Жанр: Любовные романы
Злой умысел
...их семейству.
Фотографы уже не толпились под окнами, имя ее неделями не появлялось на
страницах газет...
— Послушай, ты теряешь популярность! — дразнил ее Чарльз. Он
ухитрился урвать недельный отпуск, чтобы побыть с ней, и очень был этому
рад. Ее снова мучила астма, впервые за много лет она чувствовала себя
нездоровой. Чарльз уверен был, что все дело в пережитом стрессе, но на этот
раз она первая догадалась, в чем дело. Она снова была беременна.
— Как? И это в разгар всей этой круговерти? Да как ты
ухитрилась? — Чарльз был изумлен и очень обрадован. Ведь самой большой
радостью за все годы их совместной жизни были именно дети... Правда, его
беспокоило, как будет чувствовать себя Грейс в разгар его предвыборной
кампании. Малыш должен был появиться в марте, она была на втором месяце
беременности, а это значило, что ко дню выборов она будет уже на пятом...
Чарльз умолял ее не воспринимать все чересчур серьезно и не расстраиваться,
если в прессе вновь появится что-то гадкое, когда они вернутся в Вашингтон.
И тут он вдруг схватился за голову и простонал:
— Когда малыш родится, мне будет уже пятьдесят девять! А когда он или
она закончит колледж, мне стукнет семьдесят! О Боже... Тут он горестно
улыбнулся, а Грейс принялась его бранить.
— Ох, заткнись, пожалуйста! Я теперь, пожалуй, выгляжу старше тебя и
прошу мне не жаловаться! Тебе на вид можно дать лет тридцать...
Это была почти что правда. Если не за тридцатилетнего, то уж сорокалетнего
его легко можно было принять. Время было весьма милостиво к Чарльзу, но и
Грейс в свои тридцать девять выглядела великолепно...
В сентябре они возвратились в Вашингтон. Если не считать предвыборной
кампании, то лето было очень спокойным. Они бывали лишь у ближайших друзей в
Гринвиче, а по причине июньской шумихи и беременности жены Чарльз занимался
своими делами, стараясь не прибегать к ее помощи.
Абигайль была уже совсем взрослой. Эндрю тоже, у него появилась новая
подружка — дочка французского посла. А Мэтт пошел в третий класс и был
всецело поглощен проблемами нового рюкзачка, пенала, ручек и фломастеров...
Он никак не мог решить, завтракать ли ему в школе или брать еду с собой —
словом, для Мэтта каждый новый день был потрясающим приключением.
Грейс и Чарльз еще не объявили детям, что ждут малыша, — они
справедливо считали, что еще рановато. Она была всего на третьем месяце и
решила, что они поговорят обо всем этом после дня рождения Мэтта. Грейс
собиралась устроить в его честь настоящий пикник. И вот, мало-помалу, она
стала вновь появляться с Чарльзом в обществе. Это было тяжело — ведь она
каждую минуту помнила, что ее трагедию вовсю обсуждают за ужином чуть ли не
в каждом доме. Но уже давно газеты не писали о ней, и она чувствовала себя
виноватой в том, что покинула мужа в разгар предвыборной кампании...
И вот жарким субботним вечером, как раз накануне пикника в честь Мэтта,
Грейс пошла за покупками — надо было запастись мороженым, лимонадом,
пластмассовыми вилками и ножами. И, стоя в очереди у кассы, она вдруг чуть
было не лишилась сознания: она увидела на стенде последний номер дешевого
журнальчика под названием
Клубничка
. На сей раз Чарльза никто не
предупредил... На обложке красовалась фотография Грейс, обнаженной, с
запрокинутой головой и закрытыми глазами... Груди ее были слегка прикрыты
какими-то черными коробочками, такая же коробочка красовалась на лобке —
больше на ней не было ничего. Все было предельно откровенно — ноги широко
раздвинуты и казалось, она содрогается в пароксизмах страсти. Заголовок
гласил:
Жена сенатора, бывшая чикагская порнозвезда
. Она сгребла журналы,
чувствуя, что ее сию же минуту вырвет, и протянула кассирше стодолларовую
банкноту. Рука ее дрожала. Она не понимала даже, что делает...
— Вы забираете все? — Кассирша округлила глаза.
Грейс кивнула. Говорить она не могла — в груди явственно слышались хрипы. Но
ингалятор теперь неизменно был при ней...
— У вас есть еще? — хрипло выдавила она. Кассирша кивнула:
— Конечно. На складе. Их тоже принести?
— Да...
Грейс купила пятьдесят журналов, заплатила за угощение для пикника и
побежала к машине. В ту минуту ей казалось, что в ее руках весь тираж и эту
мерзость нужно поскорее спрятать от посторонних глаз... Но когда она, рыдая,
ехала по шоссе к дому, она уже понимала, какая она дура. Разве можно
вычерпать океан кофейной чашечкой?
Она стремглав вбежала в дом, успев лишь заглушить мотор, и увидела на кухне
Чарльза. Потрясенный, он сидел за столом, сжимая в руке номер
Клубнички
.
Его старший помощник только что увидел его в киоске, тотчас же купил и
привез шефу. Никто их заранее не предупреждал. Помощник Чарльза, увидев лицо
Грейс, немедленно ретировался, а Чарльз устремил на нее глаза, полные ужаса.
Впервые она заметила такое выражение на его лице... Она никогда прежде не
видела его таким растерянным, таким несчастным, и ей захотелось умереть.
— Что это, Грейс?
— Я не знаю. — Содрогаясь и рыдая, она села рядом с ним. Не
знаю...
— Этого не может быть... это не ты!
Но как же эта девушка на нее похожа! Лицо видно очень отчетливо. Несмотря на
закрытые глаза, узнать ее не составляет труда. И тут она все поняла...
значит, он все-таки раздел ее тогда... раздел догола... На шее у нее
красовалась какая-то дурацкая черная бархотка. Наверное, он нацепил на нее
эту гадость
для пущей сексуальности
, пока она спала... Держателем
авторских прав на эти снимки действительно был Маркус Андерс. Когда она
прочла его имя, то совсем побелела. Чарльз заметил ее остановившийся взгляд
и тотчас же понял, что дело тут не такое простое...
— Тебе известно, кто тебя снимал?
Она кивнула, моля Бога о смерти, — ради него, ради Чарльза хотела она
умереть сейчас. Она отчаянно жалела, что повстречала его, что родила ему
детей...
— Что все это значит, Грейс? — Впервые за все шестнадцать лет их
совместной жизни тон его был ледяным. — Когда ты это сделала?
— Я не знаю точно, что именно я сделала. — Она заикалась и
давилась словами. — Я... я какое-то время дружила с одним чикагским
фотографом. Я рассказывала тебе о нем. Он сказал, что хочет поснимать меня,
все в агентстве уговаривали меня стать фото моде лью... — Она запнулась.
Чарльз был потрясен:
— Они хотели, чтобы ты снималась на порно? Что же это было за
агентство?
— Агентство фотомоделей...
Жизнь, казалось, покинула ее. Она не могла больше сражаться. Нельзя же всю
жизнь только и делать, что защищаться! ...Она уйдет, если он этого захочет.
Она сделает ради него все, все...
— Они хотели сделать из меня фотомодель... а он сказал, что сделает
несколько снимков просто на память. Мы были друзьями. Я доверяла ему... он
мне нравился. Это был первый мужчина, с которым я начала встречаться... Мне
был двадцать один год. Опыта никакого... Мои соседки терпеть его не могли,
о, они были куда умнее! Он пригласил меня к себе в студию, включил музыку,
налил мне вина... и подмешал туда наркотик. Я уже рассказывала тебе эту
историю давным-давно... — Но Чарльз успел уже об этом позабыть. —
Скорее всего я лишилась чувств. Я ничего, совсем ничего не помню — кажется,
он снимал меня, пока я была без сознания... но на мне была белая мужская
рубашка... даже трусики... Я ведь так и не разделась...
— А почему ты в этом так уверена?
Она прямо и открыто смотрела в глаза мужу. Она никогда прежде ему не лгала и
теперь не собиралась.
— Не знаю... я ничего не знаю. Сначала я даже думала, что он мной
овладел, но этого не случилось. Моя подруга-соседка быстро отвела меня к
врачу, и... словом, ничего не было. Я пыталась добыть у него негативы, но он
их мне не отдал. А потом мои соседки просто посоветовали мне обо всем
забыть. Чтобы воспользоваться снимками, ему необходимо было письменное
разрешение с моей подписью — это в том случае, если на фотографии легко
можно меня узнать... Ну а если нельзя — тогда какая, в сущности, разница? Я
очень хотела получить негативы, но у меня не вышло... Поначалу он даже
прозрачно намекнул, что я подписала необходимые бумаги, а потом рассмеялся и
сказал, что пошутил... Я была как мертвая тогда, ну, от отравы... Когда я
уходила от него, у меня в глазах было черно... А потом он показал карточки
руководителю агентства, и тот стал приставать ко мне. Говорил, что карточки
необычайно волнующие, правда, упомянул, что на них я в длинной рубашке...
вот я и подумала, что самого ужасного все же не произошло... Я ни разу не
видела эти карточки... ни единой! И Маркуса никогда больше не встречала. Я
ведь и подумать не могла, что стану женой политика... и что мы будем так
беззащитны...
...А теперь этот мерзавец делает что хочет. Фотографии были просто ужасны.
Это была самая настоящая порнография. На Грейс была лишь эта дурацкая черная
ленточка на шее — ленточка, которой она никогда и в глаза не видела...
Внимательнее присмотревшись к снимку, Грейс увидела, что она выглядит просто
полусонной. Ей искренне казалось, что это заметно всем. Но для тех, кто
захотел бы увидеть мерзость и грязь, это было как раз то, что нужно... Грейс
поверить не могла, что с ней поступили столь безжалостно. Маркус покончил с
ней и с ее жизнью, и все это лишь с помощью какой-то жалкой фотокарточки...
Она сидела молча, во все глаза глядя на Чарльза, и плечи ее беспомощно
опустились, когда она увидела его лицо, искаженное болью... То, что она,
защищаясь, застрелила отца, было ужасно, но как он это объяснит своим
коллегам, детям?..
— Не знаю даже, что и сказать. Я не могу поверить, что ты на такое
способна. — Подбородок его предательски дрожал. Он не в силах был
смотреть на жену, просто отвернулся и заплакал. Страшнее этих слез ничего
нельзя было себе вообразить. Лучше бы он ударил ее, убил...
— Я не делала этого, Чарльз... — слабым голосом, заливаясь слезами,
сказала она. Она уже понимала, что их браку пришел конец. Маркус сделал свое
грязное дело... — Я была одурманена...
— Какой же ты была дурочкой... какой дурочкой... — Да Грейс этого и не
отрицала. — Но какой же он сукин сын, какой отъявленный подонок!
Она кивнула молча, уже не в силах ничего сказать в свою защиту. А минуту
спустя Чарльз поднялся и, сжимая в руке журнал, медленно стал подниматься
наверх, в спальню. Грейс не пошла следом за ним... У нее просто не было сил
подняться, но одно она уже знала твердо. В понедельник, после пикника, она
уйдет. Она должна оставить их всех... Она не имеет права принуждать их все
это выносить из-за нее...
Фотографию показали в вечернем выпуске новостей, и разгорелся новый скандал,
да такой, что телевидение и радио просто с цепи сорвались... Об этом кричали
на каждом углу. Партнеры и помощники Чарльза отчаянно пытались объяснить,
что произошла ошибка, что девушка на фотографии просто очень похожа на
миссис Маккензи, но сама миссис Маккензи хранила молчание. А на следующий
день показали интервью с Маркусом. Волосы его совсем побелели, и вообще он
выглядел довольно жалко, но со злобной ухмылкой подтвердил, что на
фотографиях не кто иной, как Грейс Маккензи, урожденная Адамс, и что у него
имеется письменное разрешение, которое он может предъявить в качестве
доказательства своей правоты. Он развернул бумагу, продемонстрировал ее всем
и объяснил, что она позировала ему в Чикаго восемнадцать лет назад.
— Это была горячая девчонка... — улыбаясь, сказал он. И, глядя на
фотографии, в это легко было поверить.
— Она сильно нуждалась в деньгах в то время? — спросил журналист,
пытаясь сделать вид, что ищет оправданий для ее
морального падения
.
— Вовсе нет. Просто ей все это ужасно нравилось, — с той же
улыбочкой ответил Маркус. — Знаете, некоторым женщинам это доставляет
наслаждение...
— А она дала вам разрешение на коммерческое использование фотографий?
— Конечно! — Вопрос этот, казалось, глубоко оскорбил его.
Потом снова возникла .фотография во весь экран и замелькали другие сюжеты...
Грейс смотрела на экран, не скрывая ненависти. Она никогда не давала ему
никакого разрешения, никогда ничего не подписывала... Когда же днем позвонил
адвокат Голдсмит, она напрямик заявила, что не давала Маркусу Андерсу
никакого разрешения.
— Поглядим, что можно сделать, Грейс. Но если ты все же позировала, а
тем паче дала ему разрешение, тогда мы бессильны...
— Я не давала ему никаких разрешений! Я ничего не подписывала!
— Может быть, он подделал бумаги. Я сделаю все, что смогу. Но колокол
уже прозвонил, Грейс. Все видели фотографию. Ты уже ничего не исправишь... А
если ты и впрямь позировала для него восемнадцать лет назад, то должна была
бы знать, что рано или поздно все выйдет наружу. Призраки прошлого
неумолимы. — И вдруг адвокат обеспокоенным тоном спросил: — А есть
другие фотографии? Ты помнишь, сколько кадров он отснял?
— Понятия не имею... — почти простонала она.
— Если журнал приобрел у него эти фотографии официально и если он
предъявил им разрешение, тогда все вполне законно и тут ни к чему не
придерешься.
— Ну почему в безопасности все, кроме меня? Почему я всегда виновата во
всем?
...Ее снова изнасиловали, снова избили! Она снова превратилась в жертву. Это
было ровно то же самое, что и каждодневные отцовские измывательства. Вот
только отец никогда больше не сделает этого с ней, зато теперь настал черед
всех остальных. Она пошла по рукам! Это же несправедливо... И все это лишь
потому, что Чарльз стал видным политиком? Значит, это дает им право
методично уничтожать и ее, и всю их семью? Они прожили вместе шестнадцать
восхитительных лет, и вдруг наступили страшные времена. И Грейс вновь
спустилась в преисподнюю, вновь обречена была на муки... Перед этой ложью
она была беззащитна. Правда ничего не значила. Все, что она сделали в жизни,
все, что создала кропотливым трудом, — все в одночасье рухнуло...
А вечером она увидела копию официального разрешения — и не смогла отрицать,
что под документом стояла ее подпись. Правда, буквы были кривоваты, и ясно
было, что подпись сделана дрожащей рукой, но даже Грейс признала, что это
именно ее подпись... Она не могла в. это поверить. Значит, он все же
заставил ее сделать это, когда она была почти без сознания...
День рождения Мэтта был испорчен. Родители всех его друзей либо видели
фотографию, либо уже слышали о ней. Все одаривали Грейс странными взглядами,
или ей так казалось... Чарльз был тут же, встречая гостей, но со вчерашнего
вечера они и слова друг другу не сказали. Ночь он провел в гостиной, на
диване. Ему необходимо было время, чтобы подумать, чтобы осознать, что
произошло...
А наутро они собрали детей и обсудили историю с фотографиями. Мэттью,
правда, еще не вполне понимал, что к чему, в отличие от Абигайль и Эндрю...
Эндрю был потрясен, Абигайль снова принялась истерически рыдать. Как могла
мама подвергнуть их такому испытанию? Как она могла?
— Да как ты смеешь читать нам лекции о морали и нравственности? Как
можешь говорить мне, что спать с мальчиками нехорошо, раз сама вытворяла
такое? Надеюсь, тебя силой заставили, ну, как тогда, твой отец... Кто на сей
раз применил силу, мама?
На сей раз Грейс потеряла контроль над собой и наотмашь ударила дочь по
лицу. Потом она пыталась извиняться... Но она уже просто выдохлась. Она
устала от бесконечной лжи, и потом, слишком долго и дорого им всем
приходилось расплачиваться за ее прошлое...
— Я никогда не делала этого, Абигайль. По крайней мере сознательно.
Меня опоил наркотиками и обманул один фотограф из Чикаго — я тогда была
очень молода и глупа. Но я совершенно не помню, чтобы позировала ему вот
так...
— Да-да, еще бы! Разумеется, мамочка!
Насмешка в голосе дочери разорвала ей сердце. Грейс умолкла. А полчаса
спустя Абигайль ушла, чтобы провести вечер с подругой. Потом Эндрю ушел к
своей новой девушке...
Мэттью же ни о чем, кроме праздника, и думать не мог. Грейс приготовила
мальчику вкусный обед. Потом позвонила Эбби и заявила, что останется
ночевать у подруги. Грейс даже не стала возражать... Эндрю явился в десять и
тихонечко прокрался к себе.
Чарльз заперся в библиотеке и погрузился с головой в работу. Грейс уже
знала, что делать. Когда Чарльз некоторое время спустя зашел в спальню за
какими-то бумагами, он увидел, что жена собирает чемодан.
— Это еще что значит? — непринужденно спросил он.
— Просто считаю, что на твою долю довольно... — не оборачиваясь,
отвечала Грейс. Она приготовила два больших чемодана, что всерьез
обеспокоило Чарльза. Да, это правда, он был с ней холоден в последние дни...
Но ему было от чего расстроиться! Любой бы на его месте был шокирован. Но и
на этот раз он искренне хотел, чтобы прошлое умерло, ушло безвозвратно и не
терзало их больше, он просто не успел ей об этом сказать, но уже
собирался... Кое с чем трудно бывает смириться. Ему просто необходимо было
время, чтобы подумать и успокоиться. Он считал, что она все понимает, но
ошибался..
— Куда ты собралась? — тихо спросил он.
— Не знаю. Наверное, поеду в Нью-Йорк.
— Будешь искать работу? — Он улыбнулся, желая обратить все в
шутку. Но Грейс не приняла игры.
— Да! Стану порнозвездой. Мне сделали изумительную рекламу.
— Ну-ну, Грейс... — Он подошел к ней поближе. — Не шути...
— Не шути? Так ты считаешь это шуткой? Полагаешь, что вся эта история
не более чем чья-то злая шутка? А угробить политическую карьеру мужа и
дожить до того, что дети почти возненавидели меня — тоже шутка?
— Они не понимают... Никто из нас не понимает. Очень трудно понять,
отчего весь мир стремится причинить нам боль...
— Просто мир таков, каков он есть! Меня терзали всю жизнь. Пора бы мне
привыкнуть! Подумаешь, большое дело! А ты не беспокойся, когда меня не
будет, ты преспокойно победишь на выборах.
— Но ты для меня куда важнее... — нежно сказал он.
— Чушь собачья! — грубо бросила Грейс. В этот момент она
ненавидела себя за все, что причинила ему, даже за то, что полюбила его...
за то, что наивно полагала, будто прошлое останется прошлым... Ничто не
забылось. Прошлое гналось за ней, оно было неизменным ее спутником, словно
пустая консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту, оно отчаянно
гремело... гремело на весь свет обо всем гадком, мерзком...
Тогда Чарльз снова спустился вниз, решив, что ей надо побыть одной, и ночь они снова провели врозь.
Утром она приготовила завтрак для мужа, Эндрю и Мэтта, а за столом Чарльз
попытался снова начать уговаривать ее никуда не уезжать. Он не упоминал о
прошлой ночи, о ее чемоданах, и Грейс сделала вид, что ничего не поняла. В
присутствии мальчиков ей не хотелось об этом говорить. В тот день Чарльзу
предстояло множество важных дел, и до полудня у него просто не было
свободной минуты, чтобы позвонить домой. А когда он наконец позвонил, трубку
никто не взял...
Грейс уже давно не было дома. Она написала письма всем еще накануне вечером,
сидя в постели, обливаясь слезами, она рвала бумажки и начинала снова и
снова... Она писала, как любит их всех, как терзается оттого, что причинила
им столько страданий... Она просила детей позаботиться о папе, быть с ним
ласковыми, поддержать его. Труднее всего было написать письмо для Мэтта...
Он был все еще слишком мал. Возможно, он так и не поймет, почему мама
уехала. Не поймет, что она делает это ради их же блага. Она была той самой
раненой жертвой, кровь которой привлекала кровожадных акул, и теперь ей надо
было как можно скорее убраться подальше от близких, родных и любимых, чтобы
отвести от них беду... Она собиралась пробыть пару дней в Нью-Йорке — просто
чтобы немного опомниться. Письма она оставила в кабинете Чарльза с короткой
запиской, в которой просила передать их детям.
А из Нью-Йорка она поедет в Лос-Анджелес... До рождения ребенка еще далеко —
она успеет найти работу. А малыша она отдаст потом Чарльзу... впрочем, может
быть, он позволит ей оставить его себе... Уезжала она заплаканная и
дрожащая. Домработница видела, что хозяйка куда-то собирается, и слышала ее
душераздирающие рыдания, доносившиеся из гаража, но побоялась влезть не в
свое дело. Она прекрасно понимала причину расстройства, по крайней мере ей
так казалось. Добрая женщина и сама расплакалась, увидев обложку журнала...
Но Грейс не воспользовалась своей машиной. Она заранее вызвала такси и
теперь поджидала его у ворот. Домработница из окна видела, что от дома
отъехало такси, но не заметила, кто в него садился. Она полагала, что Грейс
все еще в гараже и собирается поехать по делам, а уж потом заехать в школу
за Мэттом. На самом же деле Грейс попросила подругу взять мальчика, а
Чарльза ожидало отчаянное письмо, и еще три, не менее горькие, адресованные
детям...
Таксист гнал как сумасшедший, и при этом ухитрялся еще болтать, не закрывая
рта. Он оказался родом из Ирана, и все время повторял, что в Америке
счастлив до чертиков и что у его жены вот-вот родится малыш... Но Грейс его
не слушала. Она случайно увидела на переднем сиденье небрежно брошенный
номер
Клубнички
— тот самый, — и ей стало нехорошо. А таксист все
время оборачивался к ней, и вот машина с грохотом врезалась в капот
автомобиля, двигавшегося впереди... Тотчас же в капот его собственного такси
врезалась машина, ехавшая сзади. Образовавшаяся пробка рассасывалась не
менее получаса. Появился патруль, но сразу же выяснилось, что шуму было
больше, чем дела, — никто не пострадал, и все ограничилось проверкой
документов и прав, а также обменом адресами страховых компаний. Но Грейс эти
полчаса показались бесконечными. Впрочем, она всегда могла улететь ближайшим
рейсом, если опоздает на самолет.
— Вы в порядке? — Водитель искренне переживал. К тому же он
боялся, чтобы пассажирка не пожаловалась его начальству, но Грейс пообещала,
что не сделает этого.
— Эй! — вдруг сказал парень, тыча пальцем в номер
Клубнички
. — Да вы на нее до ужаса похожи! Ну просто одно
лицо! — К горлу Грейс подкатил комок. Водитель просто хотел сделать ей
комплимент — ах, если бы он только знал... — Правда, красивая девчонка?
Потрясающая женщина! — Он восхищенно рассматривал фотографию. —
Теперь замужем за конгрессменом... Вот повезло парню!
Так вот, значит, как смотрят на это простые люди!
Повезло парню!
Жаль
только, что Чарльз иного мнения, но кто бы смог его в этом упрекнуть?
Он высадил Грейс в аэропорту. У нее сильно болела шея — во время
столкновения она все же ударилась затылком, — и все тело словно
онемело. Но этим все и ограничивалось. Она искренне не желала парню
неприятностей, ведь ему вот-вот предстояло стать отцом. И на свой рейс она
все же успела. И лишь в Нью-Йорке она заметила следы крови на нижнем
белье... Но и в этом не было ничего страшного. Если она побыстрее доберется
до отеля и приляжет, все пройдет. У нее такое бывало и прежде, когда она
была беременна Эндрю, а потом Мэттом. Доктор просто укладывал ее в постель,
и наутро кровотечение прекращалось.
Она дала водителю адрес отеля
Карлайль
на углу Семьдесят шестой улицы и
Мэдисон-авеню. Номер она зарезервировала еще из самолета. Когда-то она жила
неподалеку, и это было ей приятно. А в отеле она несколько раз бывала с
Чарльзом — какие сладкие воспоминания... Вплоть до того самого рокового июня
жизнь их была сущей идиллией.
В отеле ее уже ожидали, и она зарегистрировалась под именем Грейс Адамс. Ее
поселили в очаровательный номер с обоями в мелкую розочку. Мальчик-носильщик
нес за ней тяжелые чемоданы. Она поблагодарила его, и он вышел — вышел, даже
не сказав, как потрясающе похожа она на порнозвезду с обложки...
Без сил опускаясь на постель, Грейс думала, что Чарльз, наверное, уже дома.
Наверное, он уже обнаружил письма. Но звонить домой она не будет. Если бы
она услышала голос Чарльза или Мэтта, ее решимость была бы сломлена...
Грейс в изнеможении лежала, думая о них, — она была выжата и
опустошена, все еще побаливала шея, и еще странноватые боли вн
...Закладка в соц.сетях
