Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...шел от нас (суд среди
прочего постановил, что он должен ежегодно выплачивать определенную сумму на
обучение каждого из детей), и думать о переходе в другой вуз не имело
смысла. Поэтому я ушла из футбольной команды (небольшая потеря и для меня,
и, подозреваю, для команды, поскольку я набрала как обычные пятнадцать
фунтов первокурсника, так и пятнадцать фунтов, которые следовало набрать
моей соседке по общежитию, норна не набрала, потому что не поддавалась
чувству голода) и начала работать в департаменте обслуживания студенческих
столовых.
Если годы учебы в колледже положено считать лучшими годами жизни, то я могу
сказать, что провела свои лучшие годы с сеткой на волосах, отскребая от
тарелок недоеденную яичницу с беконом, ставя грязные тарелки на ленту
конвейера, моя полы, уголком глаза поглядывая на своих сокурсниц и думая,
что мне никогда не стать такой же красивой и уверенной в себе, как они. У
всех были лучшие стрижки. И все они были худыми. Действительно, многие
оставались худыми лишь потому, что после каждого приема пищи совали два
пальца в рот, но в те времена казалось, что это небольшая цена, за которую
покупалось все, что могла хотеть женщина: ум, красота, возможность есть
мороженое и голландские рулеты с вишневой начинкой и оставаться худой.
Хорошие волосы
— так называлась первая статья, которую я написала для
альтернативной газеты кампуса. Я только поступила на первый курс, и главный
редактор, студентка третьего курса Гретель, блондинка, которая стриглась
очень коротко, под ежик, попросила меня приносить новые статьи. На втором
курсе я уже вела колонку. На третьем — писала большие статьи и проводила все
свободное время, остававшееся от учебы и работы в столовой, в темных,
пыльных помещениях
Нассо уикли
. Тогда я и решила, что буду заниматься
журналистикой всю жизнь.
Статьи, заметки, колонка помогали мне убегать от реальности. Убегать от
Принстона, где меня окружали сплошь модно одетые и красивые люди, будущие
руководители крупнейших компаний и страны. Убегать от тяги к семье,
погрузившейся в пучину печали. Начиная писать, я словно входила в воду, где
могла двигаться свободно, грациозно, видимая и невидимая одновременно.
Являла собой строчку подписи, а не тело. Садясь перед компьютером с пустым
экраном и мигающим курсором, я переносилась в другой, куда как лучший мир.
И мне было от чего убегать. За четыре года, которые я провела в Принстоне,
мой отец женился второй раз, и у него появились еще двое детей, Даниэль и
Ребекка. Ему хватило наглости послать мне их фотографии. Он думал, что я
буду прыгать от счастья, глядя на их сморщенные младенческие личики и
крошечные ножки? Мне словно плюнули в глаза. С грустью я осознала, что он не
хотел не детей вообще, а конкретно нас.
Моя мать вновь пошла на работу и в еженедельных звонках жаловалась на
изменения, которые произошли и со школами, и с детьми за годы, прошедшие с
той поры, когда она получила диплом учителя. Подтекст сомнений не вызывал:
она не рассчитывала на такую жизнь. Никак не ожидала, что в пятьдесят лет ей
придется сводить концы с концами на алименты и скудное жалованье, которое
совет местной школы платил учителям, подменяющим заболевших или уволившихся
коллег.
Тем временем Люси вышибли из университета в Бостоне, и она жила дома,
изредка посещая местный колледж и встречаясь с мужчинами, которые
определенно не годились ей в женихи. Джош по три часа в день проводил в
тренажерном зале, так много возился с железом, что верхняя часть его тела
казалась раздутой. Он практически перестал говорить, что-то бурчал да иногда
отчетливо произносил:
Все
.
— Получи диплом, — устало говорила мать, пожаловавшись на то, что
отец опять задерживает чеки, автомобиль сломался, а моя сестра две ночи
подряд не ночевала дома. — Учись и ни о чем не думай. У нас все будет
хорошо.
И вот наконец-то подошел срок моего выпускного вечера.
За четыре года отца я видела лишь несколько раз, летом или на Рождество. Он
присылал поздравительные открытки на день рождения (обычно вовремя), чеки на
оплату обучения (всегда с задержкой и обычно на вполовину меньшую, чем
оговаривалось, сумму). Я чувствовала, что стала еще одной строкой в списке
его обязательств. Не ожидала, что он приедет на мой выпускной вечер,
представить себе не могла, что он вспомнит. Но отец позвонил мне за неделю
до торжественного дня, чтобы сказать, что собирается приехать. Вместе с
новой женой, которую я до этого ни разу не видела.
— Я не уверена... мне кажется... — промямлила я.
— Кэнни, я твой отец, — напомнил он. — А Кристина никогда не
бывала в Принстоне!
— Вот и скажи этой Кристине, что пошлешь ей почтовую открытку с видом
Принстона, — сердито бросила мать.
Мне ужасно не хотелось говорить ей о том, что отец собирается приехать, но я
не смогла найти в себе силы отказать ему. Он произнес магические слова,
главные слова:
Я твой отец. После всего, что произошло, его отстраненности,
дезертирства, новой жены и новых детей, я, похоже, все равно жаждала его
любви.
Мой отец, с новой женой и детьми, прибыл во время торжественного собрания
кафедры английского языка и литературы. Я получила одну из премий на
конкурсе литературных произведений, но отец появился уже после того, как
меня вызывали на сцену. Кристина оказалась миниатюрной блондинкой с крепким,
спасибо аэробике, телом. Дети напоминали ангелочков. Мое цветастое платье от
Лауры Эшли в общежитии смотрелось очень неплохо. Теперь же оно выглядело как
чехол для мебели. А я сама — как диван.
— Кэнни, — мой отец оглядел меня с головы до ног, — я вижу,
ты оценила кухню Принстона.
Я прижимала к груди гравированную табличку.
— Премного тебе благодарна.
Отец посмотрел на новую жену, как бы говоря:
Теперь ты веришь, что она
очень уж обидчива?
— Я просто хотел тебя подразнить, — добавил он, а его новые
восхитительные дети смотрели на меня, широко раскрыв глаза, словно на
животное в зоопарке для крупняка.
— Я... э... достала вам билеты на церемонию. Упоминать о том, сколько
на это пришлось положить трудов, не говоря уже о ста долларах, которые были
у меня совсем нелишними, я не стала. Каждому выпускнику полагалось четыре
билета. Администрация Принстона не брала во внимание потребности тех из нас,
чьи родители развелись и кому требовались билеты на мачеху, отчима, новых
сводных братьев и сестер и так далее. Отец покачал головой:
— Напрасно. Мы уедем завтра утром.
— Уедете? — повторила я. — Но вы пропустите выпускную
церемонию!
— У нас билеты в
Сезам-Плейс
, — чирикнула его маленькая жена
Кристина.
—
Сезам-Плейс
! — повторила маленькая девочка на тот случай, если
я не расслышала.
— Так что в Принстоне мы, можно сказать, проездом.
— Тогда... э... хорошо. — И внезапно я уже глотала слезы. Как
могла кусала губу и с такой силой прижимала к себе табличку, что потом
полторы недели на животе держался синяк размером восемь на двенадцать
дюймов. — Спасибо, что заехали.
Мой отец кивнул, шагнул ко мне, будто собирался обнять, но лишь взял за
плечи и легонько потряс, как поступают тренеры со спортсменом, не
отработавшим на все сто.
Прибавь, парень
, — говорил этот жест.
— Поздравляю тебя, — сказал отец. — Я тобой горжусь. Но когда
он целовал меня, его губы не коснулись моей кожи, и я знала, что все это
время он думал только об отъезде.
Каким-то чудом я пережила церемонию, сбор вещей, долгую дорогу домой. Диплом
повесила в спальне и начала думать, что делать дальше. Продолжать учебу не
представлялось возможным. Даже с работой в столовой, со всеми этими
тарелками, которые я очищала от остатков яичницы с беконом, за мной
оставался долг в двадцать тысяч долларов. Вот я и начала искать работу в
маленьких газетах, которые брали выпускников колледжей, и провела лето в
поездках по Северо-Востоку в стареньком мини-вэне, который купила на деньги,
заработанные в департаменте обслуживания студенческих столовых. Садясь в
автомобиль, чтобы ехать на собеседование, я всякий раз говорила себе, что
больше не буду лабораторной крысой отца. Буду держаться подальше от стержня,
за нажатие на который можно получить гранулу сухого корма. Это могло
принести мне только несчастья, а их в моей жизни и так хватало.
Я услышала от брата, что наш отец перебрался на Западное побережье, но не
стала узнавать подробности, а добровольно ими со мной никто не поделился.
После развода прошло уже десять лет, и у отца отпала необходимость платить
алименты. Чеки перестали приходить. Как и открытки на дни рождения и любые
свидетельства того, что он помнит о нашем существовании. Люси закончила
колледж, на выпускной церемонии он не появился. Когда Джош отправил отцу
сообщение о своем выпускном, письмо вернулось со штемпелем
Адресат выбыл
.
Наш отец переехал, не сказав нам куда.
— Мы можем найти его через Интернет или как-то еще, — предложила я. Джош зыркнул на меня.
— А надо?
И я не смогла найтись с ответом. Если б мы нашли отца, приехал бы он?
Волновало его, окончил ли Джош колледж? Скорее всего нет. И мы трое
договорились: пусть все так и будет. Если наш отец не хочет нас знать, мы не
будем навязываться.
И мы привыкли жить без него. Джош переборол страх перед склонами и полтора
года переезжал с одного горнолыжного курорта на другой. Люси на короткое
время уехала в Аризону с каким-то парнем, по ее словам, бывшим
профессиональным хоккеистом. В доказательство она однажды заставила его
снять мост во время обеда и продемонстрировать отсутствие передних зубов.
Такие вот дела.
Я знаю, что поведение моего отца, его оскорбления, критика, развившееся
чувство неполноценности причинили мне немало вреда. Прочитала достаточно
статей в женских журналах, чтоб понять: столь жестокое отношение оставляет
глубокие раны. Встречаясь с мужчинами, я всегда держалась настороже. Мне
действительно нравится этот редактор, гадала я, или я просто ищу замену
отцу? Я люблю этого парня, задавалась я вопросом, или просто думаю, что он
никогда не покинет меня в отличие от моего отца?
И куда завела меня вся эта осторожность? — спрашивала я себя. Я
осталась одна. Мужчина, которому я настолько нравилась, что он хотел взять
меня в свою семью, умер, а я даже не смогла как следует выказать свое
сожаление. И теперь Брюс, вполне возможно, более того, очень даже вероятно,
вошел в тот период жизни, когда он может понять меня, посочувствовать тому,
через что мне пришлось пройти, потому что сам прошел через то же... но он
даже не стал со мной разговаривать. Из-под моих ног словно выдернули ковер,
лишили точки опоры. Другими словами, я чувствовала себя так, как чувствовала
себя тогда, когда меня предал отец. Все повторилось.
Глава 7
Весы в Центре профилактики избыточного веса и нарушений питания выглядели
как телега для перевозки скота. Площадью в четыре раза больше обычных весов,
с перилами по сторонам.
Взбираясь на них, я поневоле чувствовала себя коровой, а с сентября
приходилось проделывать сие каждую неделю.
— Все это очень необычно. — Доктор К. смотрел на красные цифры на
дисплее, показывающие мой вес. — Вы потеряли шесть фунтов.
— Я не могу есть, — ответила я.
— Вы хотите сказать, что стали есть меньше? — уточнил он.
— Нет, я хочу сказать, что меня рвет всякий раз, когда я что-то кладу в
рот.
Доктор пристально посмотрел на меня, вновь на дисплей. Цифры не изменились.
— Пройдемте в мой кабинет, — предложил он.
Мы заняли прежние позиции: я в кресле, он за столом, перед ним — мое досье,
ставшее заметно толще. Доктор К. еще больше загорел и, возможно, похудел.
Прошло шесть недель с того дня, как я в последний раз видела Брюса, и наши
отношения развивались совсем не так, как я надеялась.
— Большинство пациентов набирают вес перед тем, как мы начинаем давать
им сибутрамин. Напоследок дают себе волю. Вот я и говорю: ваш случай
необычный.
— Кое-что случилось, — ответила я.
Он всмотрелся в меня.
— Еще одна статья?
— Умер отец Брюса, — ответила я. — Брюс — мой бойфренд...
бывший бойфренд. Его отец умер в прошлом месяце.
Доктор перевел взгляд на свои руки, мою папку, наконец вновь вскинул глаза
на меня.
— Это печально.
— Брюс позвонил мне... сказал... попросил приехать на похороны... но не
позволил мне остаться. Не позволил остаться с ним. Он был в ужасном
состоянии... такой грустный... А рабби рассказывал, как отец Брюса ходил по
детским магазинам и покупал игрушки для будущих внуков... у меня разрывалось
сердце...
Я часто-часто заморгала, чтобы сдержать слезы. Доктор К. без слов протянул
мне коробку с бумажными салфетками. Снял очки и двумя пальцами потер
переносицу.
— Я плохая, — промямлила я. Он ответил добрым взглядом.
— Почему? Из-за того, что порвали с ним? Это глупо. Как вы могли знать,
что такое случится?
— Нет. — Я всхлипнула. — Я знаю, что не могла. Но теперь...
получается, будто... я хочу только одного: быть с ним, любить его, а он мне
не разрешает, и я чувствую себя такой... одинокой...
Доктор вздохнул.
— Всегда тяжело, когда что-то заканчивается. Даже если никто не
умирает, даже если вы расстаетесь мирно и в ваши отношения не затесался кто-
то третий. Даже если вы первая решили уйти. Это нелегко. И всегда больно.
— Я чувствую, что совершила огромную ошибку. Похоже, не продумала все
до конца. Думала, что знаю... каково мне будет без него. Но не знала. Не
могла знать. Не представляла себе ничего похожего. Мне так недостает
его... — Я шумно сглотнула, подавив очередное рыдание. Я не могла
объяснять... что всю жизнь ждала мужчину, который принял бы меня, какая я
есть, понял бы мою боль. Я думала, что знаю эту боль, и только теперь
поняла, что ничего-то не знала.
Пока я плакала, доктор смотрел в стену над моей головой. Потом выдвинул
ящик, достал блокнот, начал что-то писать.
— Меня вычеркивают из программы? — спросила я.
— Нет, — покачал он головой. — Разумеется, скоро вы снова
начнете есть. Но я думаю, будет неплохо, если вы с кем-нибудь поговорите о
ваших проблемах.
— О нет, — возразила я. — Только не психотерапия. Он озорно
улыбнулся.
— Вы испытываете к ней антипатию?
— Нет, в принципе я ничего не имею против психотерапии, но знаю, что
мне она не поможет. Я реалистично смотрю на ситуацию. Я допустила огромную
ошибку. У меня не было уверенности, что я люблю Брюса, а теперь знаю, что
люблю, но его отец умер, и Брюс больше меня не любит. — Я распрямила
спину и вытерла лицо. — Но я все равно хочу похудеть. Действительно
хочу. Хочу навести порядок хотя бы с одним. Хочу хоть одно сделать
правильно.
Доктор вновь посадил меня на стол для осмотра, я чувствовала его мягкие руки
на спине и руках, когда он накладывал жгут на мой бицепс и велел сжать
пальцы в кулак. Я отвернулась, когда он воткнул иголку мне в вену, но сделал
он это так умело, что я едва почувствовала укол. Мы оба смотрели, как
пробирка наполняется моей кровью. Мне оставалось только гадать, о чем он
думает.
— Готово, — объявил доктор, ловко вытащил иглу, прижал к ранке
кусочек ваты.
— Я получу конфетку? — пошутила я.
Но доктор протянул мне полоску пластыря и листок и двумя фамилиями и двумя
телефонными номерами.
— Возьмите. И вот что, Кэнни, вы должны есть, а если окажется, что не
можете, позвоните нам, и тогда я буду настоятельно просить вас позвонить
одному из этих специалистов.
— Я такая огромная, неужели вы думаете, что еще несколько дней
голодовки меня доконают?
— Голодовка может привести к весьма нежелательным последствиям, —
очень серьезно ответил он. — Нарушить обмен веществ. Мое предложение —
начать с чего-то легкого... гренок, банан, выдохшийся имбирный эль.
Уже в коридоре он дал мне толстую пачку бумаг.
— И не бросайте физические упражнения. Они способствуют улучшению
настроения.
— Вы говорите, как моя мать. — Я засунула бумаги в сумочку.
— И еще, Кэнни... — Доктор взял меня за локоть. —
Постарайтесь не принимать все близко к сердцу.
— Понимаю, — вздохнула я. — Просто очень хочется, чтобы все
было по-другому.
— У вас все будет хорошо, — отчеканил он. — И... Он замолчал.
Явно смутился.
— Вы вот сказали, что вы плохая...
— Да ладно, — отмахнулась я. — Извините. Я иной раз склонна к
мелодраме...
— Нет-нет. Это нормально. Дело в том... я просто хотел сказать вам...
Двери лифта открылись, люди в кабине смотрели на меня. Я вскинула глаза на
доктора К. и отступила на шаг.
— Это не так, — сказал он мне. — Увидимся в классе.
Я пришла домой и метнулась к телефону. Одно сообщение, да и то от Саманты.
Привет, Кэнни. Это Сэм... Нет, не Брюс, так что сотри печаль со своего
личика и позвони мне, если возникнет желание прогуляться. Я куплю тебе
стакан кофе со льдом. Такая вкуснятина. Лучше бойфренда. Пока
.
Я села у телефона и уже потянулась к трубке, когда он зазвонил.
Может, на
этот раз Брюс
, — подумала я.
Но звонила мать.
— Где ты была? — осведомилась она. — Я звоню и звоню.
— Могла бы оставить сообщение, — парировала я.
— Я знала, что в конце концов дозвонюсь. Как дела?
— Ну, ты знаешь... — Я замолчала. После смерти отца Брюса мать
старалась поддержать меня. Послала семье Брюса открытку с соболезнованиями,
пожертвовала деньги в храм. Звонила мне каждый вечер, настаивала на том,
чтобы я приехала на игры плей-оф и посмотрела, как
Бьющие наверняка
разбираются с
Одиннадцатью женщинами
. Я могла бы обойтись без ее заботы и
внимания, но понимала, что она все делает от чистого сердца.
— Ты гуляешь? — спросила она меня. — Ездишь на велосипеде?
— Немного, — вздохнула я, вспомнив, как Брюс жаловался, что время,
проведенное в моем доме, больше похоже на тренировки по триатлону, чем на
отдых, потому что моя мать постоянно организовывала то пешую, то
велосипедную прогулку, а то игру в баскетбол два на два в Еврейском центре.
И пока я потела на
бегущей дорожке
, Брюс читал спортивный раздел газеты в
Гостиной для пожилых
.
— Я гуляю, — уточнила я. — Каждый день хожу с Нифкином в
парк.
— Кэнни, этого недостаточно! Тебе надо приехать домой. Ты ведь приедешь
на День благодарения? Тебя ждать в среду или днем раньше?
Брр. День благодарения. В прошлом году Таня пригласила еще одну пару,
естественно, двух женщин. Одна не ела мяса и называла людей нормальной
ориентации
производителями
. Ее подруга, короткой стрижкой и широкими
плечами напомнившая мне моего кавалера-футболиста, с которым я какое-то
время встречалась на втором курсе колледжа, смущенно сидела рядом, а потом
вдруг исчезла. Мы нашли ее много часов спустя в гостиной, у экрана
телевизора. Смотрела она, само собой, американский футбол. Таня, у которой
из-за многолетней привычки к
Мальборо
развилась агевзия, весь вечер
сновала между кухней и столом, принося переваренные, пережаренные,
пересоленные блюда плюс что-то типа индейки из соевого творога для нашей
вегетарианки. Джош встал из-за стола рано и удалился, сославшись на какие-то
дела. Люси весь вечер провела на телефоне, болтая с каким-то бойфрендом, как
потом выяснилось, дважды женатым и на двадцать лет ее старше.
— Никогда больше, — прошептала я той ночью Брюсу, пытаясь
устроиться поудобнее на продавленном диване, тогда как Нифкин дрожал за
колонкой стереосистемы. Ткацкий станок Тани занимал то место, где раньше
стояла моя кровать, поэтому, когда мы приезжали домой, приходилось
устраиваться на ночлег в гостиной. Плюс две ее злые кошки, Гертруда и Алиса,
по очереди нападали на Нифкина.
— Почему бы тебе не приехать на этот уик-энд? — спросила мать.
— Я занята.
— У тебя навязчивая идея, — поправила она меня. — Готова
спорить, ты там сидишь, читаешь старые любовные письма, которые присылал
тебе Брюс, и мечтаешь, чтобы я побыстрее освободила телефон, в надежде, что
он позвонит.
Черт. Ну почему она так разговаривает со мной?
— Не мечтаю, — ответила я. — Если звонит кто-то еще, мне дают
об этом знать.
— Напрасно ты тратишь на это деньги. Послушай, Кэнни, он, очевидно,
злится на тебя. И пока не собирается возвращаться...
— Я в курсе, — холодно бросила я.
— Тогда в чем проблема?
— Мне его недостает.
— Почему? Чего именно тебе недостает? Я молчала никак не меньше минуты.
— Позволь задать тебе один вопрос, — мягко продолжила моя мать. — Ты с ним говорила?
— Да. Мы говорили.
По правде говоря, я звонила Брюсу дважды. Оба разговора длились меньше пяти
минут и заканчивались одинаково: он информировал меня, разумеется, вежливо,
что у него много дел.
Моя мать не отступала:
— Он тебе звонит?
— Скорее нет.
— И кто заканчивает разговор? Ты или он? Тут мы ступали на тонкий лед.
— Я вижу, ты вновь решила давать советы по части гетеросексуальных
отношений?
— Мне можно, — весело ответила мать. — Итак, кто кладет
трубку?
— По-разному, — солгала я. На самом деле трубку клал Брюс. Всегда
Брюс. Сэм сказала чистую правду. Я жалкая. Я это знала, но ничего не могла с
собой поделать, что было еще хуже.
— Кэнни, почему бы тебе не дать ему отдохнуть от тебя? И сама отдохни от него. Приезжай домой.
— Я занята, — повторила я, чувствуя, что сопротивление ослабевает.
— Я напеку пирожков, — настаивала мать. — Мы погуляем.
Покатаемся на велосипедах. Может, на денек съездим в Нью-Йорк.
— Естественно, с Таней.
Моя мать вздохнула.
— Кэнни, я знаю, что она тебе не нравится, но она моя партнерша...
Можешь постараться не осложнять нашу жизнь?
Я задумалась.
— Да. Извини.
— Если ты и впрямь этого хочешь, мы сможем выкроить время, чтобы побыть
вдвоем.
— Возможно, — ответила я. — Но на этот уик-энд я занята. А на
следующий поеду в Нью-Йорк. Я тебе не говорила? Буду брать интервью у Макси
Райдер.
— Правда? Она отлично сыграла в том шотландском фильме.
— Я передам ей твои слова.
— И послушай, Кэнни, больше не звони ему. Дай ему время.
Конечно же, я знала, что мать права. Ведь я не глупа, и к тому же я слышала
то же самое от Саманты и от всех моих друзей, близких и не очень, более-
менее знакомых с ситуацией, наверняка услышала бы и от Нифкина, если б тот
умел говорить. Но я ничего не могла с собой поделать. Я превратилась в
человека, которого стала бы жалеть в другой жизни. Я искала какие-то знаки,
анализировала каждую мелочь, в самых простых словах находила скрытый смысл,
подтекст, который говорил бы мне голосом Брюса:
Да, я по-прежнему тебя
люблю, разумеется, я по-прежнему тебя люблю
.
— Я бы хотела тебя увидеть, — застенчиво сказала я ему во время
Пятиминутного Телефонного Разговора № 2.
Брюс вздохнул.
— Я думаю, с этим надо подождать. Не хочу снова прыгать в омут.
— Но мы хоть иногда будем видеться? — спросила я жалобным
голоском, совершенно не похожим на мой обычный голос, и он вновь вздохнул:
— Я не знаю, Кэнни. Просто не знаю.
Но
не знаю
— это не
нет
, рассудила я и тут же сделала вывод: если у меня
появится шанс увидеться с ним, сказать, как я сожалею о случившемся,
показать, как много я могу ему дать, как мне хочется снова быть с ним... ну,
тогда он возьмет меня к себе. Разумеется, возьмет. Разве не он первым сказал
Я тебя люблю
три года назад, когда мы, обнявшись, лежали на моей крова
...Закладка в соц.сетях
