную запеканку из зеленой фасоли и думала о
том, что только что услышала. Думала, что смогу сохранить хотя бы часть
Брюса, даже если мы с ним больше никогда не увидимся. Думала, что мы могли
бы быть вместе, если б я проявила больше доброты и шире открыла свое сердце.
Несмотря на пристрастие морализировать и поучать, несмотря на
снисходительный вид, который он любил напускать на себя, я знала, что в
принципе Брюс человек добрый, и я... ну, я тоже, во всяком случае, в личной
жизни, хотя на работе, чего уж скрывать, мне приходилось забывать о доброте.
Но может, я могла измениться. И возможно, ему это понравится... и когда-
нибудь он лучше узнает меня... и вновь полюбит. При условии, разумеется, что
мы будем видеться.
Под столом Нифкин дергался и рычал, преследуя кого-то во сне. Теперь я все
отчетливо видела, в голове прояснилось и упорядочилось. Не то чтобы все мои
проблемы ушли (как будто они когда-нибудь уходили), но впервые с того
момента, как на моих глазах тест на беременность дал положительный
результат, я почувствовала, что так или иначе мне удастся их разрешить. Я
определилась с целью, независимо от выбора, который мне предстояло сделать.
Я могу стать лучше, — подумала я. — Как человек, как сестра, как
подруга
.
— Кэнни! — повернулась ко мне мать. — Ты что-то сказала?
Я ничего не говорила. Но в тот момент почувствовала какое-то шевеление в
животе. Возможно, причина была в еде или в тревоге, которая не отпускала
меня. Я ведь знала, младенцу шевелиться еще рано. Но я чувствовала, что он
там есть. Он словно помахал мне ручкой, крошечной, практически невидимой
глазу. Здравствуй и прощай.
В последний день моего долгого пребывания в родительском доме, перед тем как
вернуться в город и решать, как жить дальше, мы с матерью пошли в бассейн. Я
появилась в Еврейском культурном центре в первый раз после того, как узнала,
что именно здесь соблазнили мою мать. После этого меня совершенно не тянуло
в парную.
Но вот плавания мне недоставало. Это я поняла, стоя в раздевалке и натягивая
на себя купальник. Недоставало запаха хлорки и вида пожилых евреек, которые
проходили через раздевалку совершенно голыми, ничуть этого не стыдясь, и,
одеваясь, обменивались рецептами блюд и домашних средств по уходу за лицом и
телом. Не хватало ощущения воды, поддерживающей меня, позволяющей забыть обо
всем и плыть, плыть, плыть.
Моя мать каждое утро проплывала милю, медленно, не торопясь, с грацией
мастодонта. Я вместе с ней проплыла, наверное, половину дистанции, а потом
перебралась на пустующую дорожку и какое-то время плыла на боку, ни о чем не
думая. Но я знала, что это роскошь, которую вскоре я уже не смогу себе
позволить. Если я хотела принимать решение, времени оставалось в обрез.
Я легла на спину и задумалась о том, что почувствовала во время праздничного
обеда в День благодарения. Крошечная машущая мне ручка. Нелепость, конечно.
У зародыша, должно быть, и ручек-то еще не было, а если и были, то махать он
ими точно не мог.
Я всегда стояла за свободу выбора. Нюфгда не романтизировала беременность,
сознательную или случайную. Не относилась к тем приближающимся к
тридцатилетнему рубежу женщинам, которые не могут оторвать взгляда от
проезжающей мимо коляски с младенцем. Несколько моих подруг вышли замуж и
уже успели родить, но большинство, женщины моего возраста или чуть старше,
еще даже не задумывались об этом. Я тоже не видела необходимости в спешке.
Не считала, что мне пора рожать.
Я перевернулась и лениво поплыла брассом. Я никак не могла отделаться от
чувства, что все предопределено и решено без моего участия. Словно от меня
ничего не зависит и мне остается только сидеть и ждать, что же будет.
Я раздраженно выдохнула в воду, наблюдая за окружившими меня пузырьками.
Конечно, мне очень хотелось вновь услышать голос Бога, чтобы знать, что я
поступаю правильно.
— Кэнни!
Мать заплыла на мою дорожку.
Еще два отрезка
. Их мы проплыли вместе,
рядом. Потом я последовала за ней в раздевалку.
— А теперь скажи, что с тобой происходит? — спросила мать.
Я удивленно взглянула не нее.
— Со мной?
— Кэнни, я же твоя мать. Знаю тебя двадцать семь лет.
— Двадцать восемь, — поправила я. Она прищурилась.
— Я забыла поздравить тебя с днем рождения? Я пожала плечами:
— Вроде бы присылала открытку.
— Так в чем дело? — продолжала допрос мать. — Ты тревожишься
из-за того, что стареешь? У тебя депрессия?
Я вновь пожала плечами. Тревога все явственнее проступала на лице матери.
— Ты обращалась к специалистам? Говорила с кем-нибудь?
Я пренебрежительно фыркнула, представив себе, сколь бесполезной в возникшей
ситуации окажется маленькая докторша, утопающая в одежде.
— И Брюс, твой бойфренд...
— Бывший, — уточнила я.
— Так ты думаешь о том, чтобы... взять ребенка?
Избавиться от
ребенка
, — могла бы ответить я.
— Ты беременна, — выставила диагноз мать.
Я вскинула голову, уставилась на нее, челюсть у меня отвисла.
— Что?
— Кэнни. Я твоя мать. Матери об этом знают.
Я обернулась полотенцем, надеясь на то, что моя мать и Таня не делали ставок
на мою возможную беременность.
— И самочувствие у тебя такое же как было у меня. Усталость не
отпускает. Когда я была беременна, то спала по четырнадцать часов в сутки.
Я ничего не ответила. Не знала, что сказать. Понимала, что в какой-то момент
должна начать об этом говорить, но пока не подобрала нужных слов.
— Ты подумала об именах? — спросила мать. Я нервно хохотнула.
— Я еще ни о чем не подумала. Даже не подумала, где я буду жить и
вообще...
— Но ты собираешься... — Она не договорила.
— Похоже на то, — ответила я, впервые озвучив эту мысль.
— О, Кэнни! — В голосе матери смешались восторг и ужас. Восторг от
перспективы стать бабушкой (в отличие от меня мать не могла пропустить ни
одной коляски). Ужас, потому что ни одна мать не пожелает дочери оказаться в
такой вот ситуации.
Но именно в ней я и оказалась. Увидела это совершенно отчетливо в тот самый
момент в раздевалке. Все будет именно так: я собираюсь родить этого ребенка,
с Брюсом или без Брюса, с разбитым сердцем или без оного. Более того, я
почувствовала, что такова моя судьба, именно в этом направлении и должна
развиваться моя жизнь. Мне лишь хотелось, чтобы тот, кто все это
спланировал, подкинул идею или две насчет того, как мне удастся содержать
себя и ребенка. Но, поскольку Бог не собирался говорить со мной, по всему
выходило, что и этим, кроме меня, заниматься некому.
Мать поднялась, обняла меня, что было где-то неприлично, учитывая, что мы
обе еще не высохли после бассейна, а полотенце на ней не сходилось. Но меня
это не волновало. Приятно, знаете ли, когда тебя обнимают родные руки.
— Ты не злишься? — спросила я.
— Нет-нет! С чего мне злиться?
— Потому что... ну... все произошло не так, как я хотела... — На
мгновение я прижалась щекой к ее плечу.
— Обычное дело, — ответила она. — С этим никогда не бывает
так, как тебе того хочется. Ты думаешь, я хотела рожать тебя и Люси в
Луизиане, в миллионе миль от моей семьи, с этими ужасными армейскими врачами
и тараканами размером с мой большой палец...
— По крайней мере у тебя был муж, — напомнила я. — И дом... и
планы на будущее...
Мать похлопала меня по плечу.
— Мужья и дома приходят и уходят. А насчет планов на будущее... мы что-
нибудь придумаем.
Самый главный вопрос она задала, когда мы, высушив волосы и одевшись, сели в
машину, чтобы ехать домой.
— Как я понимаю, отец — Брюс?
Я прижалась щекой к холодному стеклу.
— Совершенно верно.
— И вы не сошлись вновь?
— Нет. Так вышло... — Разве я могла объяснить матери, когда и как
это произошло?
— Не волнуйся, — оборвала она мои попытки найти объяснение моему
решению отдаться Брюсу, чтобы хоть на чуточку уменьшить его боль. Мы
проехали мимо промышленной зоны, мимо магазина
Овощи-фрукты
, перевалили
через вершину холма, направляясь к дому. Все выглядело до боли знакомым,
потому что ездила я здесь миллион раз, можно сказать, все детство. Я плавала
с матерью по субботам, и мы всегда возвращались домой вместе, наблюдая, как
просыпаются спящие городки, а дома нас ждал только что отжатый апельсиновый
сок, теплые бубли
...Закладка в соц.сетях
