Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...шно покраснела от собственных слов. Его усмешка сделалась еще
шире.
— Приносим в жертву девственницу, — ответил он. —
А когда изучаем Гинзберга, о наших обрядах просто неприлично говорить. А вы
думаете, что Дилан Томас не заслуживает по крайней мере небольшой песни и
танца? Каким же образом вы отблагодарите его?
Я почувствовала себя приниженной, как будто получила выговор. Мне вдруг
показалось, что просто получать красоту на самом деле было недостаточно.
Этот необузданный, вызывающий человек действительно что-то открыл, у него
было чему поучиться. И провалиться мне, если я задержусь, чтобы дождаться
этого.
— Благодарю за Томаса и за шоу, — произнесла я, вставая и
отряхивая юбку. — Как-нибудь приходите к нам в офис и потанцуйте для
мисс Деборы. Она будет очарована.
— Спасибо. Но я устраиваю представления только для тех, кто в состоянии
оценить их. Мисс Дебора немедленно позвонит в Совет попечителей, прежде чем
уляжется пыль от моих ног. И скажет, что я враг порядка и приличий.
— А разве нет? — спросила я, раздвигая ветки кедров, готовая уйти.
— Разумеется. Но я работаю подпольно. Если об этом услышат — мои дни
сочтены. И что тогда будут делать бедные, обездоленные, несчастные студенты,
кто будет питать их?
— В самом деле, кто? — подтвердила я и шагнула сквозь заросли
кедров на тропинку.
Когда я поднималась по ступенькам Уитни-холла, я услышала, как Том Дэбни
подбирает на гитаре
О, Диана". Раздался смех студентов. Я хлопнула дверью.
После этого случая казалось, что он был повсюду. Я видела его в закусочной в
полдень в компании с дородным лысым мужчиной с обостренным чувством
собственного достоинства, который оказался Мартином Лонгстритом, деканом
отделения искусств и наук и смешным, невообразимым партнером по
бродяжничеству, о котором рассказывала Тиш.
Я встречала Тома в библиотеке, в одной из кабинок, склоненным над стопкой
книг. Я видела его шагающим по пыльным асфальтовым дорожкам, ведущим от
одного здания колледжа к другому, в окружении болтающих студентов, и на
автомобильной стоянке, залитой солнцем, когда он садился в истрепанный
грузовичок. Я заставала его сжимающим в объятиях хихикающую молодую
преподавательницу романских языков в комнате отдыха и целующим в шею даму
среднего возраста — учительницу физического воспитания, простое лицо которой
стало алым, как обожженный кирпич. Как-то утром в субботу я столкнулась с
ним в магазине скобяных изделий на Пальметто-стрит. Я встречала его в кафе
рядом с прачечной-автоматом в небольшом торговом центре недалеко от
колледжа, худого светловолосого мужчину одного с Томом возраста, в очках с
роговой оправой, скрепленных тесьмой, и старого негра, так согнувшегося и
так отмеченного старостью, что его кожа казалась присыпанной тонким слоем
пепла. Они втроем пили кофе и так громко смеялись, что все присутствующие в
кафе поворачивались, чтобы посмотреть на них, и сами начинали улыбаться.
Я видела, как он и старый чернокожий проезжали по Пальметто-стрит в
грузовичке. И однажды я заметила его машину на стоянке у конюшни Ранэвей
.
С того дня у Уитни-холла мы больше не разговаривали — нам не приходилось
быть на достаточно близком расстоянии. Не знаю, было ли это случайностью. Я
не пыталась сознательно избегать Тома, но где-то внутри понимала, что ищу в
толпе его темную голову.
Когда мы видели друг друга, он насмешливо приветствовал меня, а однажды
поднял указательный палец, будто выстрелил в мою сторону из пистолета. Я не
проявляла особой радости при встрече с ним, лишь изредка помахивала рукой.
В середине октября, в полдень в пятницу, медсестра из школы, где училась
Хилари, позвонила мне на работу и сообщила, что у моей дочки была сильнейшая
рвота в комнате отдыха и что сейчас она закрылась в кабине туалета и не
хочет выходить. Медсестра сказала, что у Хил истерика.
Пробормотав что-то в качестве оправдания мисс Деборе, которая плотно сжала
рот от недовольства, я бросилась к тойоте
. Сердце, казалось, подобралось к
самому горлу. Я старалась не думать о дочке, чтобы не разбить машину, но
кисти рук тряслись, виски гудели, а под страхом, как я ни старалась отогнать
его, бурлил гнев.
Крис, сукин ты сын, ты разрушил свою дочь, и тебе даже не приходится быть
рядом с ней, чтобы попытаться восстановить душевное равновесие Хил", —
думала я, но понимала — и эта мысль бросила меня в дрожь, — что гнев
мой направлен не на оставленного мужа, а на дочь. На ее истерики, осуждающее
молчание, длящееся часами, хрупкие, достигнутые с великим трудом попытки
общения и потом быстрые отступления назад, к болезненности и ранимости. На
зависимость, сравнимую только с беспомощностью грудного младенца, суетливый
инфантилизм и упрямое нежелание быть здоровой.
Но чувство гнева постепенно вытесняли стыд и отвращение к себе. Ведь Хилари
не избалованный взрослый, она всего лишь легко ранимый десятилетний ребенок.
И, если в моей душе поселился гнев, пусть он будет направлен на меня самою
за то, что я посмела сердиться на дочь. За то, что не смогла защитить ее.
И тем не менее гнев продолжал кипеть в груди, когда я думала о моем ребенке,
сопящем и сжавшемся в кабинке туалета, и о тех взрослых, которые пытались
выманить ее оттуда.
В комнате отдыха не было никого, кроме учительницы Хилари и школьной
медсестры. Учительница, молодая женщина с твердым выражением лица, стояла на
страже у двери. Небольшая кучка любопытствующих детей с безвольными лицами
мялась в освещенном холле. Я мельком подумала, что эта школа пахла так же,
как Пэмбертонский колледж или как все школы, в которых я когда-либо бывала:
мелом, какой-то промышленной дезинфекцией и призрачным мускусным запахом
молодых тел.
Вначале я не могла себя заставить открыть дверь кабинки. Хилари уже не
плакала, но я узнала сопение поглощенного своими мыслями очень маленького
ребенка, каковым она становилась после приступов страха, сопровождавшихся
бездумной суетливостью. Я не могла справиться с этим ни убеждением, ни
задабриванием.
Учительница и медсестра не знали, чем было вызвано такое состояние. Никто из
детей, казалось, тоже не знал или не хотел говорить об истинной причине.
Медсестра полагала, что это не физическое недомогание: кто-то из детей
сказал, что видел Хил в центре небольшой кучки ребят, которые смеялись и
издевались над ней, а она плакала. Но свидетель смылся, и никого другого
невозможно было уговорить сказать что-нибудь кроме:
Ничегонезнаю
.
Хилари находилась в кабинке почти час, и, казалось, сами минуты отразились
на лицах взрослых, находящихся здесь. Я глубоко вздохнула, зная, как будет
звучать мой голос, и произнесла так твердо, как только могла:
— Хилари, если ты не откроешь дверь и не выйдешь сейчас же, урони
верховой езды будут окончены. Навсегда. И заметь, я не говорю
может быть".
Ты этого хочешь?
— Нет, — просопела Хилари.
— Тогда выходи.
— Нет.
— Ну что же, я считаю до десяти. Ты можешь выходить или оставаться, это
твое дело. Но, когда я досчитаю до десяти и ты не выйдешь, можешь поцеловать
свою лошадь на прощанье.
Молчание.
— Хорошо, я считаю. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
На счет восемь
я услышала, как дочка отодвинула задвижку, а на счет
девять
вышла, глядя на меня искоса. Мое сердце, заледенев, остановилось.
Это было страшно. Как будто она утонула, пробыла под водой несколько дней.
Лицо было испещрено пятнами и распухло от слез, а покрасневшие глаза были
окружены густой тенью. Спереди футболка а-ля Мадонна была мокрой, галифе и
сапоги, которые она настойчиво добивалась надеть утром, пропитались влагой.
Волосы прилипли к узкой головке. Хил не могла дышать через забитый нос и
делала прерывистые вдохи открытым ртом. Вокруг нее висел застоявшийся запах
детской рвоты.
— Малышка, что с тобой стряслось? Ты больна? — Я пощупала ладонью
ее лоб. Он был липким и холодным. Такими же были и руки, когда она схватила
меня за кисть. Как будто я прикасалась к маленькому трупу.
— Я хочу домой, — шептала Хилари. — Я хочу домой.
— Мы и едем домой. Дай только вымою тебе лицо и руки...
— Не-е-е-ет!!!
Это был визг ужаса. Я никогда не слышала, чтобы из уст дочери вырывался
подобный звук. В нем не было ничего детского. Я уставилась на нее,
ошеломленная.
Хилари с зажмуренными глазами, продолжая визжать, пятилась в кабинку и
махала перед собой руками.
— Не надо воды, — визжала она. — Не надо!
— Хилари...
— Не надо воды!
— Хорошо, воды не будет. — Мой голос дрожал.
Она позволила мне увести себя из здания и устроить в машине. Но не желала
ничего больше говорить и пристально смотрела вперед, ничего не видя. И
только когда я привела дочку наверх в ее спальню, стала стаскивать с нее
мокрую одежду и проговорила так мягко, как только могла:
— Знаешь, если ты не будешь говорить со мной, мне придется отвезти тебя
к доктору, — она нарушила свое молчание.
— Они сказали, что что-то есть в воде, которая течет из бомбового
завода, — прошептала девочка, отворачиваясь от меня. — Они
сказали, что это попадает в кровь человека и высушивает ее, и гноит кости, и
он умирает в страшных мучениях, и визжит, и становится весь черным и синим —
все тело! Они сказали, что вода вместе с этим чем-то начинает гореть и
дымиться, все это происходило там, где живут негр... где живут черные люди,
вверх по реке, в лесу, недалеко от бомбового завода, но теперь это идет под
землей туда, где живут богатые люди и лошади. Туда, где живем мы. Они так
сказали... они сказали, что это сжигает лошадей и превращает детей в
скелеты, съедает их, но не вредит взрослым. Поэтому никто не верит в эти
рассказы и никто не останавливает. Они сказали, что во мне уже поселилось
это: у нас показывали утром фильм на уроке географии, и, когда погасили свет
— так они говорят, — я засветилась, как неоновая вывеска, и они видели
через кожу мои кости и зубы, как у скелета. Они говорят, что на бомбовом
заводе знают об этом, но лгут, как будто ничего не случилось, и еще
заявляют, что люди, которые видели, как загорелся ручей, — помешанные
или пьяные, и поэтому им никто не верит. Ведь правительство говорит, что
ничего страшного нет... А потом они обрызгали всю меня водой.
Хилари опять заплакала. Я крепко прижала ее к себе.
— Хил, крошка, это все неправда, все не так. — Я была возмущена и
шокирована. Нет ничего удивительного, что девочка так испугалась. — То,
что заставляет светиться кости, называется радиацией. Она используется в
рентгене. Помнишь, как дантист делал снимок твоих зубов? Так же было, когда
лошадь Пэт повредила ногу: ей сделали снимок и поместили ногу в лубки,
помнишь? Это не вредит, а помогает нам. Да, на заводе
Биг Сильвер"
производят радиоактивную продукцию, но у них там имеются различные защитные
средства и меры на случай аварии. Все это сделано для того, чтобы радиация
не могла вырваться и принести вред людям. Система работает многие годы и
будет работать и дальше. Ты же не думаешь, что правительство желает
причинить вред своему народу? Они просто дразнили тебя, моя милая, правда,
не знаю, кто они
...
— Они утверждали, что ты так и будешь говорить, — произнесла
Хилари. Ее голос был безжизненным, а глаза — мертвыми. — Они
утверждали, что ни один взрослый не поверит мне, если я вздумаю рассказать.
Они говорили, что некоторые из них — понимаешь, дети, такие же, как они и
я, — видели, как горела и дымилась вода, и все эти ребята сразу же
после этого умерли. Перед смертью их кости светились через кожу так же, как
и мои сегодня утром.
Кровь текла у них изо рта. И они сказали, что на телах тех, умерших, были
такие же синие пятна, как и у меня.
Хилари повернула свою тонкую руку, и я увидела небольшую россыпь старых
синяков, которые становились уже шафрановыми и зелеными.
— Милая, но это просто обыкновенные старые синяки, они у тебя вечно
появляются. Ты могла посадить их, катаясь на Питтипэт. Посмотри, у меня на
голени тоже есть. Я набиваю их все время, когда сажусь в машину.
— Не помню, чтобы они у меня были когда-нибудь раньше, — заявила
Хил все тем же ледяным голосом. — Меня предупреждали, что ты так
скажешь.
— Ради Бога, кто это они
? Я намерена позвонить их родителям и
предупредить, что если их дети еще раз посмеют раскрыть свои рты, пугая
тебя...
— Нет! Нет! — Хилари беспомощно замахала руками. — Нет, мама!
Они сказали, если я расскажу тебе, они попросят старых людей, которые живут
там, вверх по ручью, наслать на меня Даппий. Эти Даппии унесут меня туда,
где горит ручей, и будут держать под водой, пока я не сгорю.
— Кто, Хилари, кто это сказал? — Я неистово прижимала дочку к
себе. — Я не буду звонить, обещаю, но ты должна сказать мне, кто
наговорил тебе массу таких нелепых, глупых вещей?
— Черные дети, которые приезжают на автобусе из района бомбового
завода. Те, что живут в маленьких домиках там, в лесу, и в том маленьком
городишке. Все их боятся, мама, потому что они могут наслать Даппий. В их
домах синие двери, чтобы Даппии не добрались до них. Но они могут насылать
их на других людей, и они знают про воду, потому что видели ее... Мама, они
сказали, что я богатый ребенок, любящий верховую езду, потому что я надела
сапоги и галифе, и что к нам, на ту сторону города, идет та вода. Она течет
под землей.
— Хилари. Посмотри на меня. Эти дети бедны и невежественны, и это
делает их завистливыми и злобными. Они увидели твои сапоги и подумали, что
ты богата, и им захотелось напугать тебя и причинить тебе боль, потому что у
тебя есть вещи, которых нет у них. Или, по крайней мере, они так думают. Ты
должна жалеть их, а не бояться. Никаких Даппий не существует. Вода не может
причинить тебе вреда. Ни здесь, ни где-либо еще в Соединенных Штатах.
Неужели ты думаешь, что я привезла бы тебя в опасное место?
— Нет, мэм, — пробормотала Хилари. Ее глаза скользнули в сторону,
и она беспокойно задвигалась под моей рукой.
— Ну вот и хорошо. Дай-ка я приготовлю горячую ванну, а потом мы
наденем чистую одежду и сходим за пиццей.
В конце концов она позволила усадить себя в ванну, но выкарабкалась из нее
через минуту и не захотела никуда идти. Съев полмиски супа, который я
разогрела для нее, она забралась в постель со своим старым медвежонком, с
которым уже давно не играла.
На другой день, в субботу, Хилари отказалась ездить верхом на Питтипэт и
оставалась на террасе, защищенной сеткой, читая и качаясь на качелях. Когда
я предложила сводить ее в кино и угостить мороженым, она сказала, что не
хочет выходить из дома. Хил вела себя очень тихо, была бледна и засыпала
несколько раз за день.
Вечером я рассказала о случившемся Картеру. Мы сидели на крыльце, пили
аперитив перед гамбо, слушали последних перед зимой древесных лягушек и
ощущали на наших лицах небольшой ветерок, пронизанный сталью осени. Картер
слушал молча, а когда я закончила рассказ, нахмурился.
— Бог мой, — произнес он. — Я не виню Хил в том, что она
закрылась в уборной. Я и сам бы спрятался. Светящиеся кости, гниющая кровь,
Даппии...
— Что такое Даппии? Дочка очень много говорила о них.
— Это особо мерзкий карибский призрак, или что-то в этом роде.
Считается, что он прячется высоко в деревьях, бросается вниз на людей и
ездит на них, загоняя до смерти. По какой причине он это делает, не знаю.
Возможно, просто у него отвратительный характер. Хилари права: небольшая
колония чернокожих все еще живет на Козьем ручье в старом поселении. Но я не
знал, что там есть дети. Большинство молодых перевезли свои семьи в Нью-
Моргантон — около пяти миль от завода. Это чернокожие племена гулла или
потомки африканских гулла, которые прибыли с островов Карибского моря как
рабы на морские острова и болотистые места побережья Флориды, когда
англичане начали их заселять. Ну и привезли с собой своих призраков.
Некоторые старики все еще придерживаются старых обычаев. Я слышал о Даппиях
и видел синие двери некоторых хижин, когда во время охоты на болотах Биг
Сильвер или в
Королевском дубе" мы проходили в тех краях. Не знаю, что это
за светящаяся вода, но от отходов воды с реакторов иногда поднимается пар.
Когда эта вода стекает с реакторов в сточные шлюзы, она почти кипит. А потом
она попадает в ручейки, которые питают Козий ручей и реку. Я сам видел, как
поднимается пар, это действительно выглядит пугающе. А когда я проезжал
через болото Биг Сильвер по шоссе номер 35 — оно проходит по владению
завода, — вода в кюветах дымилась, как река в аду. Но она просто
горячая. В буквальном смысле. Просто нормальная горячая вода. Я уже говорил
вам, что сточные воды проверяются каждый день, кроме воскресенья, шестью
способами. И проверялись так тридцать пять лет. И не только служащими
завода. Здесь масса независимых проверочных групп, а Управление по охране
окружающей среды и Департамент по энергии регулярно проводят собственный
контроль. Я уж не говорю о всевозможных группах по защите окружающей среды,
начиная с тех, кто находится на грани помешательства, и заканчивая научными
комиссиями, отмеченными призами.
Существует целый городок протестующих, наблюдающих за заводом. Они ходят по
его территории двадцать четыре часа в сутки в соответствии с Законом о
свободе информации и могут получить любые записи с любого завода. Вы читали
эти публикации. Но главное: несмотря на все недостатки и промахи, воздух и
вода, поступающая с этого завода, — чисты. Если вы слушаете новости и
читаете газеты, то наверняка знаете, что на некоторых ядерных заводах
существуют тяжелые проблемы: плавление и просачивание токсичных отходов,
ложь и дезинформация... Ханфорд в штате Вашингтон, Фернальд в Огайо особенно
прогнили. Сейчас проводятся уголовные расследования по вопросу неправильного
обращения с отходами, замалчивания, которое процветает в Роки-Флэтс. Но у
завода Биг Сильвер" таких проблем никогда не было. Да, он стар, и его
методы захоронения отходов такие же допотопные, как и на других заводах,
половина реакторов приостановлены потому, что небезопасны. Но суть в том,
что завод Биг Сильвер" знает: его система слива отходов устарела, и
администрация работает над тем, чтобы модернизировать ее. Стоки расчищены в
самых опасных местах, а некоторые реакторы остановлены. Руководство завода
никогда ничего не скрывало. Из всех предприятий, принадлежащих
правительству, общественность больше всего сует нос, больше всего
прощупывает и проверяет оборудование именно на Биг Сильвер". Страттон-
Фурниеры всегда делали упор именно на гласность. Все, кто угодно, могут
пройти по заводу, если заранее созвонятся с Бюро по общественным связям. Для
получения пропуска нужно подождать три дня. Мы должны устроить для Хилари
экскурсию на Биг Сильвер". Это поможет навсегда устранить проблему.
— Неплохая идея, — отозвалась я, в то же время почему-то ненавидя
это предложение Картера. — Я спрошу Хил об этом утром. Но дело не
только в заводе. Дело во всем... душевном состоянии. Почему-то Хилари не
прижилась здесь. Только когда она скачет на Питтипэт, в ней появляется что-
то от ее былой живости. Но не может же она жить ради лошадей. Я не могу
допустить этого. Она должна стать здоровой во всех отношениях. Она должна
стать тверже и крепче. Девочка не должна вырасти жертвой. Не могу понять:
Пэмбертон первое время казался таким прекрасным, почти сказочным. Я думала,
что в таком месте не может быть ничего, что повредит ей. Но что-то не так. И
я не могу найти причину.
— На свете нет абсолютно безвредного места, Энди, — мягко заметил
Картер. — Но я рискну сказать, что в Пэмбертоне в этом отношении лучше,
чем в других местах, куда бы вы решили отвезти дочку. Она еще слишком мала.
А потеряла очень много. Дайте Хилари время — ведь вы здесь немногим более
шести недель.
Я помолчала. Картер говорил разумно, но он не видел Хилари такой, какой она
была раньше. До того вечера, когда погиб ее щенок. И не мог даже
представить, какая огромная пропасть зияла между тем ребенком и нынешним,
спящим наверху.
— Не мое дело давать вам советы. Но, будь я на вашем месте, Энди, я
забрал бы дочку из этой школы и отдал бы в Пэмбертон Дэй". Я знаю, вы не
хотите сделать из нее элитарного ребенка, но из того, что я видел, могу
заключить, что у Хилари очень мало общего с детьми, верящими в Даппий,
горящую воду и разлагающуюся кровь. По своей природе она выше этого. Девочка
принадлежит к миру книг и музыки, к миру мыслящих людей. Вы заметили, я не
говорю к миру денег". Я имею в виду духовное развитие. У Хил есть
способности в этом направлении, и она опередила многих в своем развитии.
Удерживать ее в стороне от жизни культурного круга — значит препятствовать
ей, Энди. Хил не может поднять тех чернокожих детей до своего уровня, как бы
ни пыталась, а вот они могут стянуть ее до своего. Вы видели это вчера. Если
бы она была постарше или более крепкой...
Картер замолчал и взял меня за руку. Какое-то время мы сидели в тишине,
медленно покачиваясь. Затем он произнес:
— Я бы считал большой честью для себя платить за обучение Хил в
Пэмбертон Дэй". Если в этом проблема...
— Да нет, не в этом, — медленно произнесла я. — Ее отец
оплатит закрытую школу. Он очень хочет этого. Дело в том... почему-то я не
хочу, чтобы ее полностью поглотил пэмбертонский образ жизни.
— Но она часть этой жизни, — мягко возразил мой собеседник,
повторяя недавние слова Тиш. — Хотите вы этого или нет, но она уже
стала частью Пэмбертона. Разве вы не желаете, чтобы она чувствовала себя
таковой? Зачем пытаться жить одной ногой в Старом Пэмбертоне, а другой — в
восточной части города? Все дети, с которыми Хил будет расти, уже учатся в
Пэмбертон Дэй". Ведь не будет же она ходить на свидания, вечеринки, балы с
детьми с верховьев Козьего ручья?! Возможно, она и будет общаться с
чернокожими, но не с этими. Разве вы не понимаете? Единственное, что делает
бесплатная школа, это сбивает девочку с толку. Хил теряет почву под ногами.
Нет ничего удивительного в том, что она так серьезно воспринимает
поддразнивания и страшные истории. У нее нет иммунитета против обыденной
жизни.
Я не ответила. Картер медленно продолжал:
— Надеюсь, что именно мы — Хил и я — ваша проблема.
— Картер, я подумаю об этом. Обещаю. А тем временем выясню, захочет ли
Хилари поехать на экскурсию на завод. Только при условии, что вы отправитесь
с нами.
— Только скажите когда. Я позвоню Фрэнку Милликэну в понедельник утром.
Лучше всего начать с руководства.
Но Хилари была тверда как камень, отказываясь ехать на завод. И мы
договорились отправиться в воскресенье только до ворот Биг Сильвер".
— Как только ты увидишь, насколько все обычно вокруг, насколько обычны
соседние поселения и городки, у тебя сложится более верное представление о
заводе. И уж ничто не будет пугать тебя, — убеждала я дочку, — вот
увидишь. Это просто территория, где люди работают так же, как и в других
местах. И живут поблизости от своей работы. Возможно, он не больше завода
Форда в Атланте. И туда не намного труднее попасть.
— Ну ладно, — произнесла Хил тихим, напряженным голосом. — Но
я не собираюсь заходить внутрь и хочу, чтобы ты обещала мне, что даже не
приостановишься у ворот завода.
— Обещаю, — вздохнула я. — И вовсе не собираюсь применять
силу.
Мы выехали на следующее утро около одиннадцати, когда колокола церкви
Святого Мартина пели среди теплых неподвижных лесов, а треск и грохот с
площадок для поло приглушался влажностью воздуха. Небо было серым и низким,
на западе к этому цвету добавлялся синеватый оттенок.
— Совсем летний день, — заметил Картер. — Наверно, нам
предстоит прослушать несколько лягушачьих концертов до наступления
прохладной погоды. Надеюсь, что скоро похолодает. К осени я готов уже давно.
Перед поездкой он играл в поло и был все еще одет в галифе и сапоги. Его
голубая рубашка была...
Закладка в соц.сетях
