Жанр: Любовные романы
Злой умысел
...с Эллен. Девочке было тогда годика два или три, и обе
безмятежно улыбались. Грейс долго смотрела на снимок, вспоминая, как
выглядела мать, какой красивой она была — и как многого хотела от Грейс.
Слишком многого. Грейс хотела сказать матери, как сожалеет. Но не смогла.
Она обманула мамины ожидания. Она не позаботилась о папе. Она не могла
больше. И вот теперь его нет. Она даже не помнит, куда он делся. Но его нет.
И ей не придется больше о нем заботиться.
— Она невменяема, — произнесла женщина-офицер, даже не заботясь о
том, слышит ли ее девочка. Грейс не отрываясь смотрела на фотографию матери.
Она хотела накрепко ее запомнить. У нее было ощущение, что больше она не
увидит этой карточки, — хотя и не знала почему. Она знала только, что
ее уводят.
— Ты собираешься позвонить в лечебницу? — спросил офицер.
— Да... возможно, — ответил старший полицейский. Он все более
убеждался в том, что девочка слабоумна. А впрочем... Может, она умело это
изображает. Возможно, тут скрыто много больше, чем видно на первый взгляд.
Трудно сказать. Один Бог знает, что на самом деле пришлось ей пережить.
Когда Грейс вышла из дома, на лужайке толпились полицейские. Возле дома
стояло семь машин, причем большинство принадлежало зевакам, желающим во что
бы то ни стало знать, что здесь приключилось. Повсюду метались огоньки
фонариков, мелькали люди в униформе... Молодой полицейский по имени О'Бирн
помог ей забраться на заднее сиденье машины. Женщина-полицейский села рядом
с ней. Нет, она не ощущала к девочке жалости. Она множество таких повидала
на своем веку — наркоманок или искусных лицедеек, делавших вид, будто они не
в себе, чтобы их не обвинили в совершенном преступлении. Она видела
пятнадцатилетнюю девку, порешившую всю свою семью, а впоследствии
утверждавшую, будто она слышала по телевизору голоса, приказывавшие ей это
сделать. Насколько она могла судить с первого взгляда, Грейс — просто
смышленая сучка, изображающая слабоумную. И все же что-то подсказывало ей,
что это может оказаться правдой. Ну может, она не сумасшедшая, но с мозгами
у нее что-то явно не слава Богу. К тому же девочка все еще с трудом дышала.
Нет, положительно, этот случай — странный случай. А с другой стороны, она
стреляла и почти что убила... или убила отца — для большинства этого
достаточно, чтобы спятить. Впрочем, не их дело разбираться, здорова она или
нет. Эксперты-психиатры выведут ее на чистую воду.
До участка было недалеко, а в этот час они доехали особенно быстро. Грейс
выглядела хуже некуда, когда ее ввели в помещение. Люминесцентные лампы
горели очень ярко, и девочка казалась просто зеленой, когда вошел толстый
офицер и оглядел ее с головы до ног.
— Тебя зовут Грейс Адамс? — отрывисто бросил он.
Она лишь кивнула в ответ. Ей казалось, что она вот-вот лишится чувств или же
ее снова вывернет наизнанку. А может, она умрет. Впрочем, именно этого ей
сейчас и хотелось. Умереть — это было бы прекрасно. Ведь жизнь ее была
ужаснее любого кошмара.
— Да или нет? — прикрикнул на нее полицейский.
— Да.
— Твой отец только что скончался в больнице. Мы арестовываем тебя за
убийство.
Он зачитал Грейс ее права и сунул какие-то бумаги в руки женщине-
полицейскому. И, ни слова больше не говоря, вышел. Металлическая дверь
камеры ожидания лязгнула. Спустя некоторое время женщина-полицейский велела
Грейс раздеться. Грейс казалось, что она смотрит какой-то плохой детектив.
— Зачем? — охрипшим голосом спросила она.
— Я должна обыскать тебя, — ответила женщина, и Грейс принялась
дрожащими пальцами расстегивать одежду. Все это было предельно унизительно.
Потом у нее снимали отпечатки пальцев, фотографировали.
— Тебе грозит суровая кара, — сказала другая женщина-полицейский,
протягивая Грейс полотенце, чтобы та вытерла испачканные краской
пальцы. — Сколько тебе лет? — безразлично спросила она.
Грейс тупо смотрела на нее. Она все еще пыталась понять, что ей говорят. Она
убила его. Он мертв. Все кончено.
— Семнадцать.
— Не повезло тебе. По законам штата Иллинойс тебя могут судить как
взрослую, если тебе больше тринадцати. Если тебя признают виновной, ты
получишь лет четырнадцать-пятнадцать. Или тебя приговорят к смертной казни.
Теперь ты играешь по правилам взрослых, детка.
Грейс, казалось, видела сон — как ей надевают наручники, как ведут по
коридору. Минут через пять она очутилась в камере, где, кроме нее, было еще
четыре женщины, где от унитаза несло мочой и фекалиями. Тут было грязно,
заключенные лежали на голых матрацах, укрывшись одеялами. Двое еще не спали,
но никто не разговаривал. Никто не произнес ни слова, пока Грейс развязывали
руки, выдавали одеяло. Она молча прошла и села на единственную свободную
скамью в камере.
Грейс огляделась, не веря своим глазам. Так вот чем все это кончилось. Но
ведь другого выхода у нее не было. Она не могла больше терпеть. Она должна
была сделать это... нет, она не хотела... не собиралась... но теперь, когда
все позади, она даже не жалеет. Вопрос стоял так: или ее жизнь, или его. Она
могла бы погибнуть, но этого не произошло. Все случилось так, как
случилось, — ничего не было запланировано. У нее просто не было выбора.
Она убила его.
Глава 2
Грейс всю ночь пролежала на тонком матраце, не ощущая даже, как
металлические пружины впиваются в ее тело. Она ничего не чувствовала. Ее не
трясло больше. Она просто лежала. И думала. У нее нет больше семьи. Никого.
Ни родителей. Ни друзей. Она размышляла о том, что с ней станет, —
признают ли ее виновной в убийстве? Приговорят ли ее к смерти? Она не могла
забыть слов женщины-полицейского. Ее будут судить как взрослую. Ее обвиняют
в убийстве. Может быть, смертная казнь — именно та цена, которую должна она
заплатить. В конце концов, он никогда больше ее не коснется, никогда больше
не причинит ей боли. Кончились четыре года адских мук.
— Грейс Адамс! — раздалось часов около семи утра к тому времени
она провела в камере около трех часов, ни на минуту не сомкнула глаз, но не
чувствовала себя такой потерянной, как накануне. Она знала обо всем, что
случилось. Помнила, как застрелила отца. И знала, что он умер — и как он
умер. Она прекрасно знала это. И не сожалела ни о чем.
Ее ввели в плохо освещенную комнату с двумя тяжелыми металлическими дверями.
Молча, не объясняя ей ни слова. В комнате был стол, четыре стула — и лампа
под потолком. Она стояла посреди комнаты, и вот через пять минут тяжелая
дверь открылась и вошла высокая светловолосая женщина. Она холодно взглянула
на Грейс и разглядывала ее какое-то время. Грейс тоже молчала — просто
стояла в дальнем углу, удивительно напоминая лань, готовую к прыжку. Но
ускользнуть отсюда было невозможно. Ее заперли в клетке. Она была тиха, но
напугана. Даже в своих джинсах и маечке она полна была спокойного
достоинства. С первого взгляда ясно было, что она прошла через муки ада,
дорогой ценой заплатила за освобождение — и не считала плату чрезмерно
высокой. Ни тени злости не было в ней — лишь выстраданное в муках терпение.
Она многое повидала за свою недолгую жизнь — жизнь и смерть, предательство.
Все это читалось в ее глазах. Молли Йорк увидела все это, лишь мельком
взглянув на Грейс, и была тронута выражением боли в глазах девушки.
— Я Молли Йорк, — негромко представилась она. — Психиатр.
Известно ли тебе, для чего я здесь?
Грейс едва кивнула, но ни шагу не сделала — так и стояли они в
противоположных углах комнаты.
— Ты помнишь, что произошло вчера ночью?
Грейс вновь кивнула.
— Почему ты не садишься? — Молли указала на стул, и они обе
уселись за стол.
Грейс не знала, сочувствует ей эта женщина или нет, но она явно не была ей
другом. Она — просто часть этого мира, часть следствия, а это означает, что
эта женщина хочет причинить ей зло. Но лгать ей Грейс не намеревалась. Она
честно ответит на любой ее вопрос — конечно, если она не слишком будет
интересоваться ее отцом... Это никого не касается. Она не имеет, права
выдать его — ни его, ни мать. Она не должна запачкать их. Да и какая теперь
разница? Его нет больше. Грейс ни на секунду не пришло в голову потребовать
адвоката или вообще как-то попытаться спастись. Это просто не имело никакого
значения.
— Что ты помнишь из событий вчерашнего вечера? — осторожно
спросила психиатр, придирчиво наблюдая за движениями и мимикой Грейс.
— Я застрелила отца.
— Помнишь почему?
Грейс замешкалась с ответом — и смолчала.
— Ты была зла на него? Ты к тому времени уже подумывала о том, чтобы
застрелить его?
Грейс быстро замотала головой.
— Я никогда не думала об этом. Просто... револьвер оказался у меня в
руках. Я не знаю даже, как это произошло. Мама всегда держала его в ящичке
ночного столика. Она долго болела, и порой, когда нас не было дома, ей
становилось страшно — вот она и держала при себе оружие. Она им никогда не
пользовалась.
Девушка казалась очень юной и невинной. На первый взгляд она не была ни
безумной, ни тем более слабоумной, на что намекали арестовавшие ее офицеры.
Не казалась она и опасной. Она производила впечатление девушки весьма
вежливой и хорошо воспитанной. И самообладание ее было удивительным,
особенно если учесть, что она пережила ужасное потрясение, провела бессонную
ночь и попала в ужасное положение.
— Твой отец держал оружие? Вы боролись за него? Ты пыталась вырвать у
него револьвер?
— Нет. Это я наставила на него дуло. Я помню ощущение металла в ладони.
И... — Она не хотела проговориться, что он ее ударил. — Потом я
выстрелила. — Она не отрываясь смотрела на собственные руки.
— А помнишь почему? Ты злилась на него? Он что-то сделал тебе, что тебя
разозлило? Вы поссорились?
— Нет... ну... вроде... — Да, это была борьба. Борьба не на жизнь, а на
смерть. — Я... это не важно.
— Нет, это очень важно, — сказала Молли со значением. — Это
было настолько важно, что заставило тебя стрелять. Достаточно важно, чтобы
убить его. Будь откровенной. Ты когда-нибудь стреляла прежде?
Грейс покачала головой — грустно и устало. Может быть, это следовало сделать
несколько лет назад, но тогда сердце матери было бы разбито. Ведь она любила
его — по-своему...
— Нет. Я никогда раньше не стреляла.
— А почему выстрелила вчера?
— Мама умерла два дня назад... нет, теперь уже три. Вчера ее
похоронили.
Совершенно очевидно, что девочка измучена до предела. Но в чем причина
вчерашней ссоры? Положительно, эта Грейс заинтриговала Молли Йорк! Девочка
что-то скрывает, и Молли не знает, что именно. Но подозревает, что это нечто
ужасное — или для нее, или для отца. К тому же делать выводы о ее виновности
или невиновности — вовсе не дело психиатра. Но в ее власти сделать вывод о
ее психическом здоровье и о вменяемости на момент совершения преступления.
Она вправе решать, знала ли Грейс, что делала. Но что именно она сделала? И
что такого сделал он, что заставило ее пойти на такое?
— Вы поссорились с ним из-за матери? Может быть, она завещала ему что-
то — ну, что ты хотела бы иметь?
Грейс лишь улыбнулась в ответ на это нелепое предположение — она выглядела
сейчас куда взрослее и умнее, чем прочие девочки ее лет. И уж вовсе не
казалась слабоумной.
— Не думаю, чтобы у мамы было нечто, что она могла бы завещать. Она
ведь никогда не работала. У нее ничего своего не было. Зарабатывал только
отец. Он ведь адвокат... был, — спокойно отвечала она.
— А он собирался оставить тебе что-нибудь в наследство?
— Не знаю... может быть... думаю, да.
Она явно не подозревает, что по закону убийца не имеет права наследовать
своей жертве. Если ее признают виновной, она не получит ничего. Нет, это не
могло быть мотивом.
— Так отчего же вы поссорились?
Молли Йорк была настойчива, и Грейс не доверяла ей. Она слишком уж давила.
Во взгляде ее сквозило упорство, к тому же проницательные и умные глаза этой
женщины настораживали Грейс. Она слишком многое может увидеть, слишком
многое может понять. А у нее нет на это права. Никого не касается, что делал
с ней отец все эти годы. Она не желала, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Даже
если это может спасти ее. Она не хочет, чтобы весь город узнал о том, что он
с ней сделал. Что тогда скажут о них? О ней или... о матери? Об этом
невыносимо было даже думать.
— Мы не ссорились.
— Нет, вы поссорились, — тихо произнесла Молли Йорк. —
Наверняка. Ты же не просто вошла в комнату и выстрелила в него, так ведь?
Или не так?
Грейс кивнула в ответ.
— Ты же стреляла в него почти что в упор. О чем ты думала, когда
нажимала на курок?
— Я не знаю. Я вообще ни о чем не думала. Я просто пыталась... я... не
важно.
— Нет, это важно. — Молли Йорк подалась к ней всем телом с очень
серьезным видом. — Грейс, ты обвиняешься в убийстве. Если он что-то
сделал тебе — ну, каким-то образом обидел, тогда твои действия
квалифицируются как самозащита или же как непреднамеренное убийство. И не
важно, что с твоей точки зрения откровенность равняется предательству — ты
должна рассказать мне все.
— Почему? Почему вообще я должна кому-то что-то рассказывать? С какой
стати?
Сейчас она говорила, как сущее дитя. Но вчера это дитя умертвило родного
отца.
— Потому что если ты не расскажешь, Грейс, то проведешь за решеткой
долгие годы. А это будет несправедливо, если ты оборонялась. Что он сделал
тебе, Грейс? За что ты его убила?
— Я не знаю. Может быть, я просто была слишком расстроена... из-за
мамы. — Говоря это, она ерзала на стуле и отводила глаза.
— Он тебя изнасиловал?
Глаза Грейс широко раскрылись. Дыхание ее сделалось прерывистым.
— Нет. Никогда...
— У вас с ним никогда не было половой близости? Ты бывала близка со
своим отцом?
Грейс выглядела насмерть перепуганной. Эта женщина слишком близко
подобралась к разгадке, чересчур близко. Как она ее ненавидела! Что она
пытается сделать?
Хочет, чтобы все стало во сто крат хуже? Навсегда предать позору доброе имя
их семьи? Это никого не касается!
— Нет. Конечно же, нет! — почти выкрикнула она. Но видно было, как
она нервничает.
— Ты в этом уверена?
Две женщины долго смотрели в глаза друг другу. Наконец Грейс отрицательно
помотала головой:
— Нет. Никогда.
— Вы с ним были близки прошлой ночью, когда ты застрелила его? —
Молли не отрываясь смотрела на девочку.
Грейс вновь покачала головой, но ее волнение не укрылось от Молли.
— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — с отчаянием в голосе
проговорила Грейс, и в груди у нее послышались предательские хрипы.
— Потому что я хочу знать правду. Я хочу знать, причинил ли он тебе
боль, была ли у тебя причина стрелять.
Грейс вновь замотала головой.
— Вы были с отцом любовниками, Грейс? Тебе нравилось спать с ним?
На сей раз Грейс была предельно честна:
— Нет. — Это было невыносимо, ужасно! Но поведать этого Молли она
не могла.
— У тебя есть парень?
Грейс вновь отвечала отрицательно.
— Ты была когда-нибудь с парнем?
Грейс вздохнула. Она знала — этого никогда не будет. Да она бы и не смогла.
— Нет.
— Ты девственница? — Тишина. — Я спрашиваю, была ли ты
девственной?
Молли снова становилась настойчивой, и Грейс это было не по нраву.
— Я не знаю. Наверное.
— Это что же значит? Ты что, вовсю тискалась с мальчишками? Так надо понимать твое
наверное
?
— Может быть.
Девочка снова выглядела совсем ребенком — Молли улыбнулась. Нет, невинности
от подобных забав потерять нельзя...
— У тебя был когда-нибудь ухажер? Как-никак тебе уже семнадцать...
Молли снова улыбнулась, но Грейс вновь отвечала отрицательно.
— Хочешь ли ты рассказать мне еще что-нибудь о вчерашнем, Грейс?
Помнишь ли ты, что ты чувствовала, прежде чем выстрелила? Что заставило тебя
стрелять?
— Я не знаю.
Молли Йорк знала, что Грейс блефует. Как бы ни была она потрясена
случившимся, но теперь она в порядке. Она вся напряжена, она начеку и
преисполнена решимости скрыть от Молли то, что в действительности произошло.
Высокая привлекательная блондинка еще долго смотрела на девочку, потом
закрыла тетрадь.
— Я хочу, чтобы ты была честной со мной. Я могу помочь тебе, Грейс. Это
правда.
Если станет ясно, что Грейс защищалась или были иного рода смягчающие вину
обстоятельства, ей будет много проще. Но Грейс вела себя так, что Молли не
за что было зацепиться. И вот что забавно — невзирая на явное недружелюбие
Грейс, девочка нравилась Молли. Грейс была красивой девушкой — у нее такие
большие, честные и открытые глаза. Молли видела в них столько боли и
страдания и ничем не могла помочь. Но это еще впереди. Теперь же Грейс
озабочена лишь тем, чтобы скрыть от всех истину.
— Я рассказала все, что помню.
— Нет, не все, — тихо сказала Молли. — Но возможно, еще
расскажешь. — Она вручила девочке свою визитку. — Если захочешь
видеть меня, позови. Впрочем, если и не захочешь, я все равно приду. Нам так
или иначе придется еще много времени провести вместе — мне ведь надо
написать рапорт.
— О чем? — Грейс забеспокоилась. Доктор Йорк ужасала ее. Слишком
уж умна она была, слишком много вопросов задавала.
— О твоем психическом здоровье. Об обстоятельствах убийства, так, как
все это мне представляется. Правда, ты предоставила мне не так уж много
материала для работы.
— Все, что есть. Револьвер оказался у меня в руке, и я выстрелила.
— Вот именно. — Молли не верила в это ни единой секунды.
— Но это так. — Похоже было, что Грейс убеждает в этом саму себя.
Но Молли ей не удалось провести.
— Я не верю тебе, Грейс. — Молли произнесла это, глядя девочке
прямо в глаза.
— Но именно так и случилось, верите вы этому или нет.
— Ну а сейчас? Что ты чувствуешь, потеряв отца?
В течение трех дней девочка лишилась обоих родителей, стала круглой сиротой
— это было бы тяжелым ударом для кого угодно... особенно если учесть, что
она убила одного из них.
— Мне грустно из-за папы... и из-за мамы. Но ведь мама так болела, так
мучилась, что, возможно, лучше, что ее не стало.
А ты сама, Грейс? Сколько выстрадала ты? Этот вопрос неотступно терзал
Молли. Это была явно не дрянная девчонка, которая просто так взяла и
замочила
родного папочку. Это смышленая девочка, с цепким умом, которая
делает вид, будто не знает, отчего застрелила его. И было настолько
невыносимо слушать этот бред вновь и вновь, что Молли захотелось изо всех
сил ударить по столу кулаком.
— А как насчет отца? Тоже думаешь, что так лучше? Что его больше нет?
— Папа? — Грейс, казалось, была изумлена. — Нет... он... он
не страдал.... не думаю, что так лучше. — Грейс не смотрела на Молли.
Она что-то утаивала — и Молли теперь знала это точно.
— А как ты сама? Тебе так лучше? Лучше быть одной?
— Может быть. — И снова девочка отвечает искренне и честно.
— Почему? Почему тебе лучше одной?
— Это проще — вот и все. — Грейс вдруг ощутила себя тысячелетней
старухой.
— Я так не думаю, Грейс. Этот мир суров и очень непрост. И одиночкам в
нем приходится несладко. Особенно если тебе всего семнадцать. Похоже, дома
тебе было нелегко, раз ты хочешь быть одна. Ну а как было там? Дома?
— Все было прекрасно. — Раковина устрицы наглухо захлопнулась.
Молли снова не поверила ей, но ничего не сказала.
— Родители были счастливы?
— Конечно. — Разумеется, покуда она заботилась о папе так, как
того хотела мама.
— А ты?
— Да. — Но помимо ее воли глаза Грейс наполнились слезами. Мудрая
змея-психиатр задавала вопросы, от которых становилось так больно. — Я
была очень счастлива. Я любила родителей.
— Настолько, что теперь лжешь? Защищаешь их? Любила так сильно, что не
хочешь рассказать, за что застрелила отца?
— Мне нечего рассказывать.
— О'кей. — Молли поднялась со стула. — Кстати, о птичках.
Нынче же отправлю тебя в больницу.
— Зачем? — Грейс внезапно ужаснулась, что весьма заинтересовало
Молли. — Зачем вы делаете это?
— Всего лишь пустая формальность. Надо убедиться, что ты здорова. Это
не так уж и серьезно.
— Я не хочу в больницу. — Девочка запаниковала, и это не укрылось
от пристального взора Молли.
— Почему бы нет?
— С какой стати?
— Боюсь, тебе не приходится выбирать, Грейс. Ты угодила в переделку. Ты
под следствием. А кто твой адвокат?
Грейс смотрела на Молли пустыми глазами. Да, кто-то недавно уже говорил об
адвокате, но ей не к кому обратиться — вот разве что к Фрэнку Уиллсу,
компаньону отца. Но ей этого не хотелось. А что могла она сказать ему? Нет,
проще было вовсе к Фрэнку не обращаться.
— У меня нет адвоката.
— Разве у отца не было связей?
— Да... но... было бы дико обращаться к ним... к нему... у него есть
деловой партнер.
— Думаю, ты должна сделать это, Грейс, — твердо сказала
Молли. — Тебе необходим юрист. Ты вправе потребовать общественного
защитника. И лучше, если это будет кто-то, кто хорошо тебя знает. — Это
был мудрый совет.
— Да, наверное... — Грейс кивнула с выражением безмерной усталости. Так
много всего произошло. Все было так сложно. Ну почему они просто не
пристрелят ее, не повесят? Почему вытаскивают на Божий свет всю эту грязь?
Почему заставляют идти в какую-то больницу? Она в ужас приходила от мысли о
том, что там обнаружится.
— Увидимся позже, завтра, — ласково сказала Молли. Девочка внушала
ей симпатию и сочувствие. Ей многое пришлось пережить, и, хотя она явно
сделала не то, что следовало, совершенно очевидно, что побудило, ее к этому
нечто страшное. И Молли собиралась во что бы то ни стало выяснить, что
именно.
Она оставила Грейс в камере для допросов и вышла поговорить со Стэном Дули —
офицером, ведущим следствие. Это был детектив-ветеран, и мало что могло
удивить этого зубра, но происшедшее даже его поразило. В течение многих лет
он общался с Джоном Адамсом и лучшего парня просто представить себе не мог.
Известие, что он застрелен родной дочерью, буквально сшибло его с ног.
— Она придурошная или наркоманка? — спросил у Молли детектив Дули,
когда она появилась у него в кабинете в девять утра. Она целый час провела в
обществе Грейс, но, по ее мнению, не узнала ровным счетом ничего. Грейс явно
вознамерилась не раскрываться. Но было кое-что такое, что Молли во что бы то
ни стало хотела знать — и узнает, захочет того девочка или нет.
— Ни то ни другое. Она испугана и потрясена, но голова у нее в
совершенном порядке. Я хочу сегодня отправить ее в больницу на обследование,
на сей раз серьезное. — Молли не хотелось затягивать с этим.
— А на какой предмет? Обследовать на следы наркотика в крови?
— Пусть даже так. Но не думаю, что тут дело в этом. Меня больше
интересует мнение гинеколога.
— Чего? — Дули изумился. — К чему ты клонишь? — Он
прекрасно знал Молли — она всегда была очень разумна, но все же порой
увлекалась и забиралась в дебри, заинтригованная историей того или иного
пациента.
У меня есть несколько предположений. Я хочу знать, вправду ли девочка
оборонялась. Как-никак семнадцатилетние девушки не стреляют в отцов каждый
день. И уж тем более девочки из таких семейств...
— Это бред, Йорк, — ты сама это знаешь. — В голосе его
прозвучали циничные нотки. — А как насчет четырнадцатилетней
...Закладка в соц.сетях
