Жанр: Любовные романы
Злой умысел
... вдосталь с первой женой, имя которой вовсю обсасывали
бульварные газеты. Их развод породил кучу грязных сплетен — ее обвиняли в
пристрастии к наркотикам, два противоборствующих лагеря до хрипоты спорили:
одни называли ее лесбиянкой, а другие считали Чарльза гомосексуалистом... Но
если история Грейс выплывет наружу, шума будет много больше... Правда, к
величайшему счастью для них обоих, они вели тихую и уединенную жизнь вдали
от придирчивого ока телекамер. Он был теперь рядовым гражданином — ведь он
давно перестал быть мужем кинозвезды, а Грейс была просто его женой. Это
было идеально.
Первые схватки Грейс почувствовала однажды вечером, еще по пути домой с
вечерней прогулки. Они рассматривали витрины на Мэдисон-авеню, и первые боли
она даже не сразу заметила. Лишь некоторое время спустя до нее начало
доходить, что это означает. Они тотчас же позвонили врачу, и он посоветовал
им не торопиться — первенцы обычно не спешат на свет...
— С тобой все в порядке? — постоянно пытал жену Чарльз.
Она спокойно лежала на постели, смотрела телевизор и лакомилась мармеладом.
— Думаешь, мы правильно поступаем, что не торопимся? — нервно
спрашивал он много раз. Он чувствовал себя ужасно — то и дело беспокойно
посматривал на нее, опасаясь, что роды будут тяжелыми или, что того хуже,
они не успеют доехать до больницы. Ведь в последние дни живот у нее стал
таким огромным... Но Грейс казалась беспечной — внимательно смотрела свое
любимое шоу, с наслаждением пила имбирный эль и поглощала мороженое. Лишь к
полуночи она стала подавать признаки беспокойства — ей стало даже трудно
говорить, настолько частыми стали приступы боли. Чарльз уже знал, что это
сигнал — пора было везти ее в клинику.
Он снова позвонил врачу, и тот велел им выезжать. Когда он бережно вел Грейс
вниз по лестнице, она несколько раз судорожно схватилась за его руку, и он
ласково улыбнулся. Вот оно, настоящее... Очень скоро у них появится малыш.
Ничего более потрясающего никогда не было в их жизни. К тому времени как ее
поместили в предродовую палату, она уже вполне совладала с собой, хотя и
дивилась тому, насколько сильны боли при схватках и какие они мощные... И
вот, часа в два ночи, она, часто дыша, сказала, что терпеть больше не может.
Чарльз делал все в точности так, как его учили, но ничто не помогало, и он
уже всерьез забеспокоился, не понадобится ли кесарево сечение. Боль все
усиливалась, она начала вскрикивать и судорожно хвататься за него — он отдал
бы все на свете, чтобы этот кошмар кончился. Он все время просил медсестер
дать ей какое-нибудь обезболивающее.
— Все просто великолепно, мистер Маккензи. Ваша жена молодчина и
прекрасно справляется.
Его жена, похоже, вот-вот умрет! Но вот наконец начались потуги, и ее
перевезли в родильную. Чарльз поклясться мог, что в жизни не видел ничего
более страшного, и был преисполнен искреннего раскаяния. Зачем они решились
на все это? Он мечтал лишь о том, чтобы заключить ее в объятия и унять эту
страшную боль. Но уже ничто не помогало, к тому же врач не хотел прибегать к
обезболивающему или стимуляторам. Он гордо именовал себя сторонником
естественных родов
, которые считал наиболее благоприятными как для матери,
так и для младенца. Чарльзу хотелось убить его на месте.
Она промучилась еще целый час, а к пяти утра просто изнемогала от боли. Тело
ее корчилось и извивалось. А Чарльз, глядя на нее, клялся про себя всем
святым, что они никогда больше не сделают такой глупости... Потом клятвенно
пообещал самому себе, что, если выживут и Грейс, и ребенок, он позаботится о
том, чтобы она никогда более не забеременела. Его терзало чувство вины —
ведь это из-за него страдает сейчас Грейс. И вот когда он уже собирался дать
зарок, что никогда больше и пальцем до жены не дотронется, раздался
отчаянный вопль Грейс... А мгновение спустя Чарльз уже изумленно смотрел в
лицо своего сына, которого они заранее договорились назвать Эндрю Чарльз
Маккензи. У него были огромные синие глаза — глаза матери, но все остальное
было отцовским, вплоть до кончиков крошечных пальчиков... Отцу казалось,
будто он глядится в зеркало. Он и смеялся, и плакал одновременно.
— О Господи... он такой красавчик! — Чарльз склонился и поцеловал
жену.
Грейс лежала в изнеможении, утомленная, словно после тяжелого труда, но
восторженно улыбалась, глядя на мужа.
— С малышом все в порядке? — снова и снова спрашивала она.
И вот наконец доктора, прочистив новорожденному легкие и обмыв его,
торжественно вручили сына матери. Оказавшись на ее груди, он тотчас же
заворочался и потянулся к соску. Чарльз молча наблюдал за происходящим —
горло вдруг сдавило.
— Грейс... как могу я отблагодарить тебя? — Он уже не понимал, как
так долго жил без этого малыша... А она... Какая она храбрая, что решилась
пройти через все это ради него! Он никогда не был так растроган — и никогда
никого не любил так, как Грейс...
К величайшему изумлению Чарльза, им объявили, что они могут отправляться
домой прямо на следующее утро. Грейс была здорова и молода, малыш чувствовал
себя прекрасно и весил почти девять фунтов, роды были естественными, и врачи
не видели причин их долго задерживать в клинике. И тут Чарльз вступил в
совершенно неизведанную, новую для него полосу жизни. Он был напуган — еще
бы, ведь он не предполагал, что они так скоро окажутся дома. Но Грейс это
казалось абсолютно естественным, и она на удивление легко управлялась с
ребенком. Чарльзу понадобилось несколько дней, чтобы
набить руку
, однако
уже к концу недели он запросто ладил с малышом и хвалился всем встречным-
поперечным, какой у него замечательный сынок. Единственное, к чему не
испытывали зависти его многочисленные друзья — это к бессонным ночам,
неизбежно выпадавшим на долю молодого отца. Каждое утро он уходил в контору,
чувствуя себя словно белка, ночь напролет крутившаяся в колесе. Господин
Эндрю просыпался каждые два часа, требуя, чтобы его перепеленали и
покормили, потом еще около часа ворочался, а Чарльз ни разу не заснул прежде
сына... Он даже подсчитал, что спит непрерывно в среднем минут по
пятнадцать, что за всю ночь ему удавалось урвать около двух с половиной
часов сна, а это было часов на пять с половиной меньше, чем требовалось ему,
чтобы сносно себя чувствовать... Но невзирая на все это, жизнь была просто
захватывающей, и он с ума сходил и по жене, и по сыну.
В июле они сняли домик в Ист-Хэмптоне и отпраздновали там день рождения
Грейс. Чарльз ездил на службу дважды или трижды в неделю, и Грейс моталась с
ним вместе с младенцем, чтобы не разлучаться с мужем. В августе Чарльз взял
две недели отпуска, и они все вместе отправились в его старый загородный
дом. Грейс никогда не чувствовала себя счастливее. В октябре она обнаружила,
что снова ждет ребенка. Чарльз был счастлив не меньше Грейс.
— Почему бы нам на сей раз не обзавестись близняшками и не закончить на
этом? — добродушно пошутил он. От сына Чарльз был просто в восторге. К
тому же теперь господин Эндрю милостиво позволял папе поспать четыре-пять
часов кряду, что теперь казалось Чарльзу роскошью. Его забавляло, как быстро
все меняется...
Второй ребенок торопиться на свет не собирался. И вот когда Чарльз снова
готов был поклясться всем богам Олимпа в том, что не прикоснется более к
жене, врач наконец сдался и сделал Грейс инъекцию. Это, впрочем, не слишком
помогло, хотя и несколько облегчило муки. Спустя девятнадцать часов с начала
схваток на свет Божий явилась Абигайль Маккензи и взглянула на отца с
выражением крайнего изумления на крошечном личике. И Чарльз тотчас же
растаял. Ведь это была миниатюрная копия Грейс, только с темными отцовскими
волосами. Видно было сразу, что это будет настоящая красавица. К тому же
девочка умудрилась
торжественно обставить
свое появление на свет,
приурочив это событие к папиному дню рождения. Чарльзу вот-вот должно было
исполниться сорок пять, и последние годы были самыми счастливыми в его
жизни.
Грейс была постоянно занята детишками. Она ходила на детские площадки, в
группы для малышей, в музыкальные классы. Это занимало практически все ее
время. Она очень переживала, что наскучит Чарльзу, но тот был просто в
восторге. Это было для него в новинку, к тому же все вокруг завидовали ему,
счастливому супругу и отцу, красоте его молодой жены и отчаянному везению.
Грейс так и не вернулась к благотворительной деятельности, хотя продолжала
поговаривать об этом. Но сразу после появления Эндрю она от имени малыша
сделала щедрый подарок приюту Святого Эндрю. Она отдала им до последнего
пенни все, что когда-то выделил ей Фрэнк Уилле. Лучшего применения этим
деньгам она придумать не могла. Для нее эти деньги были
кровавыми
, к тому
же постоянно напоминали ей о прошлой жизни, не принесшей ей ничего, кроме
горя. Грейс не сомневалась, что отец Тим сумеет должным образом ими
распорядиться. Еще один щедрый взнос они сделали после рождения Абигайль. Но
Грейс давным-давно не бывала в приюте — слишком много времени проводила она
с мужем и детишками.
В течение трех лет после рождения Абигайль Грейс каждую минуту проводила с
малышами, вечера коротала в обществе Чарльза, ходила с ним на званые и
деловые обеды. Они бывали в театрах, и Чарльз впервые ввел ее в дивный мир
оперы, очаровавший Грейс. Жизнь баловала ее, и временами Грейс ощущала даже
чувство вины, зная, что где-то есть несчастные и страждущие. А ей во всем
везло, она была свободна и очень счастлива.
Порой она тепло вспоминала Луану и Салли, гадая, где они теперь и что с ними
сталось. Думала она и о тех женщинах, которым так старалась помочь в приюте
Святого Эндрю. И о Дэвиде тоже... Река жизни далеко унесла ее от тех
каменистых порогов. Порой прошлая ее жизнь, до брака с Чарльзом,
представлялась ей просто ночным кошмаром. Ей казалось, что в день их встречи
она родилась заново.
Когда Абигайль пошла в детский садик, Грейс почувствовала, что вполне готова
снова стать матерью, но никак не беременела. Ей было всего двадцать восемь,
но врач твердил, что никто не знает, отчего иногда забеременеть легко и
просто, а иногда — нет... Однако Грейс прекрасно понимала, что после всего
выпавшего на ее долю она должна на коленях благодарить Бога за то, что
вообще стала матерью, да еще дважды. Порой она просто стояла и счастливо
улыбалась, глядя на ребятишек. Они вместе с Эндрю пекли на кухне оладушки,
потом Грейс вырезала кукол из бумаги и нанизывала бусы с Абигайль или все
вместе выкладывали на больших тарелках замысловатые картины из спагетти...
Грейс обожала возиться с детьми, ей это никогда не наскучивало — она даже не
замечала, как летит время.
И вот однажды, собираясь в детский садик за ребятишками, Грейс попивала на
кухне кофе и просматривала свежие газеты. Прочитав заголовок в
Нью-Йорк
тайме
, она ощутила леденящий ужас. Некий психиатр из Нью-Йорка убил свою
приемную дочку, девочку шести лет, а его забитая истеричная жена беспомощно
наблюдала за этим, не в силах остановить мужа. Глаза Грейс застилали слезы,
строчки расплывались. Это было дико, это было невероятно — образованнейший
человек, обладатель солидной практики, к тому же преподаватель медицинского
института... И такой человек убил эту крошку! Она воспитывалась у них с
самого рождения, а собственный их ребенок два года назад погиб — причиной
был несчастный случай, но теперь это вызывало естественные сомнения. Грейс
зарыдала, представляя себе предсмертные муки малышки, ее крики. Все это
стояло у нее перед глазами, даже когда она шла в детский сад, — картина
была настолько яркой, что она не могла унять слез. Когда они возвратились
домой, Грейс была необычайно тиха и молчалива, и маленький Эндрю, почуяв
неладное, стал спрашивать, что случилось.
— Ничего, — сказала поначалу Грейс, но вдруг передумала и приняла
решение. Настало время быть с сыном честной и откровенной. — Мне
грустно.
— Почему, мамочка?
Четырехлетний Эндрю был величайшим умницей, а внешне — копией Чарльза во
всем, за исключением темно-рыжих волос и синих глаз. Отцовские повадки
малыша порой смешили Грейс до слез, однако сегодня одного взгляда на
собственных детишек было довольно, чтобы зарыдать от жалости к убитой
девочке.
— Отчего ты грустишь? — настойчиво спрашивал маленький Эндрю.
Глаза Грейс снова наполнились слезами.
— Один человек был... очень жесток с маленькой девочкой. Когда я узнала
об этом, мне стало очень грустно.
— Она в больнице? — серьезно спросил мальчик. Ему всегда нравились
машины
скорой помощи
и полицейские автомобили с огоньками и сиренами, хотя
они и пугали его немного. Но невзирая на страх, он просто не мог отвести от
них глаз.
Грейс колебалась. Она не знала, сказать ли ему, что девочка мертва. Потом
решила, что для четырехлетнего ребенка это все же слишком.
— Думаю, да, Эндрю. Полагаю, ей очень плохо...
— Давай нарисуем для нее красивую картинку.
Грейс кивнула и отвернулась, чтобы скрыть бегущие по щекам слезы. У этой
девочки не будет больше красивых картинок... любящих рук... никто уже не
поможет ей, не спасет...
Новость взбудоражила весь Нью-Йорк. В течение последующих нескольких дней
только и говорили, что об этой трагедии. Люди были возмущены и шокированы. А
учителя начальной школы, где училась девочка, выгораживали себя, заявляя,
что ни о чем даже не подозревали. Да, девочка была слабенькой, и от любого
прикосновения у нее сразу же выступали синяки, но она и словом не
обмолвилась, что дома у нее неладно. Это особенно возмутило Грейс. Ведь дети
никогда не рассказывают, что их дома избивают, — более того, они грудью
встают на защиту своих обидчиков. Учителям это тоже было прекрасно известно,
и многое могло бы — да что там, должно было — их насторожить!
Каждый день люди приносили цветы и складывали их около дома на Парк-авеню,
где жила бедняжка. Когда однажды Чарльз и Грейс проезжали мимо, она из окна
машины увидела огромное розовое сердце, сделанное из розочек, и ленту с
именем умершей — и у нее сдавило горло...
— Я не могу! — кричала она, судорожно сжимая платок, поданный ей
мужем. — Я знаю, что это значит и как это бывает... почему же они все
этого не понимают? Почему не могут этого остановить?
...Почему всегда после трагедии все в один голос заявляют, что и
предположить не могли, что происходит за закрытыми дверями? Но истинная
трагедия в том, что они зачастую прекрасно все знают — и ничего не
предпринимают. Именно этому безразличию Грейс страстно желала положить
конец. Людей надо встряхнуть, пробудить от спячки... Чарльз нежно обнимал ее
за плечи. Его ни на секунду не покидала боль воспоминаний — воспоминаний о
том, что пришлось пережить его жене, — и это пробуждало в нем желание
быть добрым с ней ежесекундно, искупить всю эту боль... Именно так он всегда
и поступал.
— Я хочу снова начать работать, — вдруг сказала Грейс.
Чарльз непонимающе уставился на нее.
— В конторе? — С какой еще стати? Она же так счастлива дома, с
ребятишками.
Но Грейс улыбнулась, покачала головой и тихонько высморкалась.
— Разумеется, нет... если, конечно, тебе не нужна новая секретарша.
— В этом надобности нет никакой... Послушай, что у тебя на уме?
— Я думала об этой девочке... и теперь хочу вернуться к работе с
жертвами домашнего насилия, с женщинами и детьми...
Эта смерть была для Грейс очередным напоминанием о ее долге спасать из
бездны отчаяния тех, кто, как и она когда-то, молчаливо взывает о помощи...
Ей удалось выкарабкаться, теперь наступила светлая полоса в ее жизни, но она
ни о чем не забыла... Грейс понимала, что никогда не избавится от жгучего
желания протянуть страдальцам руку помощи.
— Только не в приют Святого Эндрю, — твердо заявил Чарльз. Он так
и не изменил своего решения с тех пор, как они поженились, Грейс лишь
наезжала туда в качестве гостьи. А отец Тим уже год как переехал в Бостон и
начал работать там. На Рождество он прислал Грейс и Чарльзу открытку. Но у
Грейс уже созрел план куда более хитроумный и масштабный...
— А что, если создать организацию? — Эта мысль преследовала ее
неотступно уже в течение двух дней подряд. — Пусть она занимается не
только бедняками из
трудных
кварталов, но и вполне добропорядочными с виду
обывателями — ведь именно среди представителей среднего класса насилие
бывает самым изощренным и куда тщательней скрывается... А что, если создать
специальные курсы — для учителей и родителей, чиновников и нянек — для всех,
кто работает с детьми? Надо научить их безошибочно распознавать тревожные
признаки — и незамедлительно действовать... Надо заставить прислушаться
всех: людей вроде нас с тобой, наших соседей — ну, вообще всех... Ведь
представь только: каждый из нас ежедневно видит тайно страдающих детей и
даже не догадывается об этом!
— На первый взгляд — сущая утопия, — ласково сказал Чарльз, —
но знаешь, это прекрасная идея. А у тебя уже есть какая-то продуманная
программа? Ты знаешь, на кого будешь равняться?
— Я думаю, найдется. — Пять лет назад еще не было ничего подобного
— разве что приюты вроде того, где она работала... А те несколько комитетов,
что задались целью помогать жертвам домашнего насилия, явно себя не
оправдывали. — Знаешь, честно говоря, не представляю, с чего начать.
Может быть, придется здорово пораскинуть мозгами. Провести исследования...
— Наверное, тебе пора перестать так ужасно нервничать. — Чарльз
нежно поцеловал жену. — Последний раз, когда ты пошла на поводу у
своего доброго сердца, тебя чуть было не убили. Может, настало время дать
другим заняться всем этим? Я не желаю, чтобы ты вновь попала в беду.
— Но ведь если бы этого не случилось, ты никогда бы на мне не
женился! — гордо заявила Грейс.
Чарльз расхохотался.
— Не горячись... Я ведь сразу положил на тебя глаз. Я просто в толк
взять не мог, за что ты меня так ненавидишь...
— Никакой ненависти и в помине не было. Я смертельно тебя боялась. Это
совсем другое...
Они оба улыбнулись, вспоминая минувшие дни — дни встречи и зарождения их
любви. С тех пор, в сущности, ничего не изменилось. Они даже сильнее
полюбили друг друга.
Когда они вечером вернулись со званого обеда, Грейс вновь заговорила о своей
идее. Это продолжалось несколько недель кряду, и в конце концов Чарльз не
выдержал:
— Хорошо, хорошо. Понимаю. Ты хочешь помочь.
Так с чего мы начнем? Пора от слов переходить к делу.
Он сам переговорил с несколькими влиятельными друзьями, с партнерами — жены
многих из них живо заинтересовались проектом, а у других обнаружились ценные
связи и деловые предложения... И вот уже через два месяца у Грейс было
вполне достаточно информации и материалов, и она уже знала, с чего начать. К
тому же она серьезно переговорила с психиатром, затем с директором одной из
школ... Грейс даже вызвала из приюта Святого Эндрю сестру Евгению, и та
снабдила ее адресами людей, жаждущих помогать и не ждущих щедрой платы за
свои труды. Грейс необходимы были добровольцы: психологи, учителя,
бизнесмены, женщины — и даже те, кто прежде сам был в роли жертвы. Она
собиралась сколотить сплоченную команду из всех тех, кто искренне желал быть
полезным, и рассказать им про все возможные виды насилия над детьми...
Она зарегистрировала организацию с очень незамысловатым названием
Помогите
детям!
. Сначала она осуществляла руководство, не выходя из дому, но уже
через полгода арендовала офис на Лексингтон-авеню, всего в двух кварталах от
дома. К. тому времени в штате состоял уже двадцать один человек — и каждый
постоянно общался с группами родителей и учителей, с руководителями
всевозможных секций. Грейс была поражена, сколько людей нуждалось в их
помощи. Но величайшим событием для Грейс было, когда она впервые провела
собеседование сама. Она поведала людям, которых видела впервые в жизни, как
истязали ее в детстве, и о том, что никто ничего не видел и не желал видеть,
так как все в городке буквально ослеплены были личностью ее отца...
— Может, он был и вправду святой, — со слезами в голосе говорила
Грейс, — но, во всяком случае, не со мной и не с мамой...
Она не сказала им, что убила его, спасаясь от гибели, но даже то, что они
услышали, глубоко их растрогало. Все, кто разговаривал с ними прежде,
рассказывали нечто подобное — кое-кто пережил это сам, кто-то пересказывал
истории учеников или пациентов. Всех объединяло одно: горячее желание быть
услышанными. Для каждого это было зовом сердца — помогите детям! И они были
настроены весьма серьезно.
Следующий шаг Грейс был не менее важен. Она отвоевала телефонную линию — так
появился
телефон доверия
, куда могли позвонить как сами жертвы, так и их
друзья и соседи. Она из кожи лезла вон, чтобы изыскать средства на рекламу,
и вскоре все доски объявлений пестрели бюллетенями с информацией об
организации и с номером
телефона доверия
. Грейс ухитрилась устроить так,
что телефон работал двадцать четыре часа в сутки — это было потрясающим
достижением. Она даже пошла на то, что полтора года спустя Абигайль стала
находиться в детском саду целый день — у Грейс освободились руки, правда, по
дочке она очень скучала. Она старалась закончить все дела в дневное время,
чтобы вечерами побыть с мужем и детьми. К тому времени
Помогите детям!
превратилась в мощную организацию, финансируемую сразу пятью фондами. Грейс
очень хотела получить время на телевидении для рекламы организации. Это
помогло бы вовлечь в их деятельность тысячи добровольцев. Снова и снова она
пыталась обратить внимание общественности на страдающих детей. Изверги-
родители интересовали ее меньше — ведь большинство из них были серьезно
больны и никогда не признались бы в том, что нуждаются в помощи. Если кто-то
из них и обращался к ним, то это было величайшим чудом. Куда проще было
сделать происходящее достоянием гласности.
И все же пока трудно было судить о результатах, но
горячая линия
просто
раскалилась: телефон не умолкал ни днем ни ночью. Звонили обычно соседи,
друзья, учителя, которые не знали, что можно предпринять, и лишь гораздо
позднее стали раздаваться звонки и от самих детей. Рассказы их просто
потрясали. Грейс и Чарльз подолгу просиживали у телефона. У Чарльза просто
волосы на голове вставали дыбом от услышанного. Истории этих детей могли
растрогать камень — но не сердца их родителей.
Грейс была настолько поглощена работой, что даже не замечала, как летит
время. Она была счастлива и изумилась до глубины души, получив однажды
послание от первой леди страны — та писала, что люди, подобные Грейс,
настоящие подвижники, и сравнивала ее с матерью Терезой.
— Да она издевается! — смеялась Грейс, показывая Чарльзу письмо. Она была крайне смущена.
По-настоящему для нее имела значение лишь помощь несчастным детям, но
признание заслуг ее приятно взволновало. Да и Чарльз был весьма щедр на
похвалы. Он был рад за Грейс, но приглашение на обед в Белый дом несказанно
удивило даже его. Наступивший год как раз объявлен был Годом ребенка, и
президент посчитал своим долгом воздать должное Грейс за неоценимую помощь
детям.
— Я просто не могу принять это приглашение! — смущенно пожимала
плечами Грейс. — Ты только подумай о всех тех, кто трудился с нами бок
о бок! Подумай о тех, кто в поте лица работает в организации! —
Практически все работали бесплатно, но отдавались делу душой и телом, а
некоторые даже не скупились на весьма щедрые пожертвования. — Почему
все лавры должна пожинать я одна?
Это казалось Грейс вопиющей несправедливостью, и она не желала идти на этот
обед. Она не без оснований считала, что награду должна получить целиком
организация, а не она как основательница.
— Но подумай, кто заварил всю эту кашу... — улыбался Чарльз.
Но Грейс в упор не видела разницы — как же он любил ее за это! Она сумела
обратить собственную боль в благословение для других. И любая радость,
которую он мог ей подарить, была для него источником счастья. Чарльз никогда
не испытывал большего счастья и глубоко любил Грейс. Она была прекрасной
женой и изумительной женщиной, которую он к тому же безмерно уважа
...Закладка в соц.сетях
