Жанр: Любовные романы
Злой умысел
...отделаны добротными бежевыми панелями, прекрасно
гармонировавшими со всей купленной мебелью. Тут были и гостиная, и маленькая
кухня со специальной нишей для обеденного стола, небольшая спальня и ванная.
Словом, тут было все, чего только могла пожелать Грейс, и она была тут
хозяйкой. Никто не мог ничего у нее отнять, ничего испоганить.
— Ну и сколь милостив к тебе Нью-Йорк? — спросил ее инспектор по
кадрам, встретив за ленчем в кафетерии при офисе. Она бывала там лишь в
плохую погоду, да еще перед самой зарплатой, когда поджимали средства.
Обычно девушка предпочитала во время ленча прогуливаться по Мидтауну.
— Я от него без ума. — Она улыбнулась.
Инспектор был мал ростом, стар и лыс, к тому же любил рассказывать о своих
пятерых детях.
— Рад за тебя. — Он улыбнулся в ответ. — Слышал о тебе
прекрасные отзывы, Грейс.
— Весьма польщена, спасибо.
Самым привлекательным для Грейс в этом человечке была его нежная
привязанность к жене, а еще полное отсутствие интереса к ней самой. Впрочем,
ею не интересовался ровным счетом никто. Никогда прежде ей не было так уютно
и спокойно. Люди вечно спешили по своим делам и, похоже, о сексе вспоминали
лишь в последнюю очередь, если вспоминали вообще... Том и Билл, двое младших
совладельцев, не составляли исключения. Она могла бы быть девяностолетней
старухой — они и тогда глазом бы не моргнули, лишь бы она исправно работала.
Конечно, они были милы с ней, но их интересовала только работа. Они порой
засиживались до восьми, а то и до девяти вечера. Грейс сомневалась даже, что
они каждый вечер видели родных детей. Они порой даже являлись на фирму во
время уик-энда, когда спешно надо было составить отчет для старших
партнеров.
— А какие у тебя планы на День благодарения? — спросила ее как-то
старшая секретарша в середине ноября. Это была милая пожилая дама,
раздавшаяся в талии, с полными ногами, но удивительно милым лицом,
обрамленным седеющими волосами. Она никогда в жизни не была замужем. Ее
звали Винифред Эпгард, но все называли ее просто Винни.
— Никаких. Но я что-нибудь придумаю, — успокаивающе сказала Грейс.
Выходные и праздники никогда не были ее коньком...
— Не поедешь домой?
Грейс покачала головой, не объясняя, что ехать ей не к кому. Квартира теперь
была ее домом, и она ощущала себя вполне самодостаточной.
— Я еду в Филадельфию навестить маму, а то пригласила бы тебя к
себе, — извиняющимся тоном промолвила Винни. Это была классическая
старая дева: она обожала и работу, и всех сослуживцев. Правда, порой
квохтала над ними, словно наседка над выводком, за что ее нередко любовно
дразнили. Винни вечно всем напоминала, что надо взять зонт, если шел снег
или сильный дождь, а еще предупреждала о надвигающемся урагане, если кому-то
приходилось возвращаться домой за рулем в поздний час.
Иные отношения сложились у Грейс с Томом и Биллом. Те, казалось, просто ее в
упор не видели. Она даже задумывалась порой: уж не казалась ли им опасной ее
юность или же они боялись огорчить любимых жен? Вероятно, Винни в этом плане
не представляла для них никакой угрозы, просто была удобна. Но это крайне
мало значило для Грейс. Они ни разу не спросили девушку ни о чем, кроме
служебных дел, и если они порой пошучивали с Винни, то во время разговора с
Грейс лица у них делались каменными. В такие моменты Грейс неизвестно почему
вспоминала Боба Свенсона. Но невзирая на все это, работать здесь ей очень
нравилось.
За неделю до Дня благодарения она задержалась в офисе во время обеденного
перерыва, чтобы позвонить по личным делам. Она давно уже собиралась этим
заняться, но ее отвлекало обустройство квартиры. И вот теперь настало время
начать расплачиваться со старыми долгами. Грейс намеревалась заниматься этим
до конца дней своих в память о людях, которые так помогли ей когда-то.
И вот Грейс нашла наконец то, что искала. Приют именовался
Убежище Святого
Эндрю
и располагался в Нижнем Ист-Сайде, в Деланси. Руководил приютом
молодой священник, он и пригласил Грейс туда в воскресенье утром.
Она доехала на метро до Лексингтона, сделала пересадку и сошла в Деланси.
Остальную часть пути Грейс прошла пешком. Прогулка была не из приятных —
девушка отметила это сразу же, как оказалась в этом районе. Какие-то
мрачного вида бездельники слонялись взад-вперед по улицам, повсюду,
покачиваясь, бродили пьяные, а некоторые просто валялись на тротуарах. Тут в
основном располагались склады, многоквартирные дома для бездомных и
обшарпанные магазины с тяжелыми железными воротами. Тут и там стояли
брошенные автомобили и шатались толпы хулиганского вида ребятишек. Они
тотчас же уставились на Грейс и зашептались но подойти так и не посмели. И
вот наконец она добралась до
Убежища Святого Эндрю
. Это был старый
кирпичный дом, который, казалось, скоро рухнет, с облупившимися дверями и
вывеской, чудом держащейся на какой-то ржавой проволоке. Но Грейс видела,
что здесь Кипит жизнь, — люди входили и выходили, в основном это были
женщины с детьми да еще несколько совсем молоденьких девушек. Одной на вид
было не больше четырнадцати, но Грейс заметила, что девочка на сносях...
Вокруг столика регистрации она заметила трех молоденьких девушек — они
оживленно щебетали, а одна подпиливала ноготки. И вообще шум здесь стоял
такой, какого Грейс еще слышать нигде не приходилось. Визжали ребятишки, кто-
то громко спорил — тут были и белые, и черные, и китайцы, и пуэрториканцы.
Это была копия Нью-Йорка в миниатюре.
Она назвала фамилию молодого священника, с которым созванивалась накануне.
Ждать ей пришлось долго, но она не теряла времени и сразу же начала
присматриваться к здешним обычаям. А когда священник наконец появился, то
оказался парнем в джинсах и заношенном до дыр свитере из некрашеной пряжи.
— Отец Финнеган? — подозрительно спросила Грейс. Вид у него был
слегка озорной, а уж на священника он никак не походил. Волосы его были ярко-
рыжими, и вообще он смахивал на мальчишку. И лишь еле приметные морщинки под
глазами, теряющиеся в море почти оранжевых веснушек, щедро рассыпанных по
светлой коже, свидетельствовали о том, что он куда старше, чем кажется.
— Отец Тим, — поправил он ее с усмешкой. — А вы — мисс Адамс?
— Грейс. — Она улыбнулась. Невозможно было не улыбнуться, глядя на
него. Казалось, он излучал веселье.
— Пойдем-ка и потолкуем где-нибудь в спокойном месте. — Он жестом
пригласил Грейс следовать за ним.
В коридоре резвилось около полудюжины ребятишек, и они с трудом проложили
себе путь сквозь эту ораву. В здании, похоже, прежде был склад, но теперь
двери были гостеприимно распахнуты перед теми, кто нуждался в крыше над
головой. Отец Тим еще вчера по телефону рассказал ей, что приют существует
лишь около пяти лет и они очень нуждаются в помощниках, а особенно в
добровольцах. Он был вне себя от радости, когда Грейс позвонила и предложила
свои услуги. Она — это одно из тех маленьких чудес, которые им так
необходимы, сказал он.
Он повел ее на кухню — тут красовались три старые посудомоечные машины,
пожертвованные приюту, и еще большая старомодная раковина. По стенам были
развешаны плакаты, посреди кухни стоял большой круглый стол, подле него —
несколько стульев, а на плите — три огромных кофейника. Отец Тим налил им по
чашечке кофе, а затем они пошли в комнатку поменьше, где еле умещались
письменный стол и три стула. Здесь, видимо, прежде был чулан, а теперь его
личный кабинет. Все нуждалось в ремонте — это было сразу видно, да и новая
мебель не помешала бы. Но, слушая отца Тима, Грейс вскоре перестала видеть и
замечать что-либо, кроме него. Этот человек наделен был поистине
фантастическим обаянием, причем сам об этом и не подозревал, именно за это
все и обожали его.
— Так что же привело тебя сюда, Грейс? Я имею в виду, кроме доброго
сердца и простоты душевной? — Он отхлебнул дымящийся кофе. В глазах его
прыгали веселые искорки.
— Я занималась такого рода работой и прежде — в Чикаго. В клинике
Святой Марии. — Она назвала имя Пола Вайнберга.
— Я хорошо знаю это место. Я ведь сам родом из Чикаго. А здесь я уже
двадцать лет. Клиника Святой Марии мне известна. В некотором роде мы
отпочковались от них и стараемся им подражать. Они хорошо делают свое дело.
Грейс сказала ему, сколько людей обслуживали они ежегодно в клинике Святой
Марии и что там всегда жило одновременно семей десять — двенадцать. И это не
считая тех, которые ежедневно приходили и уходили, но частенько возвращались
потом под теплое крылышко Святой Марии...
— Вот примерно так же дело обстоит и здесь, — задумчиво произнес
отец Тим, глядя на нее. Он не мог взять в толк, с какой стати девушке вроде
нее приспичило заниматься подобной работой. Но он уже давно научился не
испытывать Господня терпения и не гадать, откуда взялись его дары — он
предпочитал с пользой и толком их использовать. Он уже знал, что непременно
примет услуги Грейс.
— Здесь, пожалуй, пациентов даже побольше. Примерно от восьмидесяти до
ста человек ежедневно — плюс-минус дюжина... впрочем, чаще плюс. — Он
снова улыбнулся. — Поначалу здесь одновременно проживало порядка сотни
женщин, а детишек было вдвое больше. А теперь обычно тут живут около
шестидесяти женщин и около полутора сотен ребятишек — и так почти всегда. Мы
никому не отказываем в приюте. Это наше железное правило. И единственное.
Они приходят к нам, они остаются, если хотят именно этого. Большинство
надолго не задерживается. Они либо отправляются назад, либо уезжают куда-
нибудь и начинают новую жизнь. В среднем они проводят здесь от недели до
двух месяцев максимум. Но преимущественно живут тут по две недели.
— А как вы умудряетесь размещать такую уйму народу? — Грейс была
изумлена. Здание не выглядело настолько просторным.
— Нам нужно всего порядка двадцати комнат. И живут там сразу по
нескольку человек — иначе не получается, Грейс. Наши двери открыты для всех,
не только для католиков, — объяснил он. — Мы даже не задаем такого
рода вопросов.
— Понятно... — Грейс улыбнулась ему — теплота, исходящая от этого
человека, согрела ее душу. В нем были некая удивительная чистота и
невинность, делавшие его похожим на настоящего святого. Это был воистину
человек Божий, и Грейс вдруг стало так легко, так спокойно подле него, что
она возблагодарила Небо.
— А врач, стоявший во главе госпиталя Святой Марии, был евреем, —
вырвалось у нее.
Отец Тим расхохотался:
— Я не зашел еще так далеко, но в будущем... кто знает?
— А здесь есть врач-психиатр?
— Думаю, что это я сам. Я член ордена иезуитов и получил степень
доктора психологии. Но
доктор Тим
звучало бы странновато, правда?
Отец
Тим
больше мне подходит, верно ведь?
Оба непринужденно рассмеялись, и он вновь налил кофе в опустевшие чашки из
огромного кофейника.
— У нас здесь шесть монахинь, но, разумеется, здесь они не в облачении,
а
в светском
, так сказать, и примерно около сорока добровольцев. Каждая
пара рук на вес золота. Тут периодически бывают сестры из психиатрической
лечебницы, а еще мальчишки-интерны, будущие психиатры, в основном
колумбийцы. Чудесная компания, и все трудятся как дьяволы... прости, как
ангелы.
Грейс с каждой минутой все сильнее влюблялась в этого взрослого веснушчатого
мальчишку со смеющимися глазами.
— Ну а ты, Грейс? Что привело тебя к нам?
— Мне нравится такая работа. Все это очень много для меня значит.
— А ты в этом разбираешься? Впрочем, надеюсь, что да — после двух лет в
клинике Святой Марии.
— Думаю, вполне достаточно, чтобы быть вам полезной.
...Все это было слишком хорошо ей знакомо, но она еще не решила, быть ли ей
с ним до конца откровенной или молчать. Она ощутила к нему такое доверие,
какого не внушал ей ни один человек уже давным-давно...
— А сколько раз в неделю ты ходила в клинику Святой Марии?
— Два вечера в неделю и каждое воскресенье... и еще все праздники.
— Ох, ничего себе! — Он был и обрадован, и удивлен. Да, он
священник, но прекрасно видит, как она молода и хороша собой — слишком
молода, чтобы жертвовать такой огромный кусок жизни на работу вроде этой.
Потом взглянул на нее внимательнее: — Это для тебя... особая миссия, Грейс?
...Словно он все узнал. Он безошибочно все угадал. Грейс лишь кивнула:
— Думаю, так. Я... знаю толк в такого рода вещах.
Она не знала, говорить ли ему еще что-то, но он просто кивнул и ласково
коснулся ее руки.
— Все правильно. Исцеление приходит по-разному. Но лучший способ —
помогать страждущим.
Она опустила голову, чтобы скрыть слезы. Он знает. Он понимает. Она ощутила,
что вернулась домой после долгих лет скитаний, так хорошо было просто вот
так быть подле этого удивительного человека.
— Ты нужна нам, Грейс. Твое место здесь. Ты можешь принести многим
радость и исцеление — и себе самой тоже...
— Спасибо, святой отец, — прошептала она, вытирая глаза.
Он с улыбкой наблюдал за ней. Он не хотел расспрашивать. Отец Тим знал
теперь все, что ему необходимо было знать. Ведь понять, через какой ад
пришлось пройти всем этим несчастным женщинам, которых унижали и избивали
мужья, отцы, родные или дружки, способен по-настоящему лишь тот, кто сам это
испытал.
— Ну а теперь ближе к делу... — Глаза отца Тима снова смеялись. —
Когда ты сможешь начать? Мы тебя так просто отсюда не выпустим. Еще, чего
доброго, опомнишься, передумаешь.
— Сию же минуту.
Направляясь сюда, она готова была тотчас же приступить к работе — так и
случилось. Они возвратились на кухню, оставили в посудомоечной машине пустые
чашки, а портом он повел Грейс в коридор, чтобы представить сотрудникам.
Вместо трех девушек за регистрационным столиком сидел теперь молодой парень
— ему было едва больше двадцати лет, он был студентом-медиком из Колумбии.
Неподалеку две женщины беседовали со стайкой девчушек — отец Тим представил
их Грейс. Это были сестра Тереза и сестра Евгения, но ни та ни другая
совершенно не походили на монахинь. Обеим было чуть за тридцать, они были
веселы и дружелюбны. Одна была в спортивном костюме, другая — в джинсах и
сильно поношенном свитере ручной вязки. Сестра Евгения вызвалась сама
отвести Грейс наверх и показать палаты, а потом детские. Ведь многие
поступающие сюда матери просто не в силах были заботиться о ребятишках.
В изоляторе всем заправляла сиделка — тоже из числа монахинь. На ней был
крахмальный белый халат, из-под которого виднелись обыкновенные голубые
джинсы. Огни были притушены, и сестра Евгения знаком велела Грейс ступать
бесшумно. Когда Грейс обвела взглядом палату, сердце у нее сжалось — она
узнала все то, что видела на протяжении всей своей жизни. Следы варварских
избиений, ужасающие кровоподтеки и синяки. У двух женщин руки были в гипсе,
одной — ожоги по всему лицу, как потом выяснилось, от сигарет, а еще одна
мучительно стонала, пока сиделка пыталась потуже забинтовать грудную клетку
— у нее были сломаны ребра. К распухшим глазам ее время от времени
прикладывали холодный компресс. Муж ее угодил за решетку.
— Самых тяжелых мы отправляем в больницу, — тихо говорила сестра
Евгения на обратном пути. Но Грейс на мгновение задержалась и привычно
коснулась руки одной из пациенток. Та в тревоге и замешательстве уставилась
на нее. С этим Грейс тоже была хорошо знакома. Многие из несчастных
настолько забиты и запуганы, что не доверяют никому и от всякого ждут удара.
—.Мы держим здесь всех, кого только можно, — тут НУ. не так тоскливо. В
сущности, у большинства просто жуткие синяки. Но больных с серьезными
повреждениями отправляем сразу в приемный покой.
...Как ту женщину два дня назад — муж приложил к ее лицу раскаленный утюг,
предварительно стукнув тем же утюгом по затылку. Он почти убил ее, но
бедняжка была так забита, что не соглашалась подавать в суд. Власти отобрали
у них детей и отправили в приют. Что же касается женщины, то, чтобы
спастись, она должна была по-настоящему этого хотеть, а у большинства
недоставало мужества. Насилие делает человека отчаянно одиноким. Заставляет
скрываться от всех и вся, и даже от тех, кто искренне желает помочь, —
это Грейс знала по собственному печальному опыту...
Потом сестра Евгения повела Грейс к детям, и через минуту девушку облепили
малыши. Она тотчас же принялась рассказывать им сказки, вплетать ленточки в
косички, завязывать шнурки, а детишки наперебой рассказывали, кто они и
откуда и что с ними случилось. Некоторые молчали. У них от рук родителей
погибли братишки или сестренки. А матери у многих находились наверху,
избитые так, что не в силах были шевельнуться, — мучимые жгучим стыдом,
многие женщины не могли в глаза взглянуть родным детям. Словно чума
разъедала эти семьи, калеча навсегда людские души. И Грейс с болью
осознавала, сколь немногие из этих малышей вырастут нормальными людьми и
сохранят способность доверять.
Она ушла из приюта лишь в начале девятого вечера. Отец Тим стоял в дверях,
беседуя с полицейским. Тот только что привел десятилетнюю девчушку, зверски
изнасилованную родным отцом. Для Грейс видеть подобное было свыше ее сил...
ей было по крайней мере тринадцать... но она нагляделась в госпитале Святой
Марии и на совсем крошечных детей, над которыми в извращенной форме
надругались их отцы.
— Трудный денек? — сочувственно спросил отец Тим, простившись с
полицейским.
— Удачный денек, — улыбнулась Грейс.
Большую часть времени она провела с детьми, а последние несколько часов — в
женской палате, разговаривая с пациентками, терпеливо выслушивая их страшные
повествования, пытаясь помочь им найти в себе мужество, чтобы совершить то
единственное, что могло стать их спасением. Никто не смог бы сделать это за
них. Полиция могла помочь. Но спасаться они должны были только сами.
Возможно, говорила себе Грейс, если она сумеет докричаться до них, то им не
придется пройти тот страшный путь, что выпал ей самой. Им не придется пройти
через застенки, чтобы стать свободными. Только так могла она платить свои
неоплатные долги, только так искупить хотя бы отчасти тот грех, которого
никогда бы не простила ей покойная мать. Но тогда у нее не было выбора, и
она не жалела ни о чем. Она просто не хотела, чтобы кто-нибудь еще заплатил
такую страшную цену за свою свободу.
— У вас здесь просто прекрасно все устроено, — сделала она
комплимент отцу Тиму. Ей нравилось здесь, пожалуй, даже больше, чем в
госпитале Святой Марии. Здесь было душевнее и теплее.
— Мы всем обязаны людям, работающим здесь. Ну как, нам удалось тебя
заинтересовать? Ты придешь снова? Сестра Евгения говорит, что ты просто
великолепна.
— Ничуть не лучше ее самой. — Монахиня трудилась целый день не
покладая рук, как, впрочем, и все остальные. Ей тут нравилось все. —
Теперь меня ничто не удержит. — Еще бы, ведь она уже пообещала прийти
дважды на неделе, а еще в воскресенье. — В День благодарения я тоже
могу работать.
— Так ты не едешь домой? — Он изумился. Девушка все-таки чересчур
молода, чтобы быть совершенно самостоятельной.
— У меня нет дома, куда я могла бы поехать, — без колебаний
отвечала Грейс. — Но это не так уж печально. Я привыкла.
Отец Тим кивнул, пристально глядя ей в глаза. В них он прочел многое, о чем
она не рассказала.
— Мы все будем тебе очень рады. — На праздники в неблагополучных
семьях всегда случались катаклизмы, и количество поступающих в приют обычно
удваивалось. В квартале будет сущий зоопарк.
— Я приду. Увидимся на следующей неделе, святой отец. — Она уже
договорилась с сестрой Евгенией, что они будут работать в паре, и Грейс
очень радовалась, что попала сюда. Это было именно то, чего ей хотелось.
— Господь да благословит тебя, Грейс, — сказал на прощание отец
Тим.
— И вас, святой отец, — отозвалась девушка.
Обратная дорога была долгой и опасной — Грейс лавировала между пьяными
бездельниками и шлюхами, ищущими клиентов. Но никто не пристал к ней, и уже
через полчаса она шла по Первой авеню, направляясь домой. Она была утомлена,
но чувствовала себя словно возрожденной — ее согревала мысль, что ее
страшный опыт может быть хотя бы кому-то полезен. Для Грейс это означало,
что ее страдания не были напрасны.
Глава 10
Грейс провела День благодарения в приюте Святого Эндрю, как и обещала. Она
даже помогала готовить праздничную индейку. Ну а после праздников она стала
ходить в приют по вторникам и пятницам, а также проводить там все
воскресенья. Самым трудным днем была пятница — это было начало уик-энда, к
тому же в этот день мужья приносили домой зарплату. Ну а те из них, кто был
склонен к насилию, надирались в стельку, а приползая домой, колотили жен.
Грейс редко уходила из приюта раньше двух ночи в такие дни. А в воскресенье
нужно было заниматься всеми прибывшими — и женщинами, и их многочисленным
потомством. Лишь вечерами по вторникам они могли немного поболтать с сестрой
Евгенией. К Рождеству они очень сдружились — сестра Евгения даже спросила
Грейс, не чувствует ли она в себе
призвания
, то есть не желает ли принять
обет.
— О Господи, да нет же! Я даже вообразить себе этого не могу... — Грейс была просто ошарашена.
— Знаешь, твоя жизнь почти не отличалась бы от теперешней. —
Сестра Евгения ласково улыбнулась. — Ты щедро отдаешь силы своей души
нуждающимся... и Богу... и не важно, как ты это называешь.
Не думаю, что я такая уж праведница, — смущенно улыбнулась
Грейс. — Я просто плачу старые долги. Когда-то люди были очень добры ко
мне — настолько, насколько я позволяла. И мне приятно сознавать, что теперь
я могу передать часть тепла, истраченного на меня в свое время.
...Не многие были к ней добры. Но такие люди все же были. И Грейс хотелось
тоже оставить след в душах этих несчастных, что ей удавалось. Но этого было
недостаточно, чтобы сознательно посвятить себя Господу, — ей довольно
было пока искалеченных женщин и напуганных ребятишек.
— А у тебя есть мальчик? — однажды спросила ее сестра Евгения.
Но Грейс лишь рассмеялась в ответ. Сестра Евгения частенько любопытствовала,
пытаясь разузнать побольше о жизни девушки, но Грейс не спешила
раскрываться. Она предпочитала хранить тайны при себе — так она чувствовала
себя куда увереннее.
— Я не любительница мужчин, — честно говорила Грейс. — Они не
мой конек. Мне куда приятнее приходить сюда и делать что-то полезное.
Именно так она и поступала. Она провела в приюте и Рождество, и Новый год, а
утром на работе лицо у нее было какое-то просветленное. Винни это замечала и
решила, что в жизни девушки появился мужчина. Грейс казалась такой
счастливой, такой умиротворенной. И никто не знал, что счастливой она
становилась, лишь отдавая тепло души, просиживая ночь напролет с избитым
ребенком на руках, напевая ему колыбельную — ведь ни одна душа не была так
добра с ней самой. Больше всего на свете Грейс хотела стать лучом света в
жизни этих малюток, и ей это с блеском удавалось.
Однажды в воскресенье Винни пригласила Грейс на ленч — к тому времени они
уже проработали бок о бок около пяти месяцев. Грейс была искренне тронута,
но отказалась, объяснив, что по воскресеньям у нее есть неотложные дела Она
никогда не пропустила бы визита в приют. И встреча была перенесена на
субботу. Они повстречались у Шраффта на Мэдисон-авеню, а потом пошли
поглазеть, как катаются на коньках в Рокфеллер-центре.
— А что ты делаешь по воскресеньям? — с любопытством спросила
Винни, все еще уверенная в том, что у Грейс есть кавалер. Ведь она так
молода и так мила. Должен же кто-нибудь у нее быть!
— Я работаю в Деланси, в приюте для женщин и детей, — объяснила
Грейс.
Они любовались на изящных женщин в коротеньких юбочках, скользящих по льду
катка, на ви
...Закладка в соц.сетях
