Жанр: Любовные романы
Хорош в постели
...буквально летала.
— При быстрой ходьбе возникает такое ощущение, — вставила я.
Лили не слушала.
— Когда его сняли с продажи, я проплакала целый день. Боролась как
могла, но, конечно же, набрала вес в мгновение ока. — Ее глаза
превратились в щелочки. — Я готова убить, лишь бы раздобыть фен-фен.
— Но... — я замялась, — вроде бы он вызывает проблемы с
сердцем.
Лили фыркнула:
— Клянусь Богом, это еще вопрос, что лучше — быть такой большой или
умереть. Это же нелепо! Чтобы купить кокаин, мне достаточно пройти два
квартала, а фен-фен я не могу достать ни за какие деньги.
— Ага. — Что еще я могла сказать?
— Вы никогда не пробовали фен-фен?
— Нет. Только пользовалась рекомендациями
Уэйт уочерс
. На мои слова
сидевшие рядом женщины отреагировали закатыванием глаз и жалобами.
—
Уэйт уочерс
!
— Сплошной обман.
— Дорогой обман.
— Стоять в очереди, чтобы какая-то худышка могла тебя взвесить...
— И весы у них всегда врут, — добавила Лили. Остальные согласно
закивали. Размер шесть за столом встревожилась. Бунт толстых женщин! Я
улыбнулась, представив себе, как мы несемся по холлу — охваченная праведным
гневом армия в обтягивающих штанах, — переворачиваем весы, ломаем
аппараты для измерения давления, срываем со стен таблицы с соотношением
роста и веса, заставляем худых врачей и медсестер есть их, а сами лакомимся
подсушенным белым хлебом с обезжиренным сыром.
— Кэндейс Шапиро!
Высокий врач густым басом выкликнул мое имя. Лили пожала мне руку.
— Удачи, — прошептала она. — И если у него есть образцы фен-
фена, хватайте не задумываясь!
Врача, лет сорока с небольшим, тощего (естественно), с тронутыми сединой
висками, теплым рукопожатием и большими карими глазами, отличал на удивление
высокий рост. Даже в
док мартенсах
на толстой подошве я едва доставала ему
до плеча, то есть его макушка отстояла от земли как минимум на шесть с
половиной футов. Он представился как доктор Крушелевски, но я не
сомневалась, что при написании в его фамилии появлялось еще несколько
гласных.
— Зовите меня доктор Кей, — предложил он все тем же абсурдно
густым, абсурдно тягучим басом. Я все ждала, когда же он оставит попытки
имитировать Барри Уайта и заговорит нормально, пока не поняла, что такой уж
у него голос. Я села, прижимая сумочку к груди, а он стал листать бланки с
моими ответами, от некоторых щурился, над другими громко смеялся. Я же
оглядывалась, пытаясь расслабиться. Кабинет мне понравился. Кожаный диван,
кушетка, в меру заваленный письменный стол, вроде бы настоящий восточный
ковер со стопками книг, бумаг, журналов, телевизор с видеомагнитофоном в
одном углу, маленький холодильник со стоящей на нем кофеваркой в другом.
Может, доктор здесь и спит... диван, судя по всему, раскладывается. В таком
кабинете хотелось поселиться.
—
Унижена в национальном периодическом издании
, — прочитал он
вслух. — Что случилось?
— Гм-м. Вам это неинтересно.
— Отнюдь. Еще как интересно. Я думаю, это самый необычный ответ на наш
вопрос.
— Ну, мой бойфренд... — Я скорчила гримаску. — Мой бывший
бойфренд. Извините. Он ведет эту рубрику в
Мокси
...
—
Хорош в постели
? — спросил доктор.
— Ну да, хотелось думать. Доктор покраснел.
— Нет... я имел в виду...
— Да, это рубрика, которую ведет Брюс. Только не говорите мне, что
читали его заметку! — воскликнула я, подумав:
Если уж сорокалетний врач-
диетолог прочитал ее, то наверняка прочитали все мои близкие и дальние
знакомые
.
— Я даже вырезал ее, — ответил он. — Подумал, что эта статья
понравится нашим пациенткам.
— Да? Почему?
— Видите ли, он тонко чувствует проблемы...
— Толстых женщин? Доктор улыбнулся:
— Так он вас не называл.
— Это ничего не меняет.
— Так вы пришли сюда из-за этой статьи?
— Частично.
Доктор молча смотрел на меня.
— Ладно, главным образом. Дело в том, что я... Я никогда не думала о
себе... так. Не видела себя толстушкой. Вы понимаете, я знаю, что я... не
худышка... и знаю, что мне надо похудеть. То есть я не слепа, знаю, чего
требует общество, какими американцы хотят видеть женщин...
— Итак, вы здесь, чтобы соответствовать ожиданиям американцев?
— Я хочу стать тощей. — Доктор смотрел на меня, ожидая
продолжения. — Ну, хотя бы похудеть.
Он пролистал мои записи.
— У ваших родителей лишний вес.
— Да... есть такое. Мама у меня толстовата. Отец... я не видела его
много лет. Когда он ушел от нас, живот у него был, но... — Я замолчала.
Дело в том, что я не знала, где сейчас живет отец, и мне становилось как-то
не по себе, когда об этом заходил разговор. — Я понятия не имею, как он
сейчас выглядит.
Доктор вскинул на меня глаза.
— Вы с ним не видитесь?
— Нет.
Он что-то черканул на листке.
— Как насчет брата и сестры?
— Оба худые. — Я вздохнула. — Я единственная заразилась
палочкой жира.
Доктор рассмеялся.
—
Заразилась палочкой жира
. Никогда не слышал такой фразы.
— Ну, придумывать новые фразы — моя работа. Он вновь занялся листками.
— Вы репортер?
Я кивнула. Он сложил листки в стопку.
— Кэндейс Шапиро... Я встречал вашу фамилию.
— Правда? — Вот это сюрприз. Большинство читателей не обращают
внимания на фамилию автора статей.
— Вы иногда пишете о телевидении. — Я кивнула. — Здорово
пишете, весело. Вам нравится ваша работа?
— Я люблю свою работу, — ответила я, не кривя душой. Когда я не
волновалась из-за высокого давления и ответственности перед читателями за
каждое написанное слово, когда не боролась с коллегами за лакомый заказ и не
мечтала о переходе в блинную, я действительно получала удовольствие от
работы. — Интересно, требует полной отдачи... в общем, то, что нужно.
Он вновь что-то записал.
— И вы чувствуете, что ваш вес отражается на эффективности вашей
работы... сказывается на вашем заработке, мешает продвижению по службе?
Я задумалась.
— Пожалуй, нет. То есть иногда некоторые люди, у которых я беру
интервью... вы понимаете, они худые, я — нет, я им немного завидую, задаюсь
вопросом, а не думают ли они, что я ленивая и не занимаюсь сгонкой веса...
вот тогда мне приходится внимательнее следить за тем, что я пишу, чтобы мое
личное отношение не выплеснулось на бумагу. Но в своем деле я дока. Люди
меня уважают. Некоторые даже боятся. И это профсоюзная газета, так что с
финансами у меня полный порядок.
Доктор рассмеялся, вновь взялся за листки, добрался до психологического
профиля.
— В прошлом году вы ходили к психотерапевту?
— Восемь недель, — ответила я.
— Позвольте спросить — почему?
Я опять задумалась. Не очень-то легко сказать человеку, с которым только
познакомилась, что твоя мать в пятьдесят шесть лет объявила себя сторонницей
однополой любви. У меня не было никакой уверенности, что человек этот не
перескажет мои слова кому-то еще. Может, и не один раз.
— Семейные проблемы, — наконец ответила я. Он смотрел на меня.
— У моей матери... начался роман, который развивался очень быстро, вот
у меня и случился нервный срыв.
— Психотерапия помогла?
Я подумала о женщине, к которой направил меня мой врач, женщине-мышке с
кудряшками маленькой сиротки Энни. На шее у нее болтались очки на цепочке,
и, похоже, она немного боялась меня. Может, не ожидала услышать в первые
пять минут нашего общения о ставшей лесбиянкой матери и бросившем нас отце.
Тревога так и прилипла к ее лицу, словно она опасалась, что я в любой момент
могу броситься на нее через стол, столкнув на пол коробку с бумажными
салфетками, и ухватить за шею в попытке задушить.
— Полагаю, что да. Психотерапевт напирала на то, что я не могу повлиять
на поступки членов моей семьи, зато мне под силу изменить свою реакцию на
них.
Доктор вновь что-то написал. Я, как могла, вытягивала шею, чтобы понять, что
он там пишет, но он держал листок вне поля моего зрения.
— Вы получили дельный совет?
Я внутренне содрогнулась, вспомнив, как Таня поселилась в нашем доме через
шесть недель после того, как начала встречаться с моей матерью, и первым
делом вытащила всю мебель из комнаты, которая раньше служила мне спальней, и
заменила ее раскрашенными во все цвета радуги ширмами, самоучителями и
двухтонным ткацким станком. В знак благодарности она связала Нифкину
полосатый свитер. Нифкин один раз позволил надеть его на себя, а потом
изжевал.
— Пожалуй. Я хочу сказать, ситуация далека от идеальной, но я в какой-
то степени с ней свыклась.
— Ну, хорошо. — Он захлопнул мою папку. — Вот что я вам
скажу, Кэндейс.
— Кэнни, — поправила я его. — Кэндейс меня называют только в
тех случаях, когда мне грозят неприятности.
— Тогда Кэнни, — кивнул он. — Мы проводим годовое испытание
препарата, который называется сибутрамин. Механизм его действия аналогичен
фен-фену. Вы когда-нибудь принимали фен-фен?
— Нет, но одна женщина в приемной сказала, что его ей очень не хватает.
Доктор опять улыбнулся. Тут я заметила ямочку на его левой щеке.
— Считаю себя предупрежденным. Так вот, сибутрамин гораздо мягче фен-
фена, но действует точно так же, то есть обманывает ваш мозг, уверяя его,
что вы не голодны. Плюс в том, что у него нет таких побочных эффектов, как у
фен-фена, и он не опасен для сердца. Нас интересуют женщины, вес которых как
минимум на тридцать процентов превышает идеальный...
— ...и вы рады сообщить мне, что я укладываюсь в искомые параметры, — мрачно закончила я.
Вновь улыбка.
— Проведенные ранее исследования показывали, что за год пациент теряет
от пяти до десяти процентов своего первоначального веса.
Я провела быстрый расчет. Потеря десяти процентов веса не превращала меня в
женщину моей мечты.
— Вы разочарованы?
Он шутил? Как же я разозлилась! Наша наука могла пересаживать сердца,
фотографировать Марс, возвращать старикам эрекцию, а мне обещала уменьшение
веса на жалкие десять процентов!
— Наверное, все лучше, чем ничего.
— Десять процентов гораздо лучше, чем ничего, — сказал он очень
серьезно. — Исследования показывают, что потеря даже восьми фунтов
может привести к крайне неблагоприятным изменениям кровяного давления и
содержания холестерина.
— Мне двадцать восемь лет. Давление и холестерин у меня прекрасные. На
здоровье не жалуюсь. — Я слышала, что мой голос набирает силу. — Я
хочу похудеть. Мне нужно похудеть.
— . Кэндейс... Кэнни...
Я глубоко вдохнула, упала лбом на руки.
— Извините.
Доктор положил руку мне на предплечье. Мне сразу полегчало. Должно быть,
этому его учили в медицинском институте: если пациентка впадает в истерику
из-за того, что обещанная потеря веса ее не устраивает, мягко коснитесь ее
предплечья... Я убрала руку.
— Послушайте, давайте будем реалистами. С вашей наследственностью, с
вашей фигурой вы и не должны быть худой. И это не самое страшное, что может
случиться с человеком.
Я не поднимала головы.
— Неужто?
— Вы не больны. Вас не мучают боли...
Я прикусила губу. Он ничего не понимал. Я вспомнила, как в четырнадцать лет
во время летних каникул поехала куда-то на побережье. Мы прогуливались с
моей сестрой, с моей худой сестрой Люси. Ели мороженое. Я могла закрыть
глаза и увидеть, как выглядели мои загорелые ноги на фоне белых шорт,
почувствовать вкус мороженого на языке. К нам, улыбаясь, подошла седовласая
дама с добрым лицом. Я думала, она хочет сказать, что мы напоминаем ее
внучек, или выразить сожаление, что у нее никогда не было сестры, с которой
она могла бы поиграть. Но вместо этого дама лишь кивнула моей сестре,
остановилась передо мной и указала на мороженое.
А вот тебе оно ни к чему,
дорогая, — услышала я. — Тебе пора садиться на диету
. Такое
всегда запоминается. И за долгие годы обиды накапливаются и приходится
таскать их, как камни, зашитые в карманы. Это цена, которую ты платишь,
будучи толстушкой. А вот тебе оно ни к чему. Он сказал, что меня не мучают
боли. Шутник!
Доктор откашлялся.
— Давайте поговорим о мотивации.
— О, мотивации у меня выше крыши. — Я подняла голову, выдавила из
себя улыбку. — Или вы не видите?
Он улыбнулся в ответ.
— Нас интересуют люди, у которых правильная мотивация. — Он сложил
руки на несуществующем брюшке. — Наверное, вы это и так знаете, но
лучших успехов в борьбе с весом добиваются те, кто стремится похудеть ради
себя. Не ради поклонников, не ради родителей, не потому, что пришло
приглашение на торжественный вечер по случаю двадцатилетия окончания средней
школы, не из-за кем-то написанной заметки.
Мы молча смотрели друг на друга.
— Я бы хотел, чтобы вы назвали причину, по которой хотите похудеть, не
связанную с тем, что вы сейчас злая и расстроенная.
— Я не злая, — зло ответила я. Он не улыбнулся.
— Можете вы привести другую причину?
— Я несчастная, — промямлила я. — Я одинокая. Никто не будет
встречаться со мной, пока я такая толстая. Мне суждено умереть в
одиночестве, и моя собака выест мне лицо, и никто не найдет нас, пока не
почувствует запах, идущий из-за двери.
— Я полагаю, это маловероятно. — Он опять заулыбался.
— Вы не знаете мою собаку. Так я принята? Мне дадут лекарство? Я могу
начать принимать его прямо сейчас?
Он продолжал улыбаться.
— Мы с вами свяжемся.
Я встала. Доктор достал стетоскоп, похлопал по столу для осмотра.
— Когда будете уходить, у вас возьмут анализ крови. А я бы хотел
послушать ваше сердце. Сядьте сюда, пожалуйста.
Я, закрыв глаза, сидела на одноразовой бумажной простыне, лежавшей на столе
для осмотра, чувствовала, как руки доктора перемещаются по моей спине.
Впервые после Брюса меня касался мужчина. От этой мысли на глазах выступили
слезы.
Не смей, — приказала я себе. — Не вздумай реветь
.
— Вдохните, — ровным голосом попросил доктор К. Если он и понимал,
что происходит, то не подал вида. — Хороший, глубокий вдох... задержите
дыхание... можете выдохнуть.
— Оно еще там? — спросила я, посмотрев на склоненную голову
доктора, когда он установил стетоскоп под моей левой грудью. А потом, прежде
чем успела остановить себя, добавила: — Не разбилось?
Он выпрямился, улыбаясь.
— Все еще там. Не разбилось. Более того, по звуку у вас сильное и
здоровое сердце. — Он протянул руку. — Я думаю, все у вас будет
хорошо. Мы свяжемся с вами.
В приемной Лили, женщина с вышитыми маргаритками на груди, сидела в том же
кресле, на ее колене лежал наполовину съеденный ломтик подсушенного белого
хлеба.
— Ну что? — спросила она.
— Они обещали дать мне знать. — В руке Лили я увидела лист бумаги.
Не удивилась, поняв, что это ксерокопия статьи Брюса Губермана
Любить
толстушку
.
— Вы читали? — спросила Лили. Я кивнула.
— Замечательная статья. Он так хорошо нас понимает. — Лили
повернулась, насколько позволяло кресло, встретилась со мной
взглядом. — Хотела бы я увидеть идиотку, которая упустила такого парня!
Глава 4
Я думаю, каждый человек, живущий один, должен иметь собаку. Я считаю,
государство должно вмешаться и принять соответствующий закон: если взрослый
человек не женат и ни с кем не сожительствует, брошен, разведен, овдовел,
короче, живет один, он должен незамедлительно проследовать в ближайший
питомник и выбрать себе четвероногого друга.
Собаки задают твоим дням ритм и цель. Если собака зависит от тебя, ты не
сможешь спать допоздна и сутками не бывать дома.
Каждое утро, сколько бы я ни выпила вечером, чем бы ни занималась,
независимо от степени разбитости моего сердца, Нифкин будил меня, осторожно
тыча носом в веки. Он на удивление тонко все чувствующий маленький песик,
готовый терпеливо лежать на диване, скрестив перед собой передние лапы, пока
я подпеваю
Моей прекрасной леди
или вырезаю рецепты из журнала
Семейный
круг
, пусть, как я люблю шутить, у меня нет ни семьи, ни круга.
Нифкин — ладный и аккуратненький рэт-терьер, белый с черными пятнами и
коричневыми отметинами на длинных, тонких лапах. Он весит ровно десять
фунтов и выглядит как исхудалый и очень нервный джек-рассел-терьер, но с
ушками добермана-пинчера, стоящими торчком. Мне он достался не щенком, я
получила его от трех спортивных журналистов, с которыми познакомилась в моей
первой газете. Они арендовали дом и решили, что в доме необходима собака.
Вот и взяли Нифкина из питомника в полной уверенности, что он щенок
добермана. Разумеется, он был не щенком добермана, а взрослым рэт-терьером с
большими ушами. Действительно, он словно сборная солянка из частей собак
нескольких пород, которые кто-то объединил ради шутки. А мордочка у него
перекошена в постоянной усмешке, этим он похож на Элвиса. Говорили, что мать
укусила его, когда он был щенком. Но в присутствии Нифкина я воздерживаюсь
от упоминания его недостатков. Он очень нервно реагирует на критику
собственной внешности. Точь-в-точь как его хозяйка.
Спортивные журналисты терпели Нифкина шесть месяцев, то окружая вниманием,
даже давая полакать пива из миски для воды, то запирая на кухне и напрочь
про него забывая в ожидании, когда же он вырастет и станет настоящим
доберманом. Потом одного из них пригласили в
Форт-Лодердейл сан-сентинел
,
а двое других решили разъехаться и снять себе отдельные квартиры. Никому не
хотелось брать к себе Нифкина, который ничем не напоминал добермана-пинчера.
Сотрудники имели право давать бесплатные объявления, и их объявление
печаталось две недели:
Одна собака, маленькая, пятнистая, в хорошие руки
.
Но желающих взять Нифкина так и не нашлось. Уже сидящие на чемоданах,
внесшие задаток за новые квартиры,
спортсмены
вдвоем насели на меня в
кафетерии редакции.
— Или ты, или снова питомник, — заявили они.
— Он приученный? — спросила я. Они переглянулись.
— Скорее да, чем нет, — ответил один.
— По большей части, — услышала я от второго.
— Он грызет вещи? Та же реакция.
— Он любит шкуры, — ответил первый.
Второй промолчал, из чего я поняла, что Нифкин также любит грызть туфли,
ремни, кошельки и все, что попадет ему в зубы.
— Он научился гулять на поводке или по-прежнему постоянно рвется с
него? И он откликается на другую кличку, помимо Нифкина?
Парни в очередной раз переглянулись.
— Послушай, Кэнни, — наконец прервал паузу один, — ты знаешь,
что случается с собакой в питомнике... если только хозяева не смогут убедить
кого-то еще, что она доберман-пинчер. Но я в этом сильно сомневаюсь.
Я его взяла. И, само собой, первые месяцы нашей совместной жизни Нифкин
провел, справляя нужду в углу гостиной, он также прогрыз дыру в моем диване
и начинал метаться, как кролик, стоило мне прицепить поводок к ошейнику.
Перебравшись в Филадельфию, я решила, что теперь все пойдет по-другому.
Установила Нифкину жесткий распорядок дня: сама прогуливала его в половине
восьмого утра, вторую прогулку он совершал в четыре часа дня (за это я
платила соседскому мальчику двадцать долларов в неделю), а перед сном снова
гуляла с ним сама. Через шесть месяцев муштры Нифкин практически перестал
грызть то, что грызть не следовало, не гадил в квартире и спокойно шел
рядом, если, конечно, его не отвлекал воробей или скейтбордист. За свои
успехи он получил право пользоваться мебелью. Сидел со мной на диване, когда
я смотрела телевизор, и каждую ночь спал на подушке рядом с моей головой.
— Ты любишь эту собаку больше, чем меня, — жаловался Брюс.
И действительно, своего песика я страшно баловала, покупала ему пушистые
игрушки, искусственные косточки, маленькие свитера, чтобы он не замерз на
зимней прогулке, собачьи деликатесы, и (из песни слова не выкинешь) у него
была своя, изготовленная на заказ софа, обтянутая той же джинсой, что и мой
диван на кухне. На этой софе он спал, когда я уходила на работу. Надо
сказать, что от Брюса пользы Нифкину не было никакой, он даже не выводил
пса. Возвращаясь домой из тренажерного зала, после велосипедной прогулки или
длинного рабочего дня, я находила Брюса распростертым на моем диване, тогда
как Нифкин сидел на одной из подушек с таким видом, будто вот-вот лопнет.
— Ты его выводил? — спрашивала я, и Брюс лишь стыдливо пожимал
плечами.
Когда такое случилось с десяток раз, я перестала спрашивать. Мордочка
Нифкина служила заставкой на моем компьютере на работе, и я подписалась на
онлайновую газету
Рэттер чэтгер
, хотя и удержалась от того, чтобы послать
им его фотографию... пока.
Лежа в постели, мы с Брюсом придумывали истории из жизни Нифкина. Я
придерживалась того мнения, что Нифкин родился в зажиточной английской
семье, но отец отказался от него, застав на сеновале в компрометирующей
позиции с одним из конюхов, и отправил в Америку.
— Может, он работал оформителем витрин, — предполагал Брюс,
подсовывая руку мне под голову.
— Нет, подавал шляпы, — ворковала я, прижимаясь к Брюсу. —
Держу пари, он подавал шляпы в
Студио-54
.
— Возможно, он знал Трумэна.
— Ходил в сшитых на заказ костюмах и носил трость.
Нифкин смотрел на нас как на чокнутых, потом уходил в гостиную. Я
подставляла губы для поцелуя, и мы с Брюсом вновь пускались вскачь.
Если я спасла Нифкина от спортивных журналистов, частных объявлений и
питомника, то и он в не меньшей степени спасал меня. Скрашивал мое
одиночество, давал повод подниматься каждое утро и любил меня. Хотя бы за
отстоящие большие пальцы и умение открывать консервные банки. Какая,
собственно, разница, за что? Когда вечером он укладывался своей маленькой
мордочкой рядом с моей головой, вздыхал и закрывал глаза, я знала, что он
меня любит.
На следующее утро после посещение Центра профилактики я прицепила к ошейнику
Нифкина длинный поводок, сунула в правый карман пластиковый мешок из
Уол-
марта
, в левый — четыре маленьких собачьих бисквита и теннисный мяч. Нифкин
метался как безумный, прыгал с моего дивана на свою софу, с реактивной
скоростью выбегал в коридор, ведущий в спальню, и тут же возвращался,
останавливаясь лишь для того, чтобы лизнуть меня в нос. Каждое утро он
воспринимал как праздник.
Да! — казалось, говорил он. — Уже утро!
Я люблю утро! Утро! Так пошли гулять!
Наконец я вывела его за дверь, но он
продолжал напрыгивать на меня, пока я выуживала из кармана темные очки и
водружала их на переносицу. Мы проследовали по улице. Нифкин танцевал, я
тащилась сзади.
Парк практически пустовал. Лишь пара золотистых рет-риверов обнюхивали кусты
да в углу маячил шустрый кокер-спаниель. Я спустила Нифкина с поводка, и он
тут же с истошным лаем помчался к кокер-спаниелю.
— Нифкин! — заголосила я, зная, что он остановится, как только
расстояние до другой собаки сократится до фута или двух, пренебрежительно
фыркнет, возможно, гавкнет еще несколько раз, а потом оставит ее в покое. Я
это знала, Нифкин это знал, и скорее всего знал это и кокер-спаниель (мой
опыт говорил о том, что в большинстве своем другие собаки игнорировали Нифа,
когда он бросался в атаку, может быть, потому, что в силу миниатюрности не
воспринимали его как угрозу, хотя он и старался), но вот хозяин явно
обеспокоился, увидев пятнистого, оскалившегося рэт-терьера, со всех лап
несущегося к его любимцу. — Нифкин! — вновь крикнула я, и мой
песик (редкий случай) послушался, остановился как вкопанный. Я п
...Закладка в соц.сетях
