Королевский дуб

страница №3

...иссис Колхаун, возможно, не была бы
чрезвычайно и открыто грубой, но ей бы это весьма не понравилось.
Мама прибыла на этот ланч, закутанная, как невеста, в отделанном оборочками
органди и в такой шляпе, что я думала, она взяла ее напрокат в какой-нибудь
фирме маскарадных костюмов. Она грассировала, щебетала, жеманно улыбалась,
трепетала и говорила о нашем коттедже и нашем бунгало, об ухоженном
саде" до тех пор, пока Сэлли наконец не позволила одной из своих болезненно-
удивленных улыбок перейти в еле слышное хихиканье.
Скоро к хозяйке дома присоединились гости, и даже моя мать в увлечении собой
могла отличить усмешки от безобидных улыбок. Она закончила ланч в гробовом
молчании, которое звенело в ушах, как визг торговки рыбой, и отбыла с
оскорбленным видом разгневанной императрицы, заявив, что ноги ее больше не
будет в доме этой скверной женщины.
— Просто скажи ей, что я в трауре, — объявила мама, — даже
она сможет понять это. Я буду присутствовать только на свадьбе, но не на
приеме в каком-то Пьемонтском, черт его возьми, автоклубе.
Я осуждала себя за стыд за ее поведение и сверх всякой меры была благодарна,
что она нашла укрытие в обиде. Моя мать сохраняла свои обиды в течение всей
жизни, как пианино или балдахин над кроватью.
Но мама никогда не упрекала Криса за его мать; по ее мнению, он не мог
сделать ничего плохого. Для нее он оставался единственным, лучшим, великим
достижением моей жизни.
Значительно позже, когда начались побои и она в конце концов узнала о них,
первое, что она спросила, было: Что же ты натворила, что довела его до
такого бешенства?"
И долго после этого, даже когда ломались кости и нужно было накладывать швы
и сумасшедший, позорный страх, с которым я жила, страх того, что все станет
известно, перешел в страх за свою жизнь, я все же оставалась с Крисом. Я
оставалась с ним по всем причинам, которые заставляют женщин продолжать жить
с подобным чудовищем, хотя сама я думала, что меня, пусть частично,
удерживает любовь к матери. Даже тогда я все еще была настолько ее дочерью,
что умерла бы, лишь бы доставить ей удовольствие.
Хороший, не признающий никаких глупостей психиатр, которого я нашла в ту
последнюю весну, на мое заявление о том, что я остаюсь с Кристофером, потому
что, если я его брошу, это убьет мою мать, сказал: еще неизвестно, от чего я
умру — от побоев или от дерьма, которого полно в моей голове.
— В основном вы терпите все это, чтобы доказать матери, что именно вы
были правы: он такой плохой, как вы и утверждали; это его вина, а не ваша, и
тому подобное... Синяк под глазом? Посмотри, мама, ведь это и вправду
серьезно. Сломанная рука? Ты была не права, ма. Он подонок. Я умерла? Эй,
ма, я выиграла... Это не любовь. Это чистейшая ненависть. Вам нужно бежать
от матушки так же, как и от мужа, ни один из них не стоит того, чтобы ради
них умереть.
— Но я действительно люблю ее, — оправдывалась я. — По
крайней мере, одну ее половину. Все-таки в ней есть что-то, что я люблю.
— Тогда оставьте ту половину, которую вы ненавидите, и пишите каждую
неделю письма той, которую любите, — посоветовал врач. — Или вы
хотите, чтобы ваш муж убил Хилари?
— Он не причинит ей вреда, он любит ее. Я думаю, что Хилари —
единственное, что он еще любит.
— Энди, — сказал психиатр, — он любит вас. Все его поступки —
это проявление любви. В этом, по его мнению, и заключается любовь. Разве вы
не можете понять, что, если Хилари умудрится вызвать его раздражение в
неподходящий момент или стать ему поперек дороги, он ударит и ее?
Но я не могла этого понять. Ведь она была тем, чего мы оба так долго желали.
Моя красивая, яркая, очаровательная Хилари. Мы пытались зачать ее в течение
долгих восьми лет, пока Крис работал в интернатуре, хирургом в больнице и
потом, в первые годы его частной практики. А я украшала квартиры,
кондоминиумы, а потом и особняк на Блэкленд-роуд в Бакхеде, научилась
плавать, играть в теннис, устраивать званые обеды и работать во
вспомогательных отделениях больниц и благотворительных комитетах.
Мы желали зачать ее ночь за ночью, до боли сжимая зубы, во все больших
кроватях, во все больших домах, в то время как Крис становился худым,
жилистым и отдаленным, а я — хрупкой и извиняющейся, хотя внешне по-прежнему
типичной жительницей Бакхеда.
Я обращалась к каждому новому специалисту, которого отыскивал Крис, и
позволяла производить над своим телом любые эксперименты, которые наука и
Крис могли только представить себе. И часто, лежа в знакомой позе любви и
неудачи, уставившись на белые огни над головой и чувствуя внутри себя руки,
которые к этому времени я уже не могла отличить от рук мужа, я думала, что
мое бесплодие — это своего рода наказание за ту византийскую
невоздержанность, которую я позволяла себе и Крису. В те дни я чувствовала,
что, должно быть, где-то глубоко внутри меня есть место разложения и
распада, враждебное новой жизни.
Для всех окружающих я оставалась все той же: занималась садом, ходила на
ланчи, работала в комитетах, играла в теннис, отделывала все новые квартиры,
принимала гостей, улыбаясь всем и никому в особенности. Но внутри я все же
разлагалась, и мне безумно не хватало Тиш.

Они с Чарли вернулись в Пэмбертон, на его родину, после завершения службы в
Корпусе мира" в Боливии. Чарли продолжил практику отца, акушера-гинеколога,
а Тиш нарожала детей. Я долгое время почти не получала от нее вестей, за
исключением обязательных рождественских писем и редких телефонных
разговоров, когда она приглашала меня в Пэмбертон.
Круг знакомых Криса был невелик — лишь его сослуживцы, горсточка
представительных, динамичных молодых врачей, с которыми он организовал
хирургическую группу. Это были одаренные и честолюбивые люди, готовые,
казалось, размахивать своими скальпелями даже на теннисных кортах и
благотворительных балах.
Мой муж больше не вспоминал о Чарли Колтере, за исключением тех случаев,
когда я заговаривала о поездке к Тиш. При этом он заявлял:
— Ну и отправляйся туда одна. Не понимаю, почему ты не едешь? Это я не
могу выкроить время, а у тебя его сколько угодно. Господи, это, наверно,
единственное, что у тебя есть.
Пустующая задняя комната в доме на Блэкленд-роуд, которая должна была быть
детской, наверно, ранила Криса, как копье. Прошло почти шесть лет, прежде
чем он согласился пройти обследование. И, когда первый анализ показал низкую
подвижность спермы, он осунулся и стал еще больше оскорблять меня.
Летом после этого анализа он впервые меня ударил, а к тому времени, когда я
все же зачала Хилари, он сделал это трижды, причем однажды так сильно, что
под глазом у меня появился синяк, а на щеке — ссадина.
Каждый раз он плакал, просил прощения и говорил, что очень напрягается на
работе. Я знала, что так оно и было.
Вся группа хирургов была занята на месяцы вперед и проводила ежедневно по
нескольку операций. Нередко Крис работал по шестнадцать-восемнадцать часов в
сутки.
В ответ на мои упреки он говорил, что эти годы решающие, — он должен состояться как специалист.
— Ты же знала, что выходишь замуж за врача. Если тебе скучно, запишись
на какие-нибудь вечерние курсы, поступи в группу, следящую за своим весом.
Мне было известно, что он довольно часто принимал перкодан и какие-то
амфитамины, а иногда кваалуд или другие успокоительные. Обычно, когда эти
средства не действовали и он приходил вечером домой с лихорадочно горящими
щеками, он перед обедом выпивал одну-две порции мартини, затем внезапно
свирепел и старался причинить мне боль.
Я никогда не могла понять, какие мои слова и поступки вызывают у него гнев,
поэтому было очень трудно уклониться от надвигающейся ярости. И я решила не
бывать дома во время коктейля и обеда, передвинув вечерние занятия в
университете Эмори и курсы по связям с общественностью.
— Я думаю, мне удастся найти что-нибудь, чем я могла бы заниматься
только часть дня, — сказала я, вернувшись домой однажды вечером. По его
покрасневшему лицу я поняла, что у мужа был слишком длинный час коктейля".
Холодная духовка и ненакрытый стол говорили о том, что он не обедал.
— Этим ты хочешь сказать, что не веришь больше, что я могу стать отцом
ребенка? — проговорил он спокойно и четко.
— Конечно, нет, — возразила я, слишком поздно поняв, к чему может
привести подобный разговор, — я просто говорю, что к тому времени,
когда ты сможешь — когда мы сможем — завести ребенка, было бы интересно
найти какую-нибудь настоящую работу. Мне не нравится, что я не могу
использовать свой ум и образование.
Я оказалась на полу раньше, чем сообразила, что произошло, со звоном в
голове и красными кругами перед глазами. Я не чувствовала никакой боли,
только онемела скула и во рту был вкус незнакомой соли. Я поняла, что это
кровь, ведь к тому времени вкус слез мне был уже известен.
— Ты нигде не будешь работать. Нигде, кроме этого дома, — прошипел
он. Я не узнавала его лицо и глаза, бешеные, сверкающие, сузившиеся. —
Я не позволю, чтобы ты объявила всему миру, что я не в состоянии содержать
тебя и загрузить делами.
Он исчез прежде, чем я поднялась, и не возвращался до позднего вечера, но
когда пришел, в руках его был огромный букет пунцовых роз. Было видно, как
истерзано его сердце и как он раскаивается. А через полчаса мы уже
занимались любовью, и на этот раз все было медленно, нежно и приятно, так,
как это, по давним словам Тиш, и должно было быть.
Как и все женщины до меня, которые цеплялись за соломинку, чтобы сохранить
единственный знакомый им мир, я приняла с бьющимся сердцем его признание в
том, что у него возникла небольшая проблема по поводу алкоголя и что он
откажется от вечерних коктейлей.
Свое обещание он исполнил, заставив себя возвращаться домой в подходящий час
и больше времени проводить со мной.
В то лето я забеременела, а следующей весной родилась Хилари. После этого в
течение девяти лет дочь была, не считая медицины, единственной страстью
Криса.
Высокая и стройная, как он, с такой же точеной узкой головой, быстрыми
красивыми руками и ногами, с его невообразимыми глазами: темными ресницами и
радужной оболочкой такого светло-голубого цвета, что временами походит на
арктический лед. Но оттенок ножи дочка взяла у меня — теплый цвет
средиземноморских олив, и мои волосы достались ей в наследство — копна
крупных черных локонов. Общее же впечатление от подобного смешения было
настолько поразительным, что люди останавливались, чтобы поглазеть на нее,
даже когда она была еще младенцем.

Мы, радуясь, возблагодарили Господа за то, что не обнаружили в новорожденной
ничего похожего ни на одну из наших матерей. Она была изящна и забавна, с
мягким характером и какой-то вольной joie de vivre, в которой я однажды
увидела что-то, напомнившее моего отца в лучшие годы его жизни. По
темпераменту она очень сильно отличалась от Криса, но с самого начала он так
любил ее, что сам стал походить на дочь. По крайней мере, в такой степени, в
какой это вообще возможно.
Когда Хилари стала ходить в детский сад, Крис вновь начал задерживаться на
работе и был поглощен ею до изнурения. А к тому времени, как дочка поступила
в Вестминстерскую начальную школу, он вернулся к стимуляторам и
антидепрессантам, а вскоре после этого последовала и выпивка.
Но на сей раз он держался лучше. Он мог меня обругать, но не пускал в ход
кулаки и никогда не оскорблял меня при дочери. Я думаю, мы могли бы тянуть
так бесконечно, если бы Крис не провел подряд три или четыре неудачные
операции и одна пациентка, которая должна была бы выжить, тем не менее
умерла.
По этому поводу не проводилось официального расследования, ибо Крис Колхаун
имел хорошие связи, но последовали неформальные санкции. Я узнала, что муж
на некоторое время отстранен от операций, но я не подозревала, что его
заставляли начать изучать терапевтическую программу для врачей, потерявших
квалификацию, и он отказался от этого. Я не знала всего до тех пор, пока
жена одного из коллег Криса не пригласила меня на ланч, чтобы выразить
сочувствие и узнать, чем она может помочь. Не уверена, было ли ей понятно,
что я находилась в неведении, но она оказалась милой женщиной и
притворилась, что ничего не поняла.
Я расспросила мужа обо всем в тот же вечер — ведь невозможно не замечать
явного, — хотя у меня от страха пересохло во рту и сердце стучало, как
молоток. В этот вечер у меня впервые была сломана кость, ключица. Мы
объяснили все тем, что я была неаккуратна, ремонтируя свой новый маленький
БМВ. В следующий раз Крис сломал мне кисть, и в переломе оказался виноват
Стинкер, щенок Хилари, о которого я якобы споткнулась. Открытая дверца
кухонного шкафа послужила объяснением поврежденного глаза и щеки.
Наблюдательные больничные служащие или близкая подруга легко бы заметили,
что происходит на самом деле. Но мало что может случиться с телом человека,
чего хирург не исправил бы при помощи своих инструментов. К тому же к этому
времени я перестала встречаться со своими знакомыми — они никогда не были
близкими друзьями, — и, хотя мать все знала, она считала во всем
виноватой меня. А я все еще никак не могла поверить, что это происходит со
мной: ведь я жила в престижном Бакхеде и даже была председателем Общества
поддержки одаренных людей.
Я часто думала, что Крис скоро перестанет избивать меня, как будто побои
были некоей фазой, переходным периодом, как заикание или мужской
климактерий. Однажды утром я поймала себя на том, что громко говорила сама с
собой на кухне, словно кто-то сидел напротив меня. Это было после того, как
муж избил меня настолько сильно, что я вынуждена была спать сидя в кресле.
Не думаю, что подобное случилось бы, если бы я не вела себя с ним с самого
начала, как шлюха.
Что-то подсказывало мне, что я падаю в третий раз. Я уверена, что это что-то
была оберегающая дочку частица моего существа, хотя и была убеждена, что
никакой опасности с его стороны для Хилари не было. Тем не менее, когда я
увидела по телевизору документальный фильм о проектируемых в деловой части
города убежищах для женщин, с которыми плохо обращаются мужья, я записала
фамилию молодого местного психиатра, который жертвовал свое время, чтобы
помочь этим несчастным, и разыскала его в телефонной книжке.
Я записалась на прием к этому врачу и с радостью обнаружила, что могу по
крайней мере обсуждать с ним то, что происходит между мной и Крисом. Но почему-
то не могла начать действовать. Доктор утверждал, что никакого улучшения не
будет до тех пор, пока я не уйду от мужа, а я в течение полугода тратила
свое и его время, пытаясь отыскать способы остаться и изменить самое себя и
Криса. Но этого времени я не должна была терять. По мере разговоров с
доктором я начала прислушиваться к его советам, и, кто знает, может быть, он
подвел бы меня к пониманию необходимости ухода от мужа. Доктор почти достиг
своего в тот день, когда мы обсуждали поведение моей матери и возможность
вреда для Хилари со стороны Кристофера. Но я все еще не могла решиться.
— Хилари даже не знает, что между родителями что-то происходит, —
сказала я, — внешне ничего не изменилось. Она обожает своего отца.
— Поверьте мне, она все знает, — уверял меня психиатр, — она
просто не разрешает себе видеть это.
А потом однажды апрельским вечером, к концу пятилетнего кошмара в доме в
Бакхеде, Крис ворвался на своем мерседесе на подъездную дорогу нашего дома
и резко затормозил, потому что Стинкер лежал посреди дороги, барахтаясь в
гальке, как он всегда делал, чтобы почесать себе спину.
Крис просигналил, постучал по крылу автомобиля и во весь голос закричал на
собаку. А когда Стинкер не сдвинулся с места, он просто-напросто переехал
его. Машина рванулась вперед, Кристофер задавил собаку дочери спокойно и
беззаботно, будто совершил мелкое дорожное нарушение.

Он понимал, что он сделал, знал, что я все видела, и — ужасно, чудовищно —
знал, что дочка тоже все видит. Мы сидели на крыльце, пили кока-колу — она и
я — и наблюдали за гнездом иволги на небольшой иве у ручья; мы видели, как
он посмотрел на собаку, затем на нас и — переехал Стинкера. Раздался глухой
удар, который я буду слышать, пока смерть не запечатает мне уши, и после
этого — высокий, страдальческий, бесконечный визг Хилари. И потом — тишина.
Ни хрипа раздавленного щенка, ни звука открывающейся дверцы машины — ничего.
Хилари перестала визжать и сидела как замороженная, ее пальцы, держащие
бинокль, стали белыми, как снег, она уставилась на отца, сидящего в
автомобиле. Я не могла отвести от нее глаз. Я видела, как краска сходит с
детского личика, словно кто-то перерезал аорту. Мне казалось, что дочь
перестала дышать.
Мы не произнесли ни звука, когда Крис вышел из машины, обошел ее и
приблизился к крыльцу.
— Ну что ж, Хилари. Посмотри, что ты вынудила меня сделать. Может,
теперь ты научишься не пускать своих зверей на проезжую дорогу, —
произнес он.
Он сказал это спокойно, даже с сожалением, но глаза его превратились в
черные точки, и два знакомых красных пятна загорелись на скулах. Я
почувствовала неприятный запах из высушенного амфитаминами и алкоголем рта.
Хилари взбежала по лестнице в свою комнату прежде, чем я смогла
пошевелиться. Было слышно, как захлопнулась ее дверь. Я как будто окаменела.
— Ну, собираетесь ли вы пригласить меня в дом, мадам? — Крис
приподнял воображаемую шляпу и улыбнулся.
Я слышала свои слова, но не понимала, кто их произносит.
— Убери собаку и похорони ее где-нибудь, сделай все сейчас же. А затем
отправляйся в больницу или какой-нибудь офис, потому что, если ты придешь
сюда опять, тебя будет ожидать полиция. Можешь возвратиться через два дня —
к этому времени нас здесь уже не будет. Если ты попытаешься связаться с
нами, то я засажу тебя в тюрьму до конца жизни. И, если ты думаешь, что я не
смогу или не захочу этого сделать, — попробуй. Мне бы очень хотелось,
чтобы ты попробовал.
Он поднял было кулак, но тут же опустил его. Я даже не шевельнулась. Я
знала, что ему помешала мысль о Хилари — дочери, которую он так любил и
которой теперь нанес неизлечимую рану.
Крис вошел в гараж, вернулся оттуда с лопатой и пластиковым мешком для
мусора и направился к изуродованному телу, которого я, к счастью, не видела.
Если бы он приблизился ко мне, я убила бы его.
Но он не подошел. Он остановился, посмотрел на меня и сказал:
— Передай Хилари, что я прошу прощения. Я куплю ей другую собаку.
— Нет, — произнесла я, чувствуя, что мне тяжело дышать, — ты
не можешь сожалеть о Стинкере, и ты не купишь ей другого щенка. Понятно?
Я ушла в дом, чтобы не видеть, как Крис убирает останки дорогого для Хилари
пса, и закрыла за собой дверь на ключ. Потом заперла все остальные двери и
окна и села у телефона, готовая набрать номер 911. Так я сидела до тех пор,
пока не услышала, как отъехала машина. После этого я отправилась наверх,
чтобы хоть как-то помочь дочери и подготовить ее оставить этот дом и отца.
Мы провели неделю в меблированных комнатах в Бакхеде, после чего я сняла
квартирку в маленьком, неудачно построенном доме на безлесом участке у реки
Чаттахучи. Когда у Хилари закончился учебный год, я не стала, как делала
обычно, устраивать ее в летний лагерь или нанимать учителей. Мы проводили
дни, плескаясь вдвоем в бассейне нашего дома, а по вечерам смотрели фильмы
по телевизору.
О Крисе ничего не было слышно, он не закрыл наш общий счет в банке и не
аннулировал ни одну из моих кредитных карточек. Поэтому мы жили довольно
комфортабельно, но тем не менее прекрасно понимали, что все это временно; ни
Хилари, ни я не строили планов на будущее. Но где-то на подсознательном
уровне я чувствовала, что все же есть проблемы, которые необходимо будет
решить: школа, работа, постоянное жилье, развод, вопрос о будущем Хилари. А
я никак не могла сосредоточиться. Лето было жарким, сухим и, казалось, ничем
не примечательным и бесконечным. У нас с дочкой было ощущение, что какие бы
перемены ни предстояли в будущем, они будут где-то в другом месте и в другом
времени.
— Да, осенью будет достаточно времени, — заверила я мать,
находившуюся в смятении и считавшую меня виновной во всем случившемся. Так
же я ответила и Сэлли Колхаун во время нашего единственного телефонного
разговора, когда она поинтересовалась, не сошла ли я с ума и каковы мои
планы на будущее, и еще некоторым женщинам из той, другой жизни, с которыми
я сталкивалась в бакалейной лавке.
— Когда станет прохладнее, — обещала я психиатру, пытавшемуся
заставить меня начать действовать и привести к нему Хилари. — С ней все
в порядке, она достаточно спокойна и не хочет разлучаться со мной слишком
часто. Чего же вы хотели после такой встряски? Она вела себя очень хорошо.
Ни разу не заплакала, насколько я знаю.
— И вам не кажется это по меньшей мере необычным? — спросил
врач. — Отец умышленно убивает ее собаку у нее на глазах, и она не
плачет? Она вырвана в одну ночь из единственного дома, который она когда-
либо знала, а ее отец буквально выпадает из ее жизни, а девочка остается
спокойной? Я полагаю, вам известно понятие детская депрессия"? Что еще, как
вы думаете, превращает счастливого, живого, активного ребенка в безмолвную
скалу?

— Раньше я пыталась привести ее к вам. — Мне приходилось прилагать
невероятные усилия, чтобы говорить. — Она сказала, что придет, когда
начнутся занятия в школе и все встанет на свои места. И я ей обещала, что мы
подождем.
— Гм... А когда, вы думаете, все встанет на места? И что вообще, Энди,
вы считаете своим местом"?
И снова я с отчаянием поняла, что никогда не знала, что это такое. Мне
казалось, что я не могу заставить себя и своего ребенка сдвинуться с мертвой
точки.
В середине августа произошли два события. Пришло письмо на бланке самой
крупной и самой старой юридической фирмы города от неизвестного мне
адвоката, в котором говорилось, что Крис подал заявление на развод и поднял
вопрос о том, чтобы Хилари осталась на его попечении.
Дочка нашла это письмо на моем столе, прочла, а потом проглотила целую
упаковку таблеток детского тиленола. После того как я привезла ее из
больницы, бледную, молчаливую и безразличную ко всему, я тут же обратилась к
секретарю нашего друга, поверенного Билла Кимбрафа, и записалась к нему на
следующий день на прием.
Второе событие было более приятное. Перед приемом у Кимбрафа я зашла в кафе
на первом этаже Хили Билдинг", здания, где располагалась контора юриста, и
неожиданно столкнулась с Тиш Колтер.
Она вытянула из меня все в течение пятнадцати минут. Тиш, в мятом платье, с
заботливым, добрым лицом, освободила подвалы моей боли, которые, как я
думала, не могли уже никому открыться последние несколько лет.
Она отложила деловую встречу с брокером, ради которой и проехала двести миль
из Пэмбертона, и отправилась со мной на прием к Биллу Кимбрафу. За следующие
шестьдесят минут она вынудила юриста дать заверение, что это дело никогда не
попадет в суд и что Крису очень повезет, если я не захочу засадить его за
решетку за оскорбление действием и душевную жестокость.
Тиш пригласила меня на ланч, а потом заехала ко мне домой. Увидев Хилари,
моя подруга заверила девочку, что теперь все будет хорошо, потому что тетя
Тиш, да поможет ей Бог, постарается, чтобы так оно и было. И мой страдающий,
потускневший ребенок смог улыбнуться и тихо произнес: Спасибо...
Позже, когда я отвезла Тиш в аэропорт, она взяла с меня слово, что на
следующей неделе я приеду по крайней мере посмотреть Пэмбертон. И мы
действительно отправились туда, прогостили три дня и занимались только тем,
что ели и спали.
После этого мы уехали, я — получив работу в департаменте общественных связей
колледжа Пэмбертона, с головной болью и сердцем, охваченным беспокойством от
чистой, волнующей красоты этого нетипичного маленького южного городка; а
Хилари — с таким светом в ее голубых глазах, какого я не видела с предыдущей
весны: кроме необыкновенной красоты, в Пэмбертоне было множество лошадей. И
я думаю, что именно этот свет в глазах дочки заставил меня решиться.
В полдень в четверг перед Днем Труда мы отправились в Пэмбертон, штат
Джорджия, в подержанном желтом автофургоне тойота-селика, явившемся
последней покупкой моей прошлой жизни и пе...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• ...
• 46
• 47
• 48

Закладка в соц.сетях