Королевский дуб
...рвой — новой. За два дня до этого
я отдала за него
БМВ
и довольно большую сумму наличными, не желая, чтобы
что-то от Атланты, Бакхеда и той привилегированной и ужасной жизни вызывало
рябь на гладкой матовой поверхности, лежащей теперь передо мной.
В одной из упакованных вместе с другими вещами папок находилось
постановление суда, которое получил для меня Билл Кимбраф, запрещающее Крису
общаться с Хилари и со мной до тех пор, пока не будет совершен развод и пока
он не пройдет полугодовой курс психотерапии. Там же лежал чек на двадцать
тысяч долларов от Сэлли Колхаун. К чеку не было приложено никакой записки, и
я знала, что никогда больше не получу известий от родителей Кристофера.
При въезде в Пэмбертон нас встретили неизбежные торговые ряды, рынок
автомобилей и палатки
Бугер Кингз", которые выстраиваются в каждом городе
на Новом Юге. В прошлом здесь находились Торговая палата, клубы Киванис
и
Ротари
и летняя гостиница.
А потом нам открылся сам Пэмбертон, зеленый, дремлющий и немного
таинственный, с его широкими, спокойными улицами, цветущими парками, где
кроны деревьев сплетались, образуя арки, с его дорогами, вдоль которых
расположились громадные, по-старинному вычурные дома невообразимо богатых
зимних жителей", прибывших сюда в конце прошлого века вместе с детьми,
слугами и лошадьми для отдыха и игр.
Именно эта красота, почти совершенная, нетронутая здесь, в центре
исторического района, вновь вызвала во мне чувство беспокойства. Мне
казалось, что я просто не доросла до такого совершенства. И тогда захотелось
обрести покой, который дает полная обыденность. А эта красота требовала
эмоциональной отдачи от созерцающего. Нужно было стать достойным ее.
— Она как будто застыла, — раздраженно произнесла Хилари,
разрумянившаяся, с растрепанными ветром волосами — кондиционер в тойоте
работал с перебоями. Свет в глазах девочки погас. Она не говорила ни слова в
течение почти двух часов.
У меня было тяжелое предчувствие. Этот бесшумный ребенок, это наследство
Криса, в конце концов и был причиной бегства в Египет". И было неприятно
обнаружить те же сомнения, что мучили меня, в дорогом мне маленьком
существе. А раньше она была покорена этим городком...
— Но это не так, — сказала я решительно, — тетя Тиш говорит,
что люди здесь невероятно дружелюбны. Ты заведешь в городе много новых
друзей.
— Я не хочу никаких друзей, — заявила Хилари, ведь лучший ее друг
уже погиб от руки обожаемого отца. Она повернула голову, чтобы прочитать
вывеску, а потом посмотрела на меня. — Объявление, которое мы сейчас
проехали, говорит, что через неделю начинается охотничий сезон. Это значит,
что люди смогут убивать животных?
Я вздохнула. Охотничий сезон был тем, что я не могла отвратить от дочери.
Это была реальная опасность в центре новой и совершенной красоты.
— Я думаю, что люди могут убивать некоторых животных.
— Я ненавижу это место, — произнесла Хилари, и до конца дня она не
сказала больше ни слова.
Глава 2
На рассвете нашего первого дня в Пэмбертоне Хилари, плача и спотыкаясь,
прибежала в мою спальню. И лишь через десять минут, после того как я взяла
ее к себе в постель, обняла, как маленькую, и погладила по шелковистой
головке, она смогла рассказать мне, что ее напугало.
— Я слышала, как приближались кошмары, — повторяла она,
рыдая. — Я слышала их прямо под окном. Они пришли за мной. Их было
много. Я слышала, мама! Ты знаешь, они и фыркали, как лошади, а их шаги
звучали... не так, как должны звучать...
— Миленькая, это был страшный сон, он и называется кошмаром, —
успокаивала я, не находя необычным то, что она проснулась от пугающих снов в
этом новом месте после того, что с ней случилось. Но капризное коверканье
слов и нервная вспышка обеспокоили меня. Было что-то необъяснимо ужасное в
словах: Я слышала, как приближались кошмары".
— Это не был сон, я их слышала минуту назад, — уверяла Хилари.
— Пойдем посмотрим, — предложила я, пользуясь тактикой времен ее
младенчества, всегда помогавшей разогнать ночные страхи. Но дочка отказалась
покинуть постель. Я прошла через небольшой холл в комнату, где она спала,
кляня себя за то, что уступила желанию дочери спать одной в сказочной
комнате".
Комната была похожа на другие в этом маленьком домике для гостей,
расположенном за большим домом Тиш. Причудливое жилище с глубокими дверными
проемами, множеством ромбовидных переплетов в окнах, потолочными балками,
кроватями под балдахинами и нарядными креслами. В комнате, которую выбрала
Хилари, у окна стоял диван, заваленный подушками. Я знала, что это так
очаровало ее, что победило робость, вызванную незнакомым местом. Но мне все
же следовало настоять на том, чтобы в эту первую ночь дочка спала со мной:
слабо затянувшиеся раны Хилари всегда раскрывались ночью.
За окном ее комнаты не было ничего, кроме клумбы буйно цветущей циннии и
части старой чудесной кирпичной стены, которой были огорожены дом и сад Тиш.
Другие дома в городе тоже имели такую ограду. Я подумала о Томасе
Джефферсоне и Университете штата Виргиния в Шарлотс-вилле. Стена была
прочной и слишком высокой, чтобы что-то разглядеть поверх нее, и здесь не
было места для того, чтобы разыграться кошмарам. Я вернулась к Хилари и сна-
зала об этом. Она лишь взглянула на меня и погрузилась в молчание, которым
одарила Пэмбертон со вчерашнего дня.
— Прошлой ночью Хилари видела кошмар особого свойства, —
рассказывала я Тиш, когда мы засиделись за кофе в солярии рядом с ее
большой, залитой солнцем кухней. Снаружи голубые утренние тени лежали на
ровном изумрудном газоне, цветущих клумбах и птичьей ванночке рядом с
садовой скамейкой из тика, примостившейся в извилине стены. Лучи раннего
солнца касались верхушек кизила, пеканов и дубов. Птичье пение вливалось,
как струйки воды, в обтянутые сеткой окна.
Дом и сад были изумительным укрытием, самим совершенством. Казалось, что
кошмары так же невозможны здесь, в солнечной тиши, как и движение в четыре
ряда по узким улочкам города.
Я заглянула в кабинет, расположенный рядом. Там сидела Хилари. Она смотрела
мультики и жевала тост с джемом, очевидно, забыв о своем сне.
Тиш рассмеялась, когда я рассказала ей о случившемся.
— Да это был не кошмар, а живой Маккой. Она действительно слышала
лошадей. Мы находимся в квартале от тренировочного трека и конюшен. А многие
люди, живущие вокруг, ранним утром ездят верхом по улице, проходящей за
стеной вашего домика. Улица не замощена, поэтому и звук копыт показался
странным. Господи! Бедная Хилари! Могу поспорить, она испугалась до смерти.
Это напугает кого угодно, если он не ожидает на рассвете услышать лошадиный
храп у своего окна. Я должна была вас предупредить.
— Меня это успокоило, думаю, успокоит и ее. А что, ваши соседи не имеют
средств, чтобы замостить дороги? — спросила я.
— Напротив, они так богаты, что мостить что-либо им просто незачем. В
Пэмбертоне жить на одной из грунтовых улиц является основным показателем
положения в обществе. Видишь ли, это полезно для лошадиных ног, а что хорошо
для лошадей, хорошо для всего города. Таких улиц не так уж много, и люди
готовы отравить своих соседей, лишь бы заполучить дом на одной из них.
— А если у тебя нет лошади? — поинтересовалась я.
— Тогда ты втайне клянешь грязь и пыль, застревающие автомобили и
грязные ковры, а потом идешь и травишь своего соседа. И приобретаешь лошадь
как можно скорее, — рассмеялась Тиш.
— Кого же вам пришлось отравить? — спросила я, невольно
заинтересовавшись городом, где царили кони. — У вас же нет лошади.
— Чарли принимал роды у внучки женщины, которой принадлежит большой дом
на этом участке. А наш нынешний дом был конюшней. Разве я тебе не
рассказывала? Поэтому дом такой вытянутый. Она, бабушка, была из семьи
Дюпон, а здесь, с тех пор как в прошлом вене была основана
зимняя колония",
всегда был какой-нибудь Дюпон. Роды были трудными, мать и младенец могли
умереть, но Чарли сделал все, чтобы спасти их. Прямо Иисус Христос! Когда
пожилая дама переехала в дом для престарелых в Бона Ратон, она предоставила
нам право первого выбора на покупку собственности. Но так как нам никогда не
был по средствам пятидесятипятикомнатный особняк, мы купили конюшню и
переделали ее. Домин для гостей и бассейн прилагались к покупке. Старушка
практически подарила нам это владение. Если бы не она, мы жили бы на
замощенной улице, как и большинство горожан, за исключением зимних
жителей", и, конечно, мне пришлось бы кого-нибудь отравить. Я часто
благословляю маленькую богатую идиотку и ее младенца. Я действительно люблю
свой дом. Не думаю, что смогла бы вынести жизнь в Пэмбертоне, не владея
частью какой-нибудь большой старой усадьбы. А кроме того, у Чарли есть
лошадь. Пони для игры в поло. Он держит его в одной из конюшен, мы завтра
отвезем вас туда и все покажем. Там и вправду есть на что посмотреть.
Я чуть не задохнулась от смеха и удивления.
— Чарли играет в поло? На лошади? В одной из этих рубашек, в галифе и с
клюшкой в руках?! — пролепетала я.
Тиш улыбнулась, и, как показалось, не так широко, как обычно.
— В данный момент он на поле. Для активно практикующего доктора мой муж
довольно хороший игрок. Энди, ведь он вырос в Пэмбертоне. Чарли — из пятого
поколения семьи, родившейся здесь. Его предки были среди тех, кто основал
город. И Чарли занимается лошадьми с тех пор, как научился ходить.
— Просто я никогда не слышала от него о лошадях, — задумчиво
произнесла я.
Я уверена, что мой смех не обидел ее. В старые времена для нас с Тиш не было
запретных тем для разговоров.
— А он в других местах и не говорит о них, только здесь, — пожала
плечами она. — Почему-то местные жители и приезжающие сюда на зиму не
говорят о лошадях. Пэмбертон — один из наиболее хранимых секретов Юга. Я
думаю, это потому, что очень богатые люди не нуждаются ни в чем, кроме
уединения. А в Пэмбертоне скопилось ужасающее количество денег, несмотря на
грунтовые дороги. Между прочим, зря ты их ругаешь. Ваш новый дом находится
на одной из них. Я арендовала для вас коттедж для гостей в поместье Пайпдрим
в старой усадьбе Бельведеров. Он находится на Вимси-роуд. Это дедушка всех
грунтовых дорог Пэмбертона. Numéro uno. Загвоздка в том, что на Вимси-
роуд лошадей в пять раз больше, чем людей.
— Тиш, я не в состоянии позволить себе подобную жизнь. И я не хочу
окунать Хилари в такую среду... — В висках у меня забилась тревога.
— Успокойся, этот коттедж давно не принадлежит Бельведерам. Теперь им
владеет один тренер с семьей, они скучнейшие в мире люди и бывают здесь лишь
с осени до весны. Коттедж даже не виден из большого дома, он в стороне, в
лесу за беговой дорожкой. У вас будет своя частная дорога. И, если хотите,
вы можете жить там в суровой бедности. Энди, домик чудесен! Красные полы и
отделка, камины, веранда вокруг всего дома, окна в мелких переплетах, как у
меня, и колодец, где можно загадывать желания. И все это стоит дешево —
здесь тебе не Бакхед. Я уверена, с тебя довольно и одного кондоминиума, из
которого ты только что выехала.
— Думаю, что да, — засомневалась я, — все это звучит
великолепно. Я и не хотела возражать тебе, упаси Господи, Хилари понравится.
Только... Ведь Пэмбертон не обычный город?
— Да. И никогда им не был. — Тиш пристально посмотрела на меня
сквозь дым уже второй за сегодняшнее утро сигареты. — Ты ведь не
чувствуешь себя несчастной по этому поводу?
Я молчала некоторое время. Как я могла объяснить ей то, что сама лишь смутно
представляла? Ведь еще до встречи с Крисом, тогда, когда мы были
беззаботными, смелыми на язык, вечно смеющимися девушками в Эмори, за моим
лукавым, ловким подшучиванием над собой скрывалось почти патологическое
стремление к безопасности и благопристойности. Детство, проведенное с отцом,
лишь способствовало появлению этого стремления. А последние годы с Крисом
оставили во мне только отвращение ко всякого рода чувственности.
Я приехала в Пэмбертон, рассудив, что небольшой городок — самое обыкновенное
и безопасное место на свете для меня и моего ребенка, где можно одержать
победу в схватке с жизнью.
До того, как я увидела его, Пэмбертон означал для меня безопасность. Чем
обыденнее он казался, тем лучше. Уравновешенность, порядок, умеренность,
даже скука — это все, к чему я стремилась.
И вдруг обнаружить, что город скрывает в себе нечто другое: он был, как
сказал бы Шекспир,
богатым и странным".
Во время своего затянувшегося молчания я увидела, как внутри меня вновь
оживает тяга к чрезмерному, к физической и духовной безудержности. Но именно
от этого я и бежала сюда! Не от Криса, не от большого города, не от матери.
Нет, не от них вовсе. А от моего собственного стремления к запредельному.
— Тиш, дело не в том, что мне не нравится Пэмбертон, — медленно
произнесла я. — Он мне очень нравится. Он замечателен. Это сказочный
городок. Ному бы он мог не понравиться? Просто он очень... сложен. И для
меня, по крайней мере... очень экзотичен. И, Господи, он так богат! Он мне
не кажется... я не знаю, как сказать... нормальным, что ли. Не думаю, что он
мне подходит. Вернее, я не подхожу ему. Я вообще не знаю, чему я подхожу. Я
всегда думала, что я воспитатель и смотритель: так долго — вначале с отцом,
а потом с Крисом — я старалась быть нормальной и на уровне". Я усердно
пыталась создать устроенную, обыденную жизнь... Любая другая женщина на моем
месте просто бросила бы этих мужиков, не задумываясь. Как моя мама и
сделала. Но не так поступила маленькая Святая Энди. До меня только теперь
доходит, что я была ненормальной. Я зависела от них: мне нужны были их
безобразия, они питали мою собственную тягу к возмутительным выходкам.
Понимаешь? Маленькая Мисс Нормальность" на самом деле была приверженицей
какого-то тайного порока. И поэтому, когда я приехала сюда в поисках
равновесия и порядка, которых мне так недоставало, и столкнулась с
богатством и совершенством этого города, плещущим через край, то...
— Это так напугало тебя, что ты наложила в штаны, — закончила за
меня Тиш и улыбнулась. — О, Энди, ты прожила страшные годы...
— Да, страшные годы рабочей аристократии. Мне, бедной крошке, пришлось
под конец даже продать свою тачку!
Тиш усмехнулась, но сразу вновь посерьезнела:
— Может быть, в конечном счете было бы легче переспать с кем-нибудь без
разбору?
— Тиш, ты никогда не поймешь, как я теперь ненавижу секс. Сейчас это
для меня грязные простыни, ноги выше ушей и после — подбитый глаз.
— Жаль, — отозвалась подруга. — Твоя фигура словно создана
для секса. Ты сведешь наших бродячих спортсменов с ума. Или с того, что у
них называется мозгами.
Наверно, я побледнела, потому что Тиш наклонилась ко мне, пожала руку и
сказала:
— Я просто поддразнивала тебя, малыш. Здесь нечего бояться. Пэмбертон
очень богат, но и очень стар, а его богатство очень укромно. Очень
непритязательно. Здесь невозможно определить, кто богат, а кто — нет. Самый
роскошный наряд, который кто-либо носит, — эскот с фланелевой сорочкой,
резиновые туфли и двадцатилетнее лилли. За исключением недельных
Пэмбертонских классических конных соревнований в апреле, когда нельзя даже
по нужде сходить без белого галстука. Многие из нас уезжают на это время.
Все так регламентировано, что становится почти скучно. В этой части города
не бывает ничего кричащего, раздражающего или, Боже упаси, нового.
