Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...уюся теперь отдаленной на целую вечность,
ночь, когда мы приехали в поместье
Королевский дуб" во время зимнего
солнцестояния — о, та ночь осыпанного звездной пылью волшебства! — мы
проехали мимо величественного темного дома, посеребренного сейчас обильно
льющимся лунным светом, и направились дальше по изрытой колеями меже в поле
черно-зеленых соевых бобов к более темной линии приречных болот. Том не
сказал ни слова, пока не остановил грузовичок на поляне на берегу Козьего
ручья там же, где он ставил его в ту ночь. Мы вышли из машины в том же
безмолвии, как и тогда, я помнила то безмолвие и хруст моих высоких
серебряных каблучков по покрытой ледяной корочкой коричневой траве, помнила
звук моего дыхания и медленный, глухой стук сердца. В ту ночь, когда мы
спускались по берегу к месту, где стоял маленький ялик, Том держал меня за
руку, а на другой руке нес покрывало из норок. Теперь он нес две винтовки и
не подал мне руки. Мы спустились с берега, но не сели в лодочку. Я
вспомнила, что в ту зимнюю ночь дикий, не поддающийся контролю смех клокотал
в моем горле, как шампанское. Теперь мое горло давила еле сдерживаемая
печаль и боль, а под ними вновь рождался страх.
— Как далеко мы ушли, — сказала я самой себе. — Какой долгий,
ужасный, черный путь мы проделали.
Я не замечала, что произношу это вслух, до тех пор, пока Том не ответил
тихо:
— И вправду долгий путь.
Мы стояли в белой от лунного света ночи и смотрели через обмелевший за лето
ручей на остров, где огромный, красивый, темный полог Королевского дуба
четко и чудовищно вырисовывался на звездном небе. Не знаю, что видел Том под
этими кафедральными ветвями. Я же видела прыгающий огонь костра и сияние
слитых воедино обнаженных тел, слышала ликующий смех изобилия радости. Я
отвернулась от дерева. Том последовал за мной.
— Отсюда мы идем вверх по ручью, — произнес он. — Ты никогда
не была так далеко отсюда, я тоже не хожу туда. Но раньше, когда был
молодым, ходил с Клэем. До того, как он сдал землю в аренду
лесозаготовительной компании. Я знаю дорогу. Это нетрудный поход. Здесь
небольшая гряда идет в основном параллельно ручью, дорога крепкая, без
большого подлеска. При лунном свете это будет не труднее, чем гулять на
заднем дворе твоего дома. Около трех миль мы пойдем в сторону, по рукаву
ручья, который отходит влево. Он протекает прямо по главной просеке лагеря
лесозаготовителей, если я правильно помню, а отделяется от ручья в самых его
верховьях. Когда мы выйдем на этот рукав, то начнем красться, а может, даже
поползем. К тому времени я буду знать наверняка. Это недалеко. Я пойду
впереди. Если я сочту нужным, то оставлю тебя там, у ответвления ручья. Если
я попрошу тебя об этом, то возвращайся назад, поезжай на грузовичке в город
и привези Клэя. Но, может, мне и не придется этого делать.
— Том, я не смогу вернуться через весь этот лес одна. — Мой страх
стал острее. — Ты не можешь оставить меня там, в верховьях...
— Ты можешь идти по следу так же хорошо, как любой из нас, лучше, чем
Мартин. Я видел, как ты это делаешь. Все, что тебе нужно будет сделать, это
идти вдоль ручья до Королевского дуба. Энди, не подводи меня теперь. Здесь —
конец этого дела. Здесь мы начнем останавливать его, если его можно
остановить. Мы делаем это ради... Хилари, если ты не можешь сделать это ради
меня. Соверши это для Хилари и для себя.
— Тогда пошли, — решила я и удивилась, что улыбаюсь. — Если
это будет лишь половина той ночи, какую ты устроил Тиму Форду, то я не
хотела бы пропустить ее ни за что на свете.
Его ответная улыбка коротко вспыхнула в темноте:
— Да, ничего себе ночка была.
Мы шли без перерыва более часа. Том двигался быстро и бесшумно, его ноги
уверенно ступали по мягкой сухой почве гряды, но теперь он не был абсолютно
бесшумен, и я не теряла его в громаде болотного леса, как это было однажды,
когда я вышла вместе с ним в лес ночью. Вначале, несмотря на мои кроссовки
на толстой подошве, у меня были затруднения с устойчивостью шага по
губчатой, усеянной хвоей и листьями почве, и я была уверена, что меня можно
слышать на мили вокруг. Но казалось, что Тома это не беспокоит. Он нес
винтовки и ровно шагал, не оборачиваясь, будто был уверен, что я не отстала.
И я не отставала, даже если вначале мне было трудно дышать и пот пропитывал
мои джинсы и рубашку с длинными рукавами, я мрачно брела за Томом, не слыша
ничего, кроме стука сердца и топота ног, морщась от производимого мной шума.
Время от времени Том поднимал свободную руку к лицу, и я решила, что он все
еще беззвучно оплакивает своего друга, но я не слышала от него ни звука.
Постепенно шум из-за моей неуклюжести как будто упорядочился и со временем
уменьшился, тяжело работающее сердце нашло свой ритм, и живая тишина болота
Биг Сильвер заполнила мои уши и проскользнула в мозг, тишина, полная жизни,
которая, казалось, усиливалась вокруг меня, не нарушаемая ночными звуками. Я
услышала тысячи шорохов, всплесков, щелканий, свистов, писков, кваканий,
тиканий, которые сливались в ночную музыку болота. Один раз я услышала вдали
рев большого гейтора, глухой и призрачный над водной гладью невидимый
панический бег белохвостов, спасающихся от чего-то, неземной охотничий клич
парящей совы и серебряное глиссандо козодоя. Под этими звуками слышалось
шуршание цикад — непрерывный ритм, похожий на биение сердца, а под ним — какое-
то высокое, пульсирующее, сонное жужжание, которое, казалось, исходит из
самой земли. Вскоре я почувствовала, что начинаю двигаться в этом ритме,
плыву сквозь густой, темный, бормочущий воздух болота так легко и
естественно, как сквозь теплую воду. И ночь эта стала похожей на те ночи,
когда мы уходили вместе с Томом в леса. Я забыла, как и тогда, существенное
несоответствие поведения сорокалетней разведенной служащей колледжа, имеющей
ребенка, арендованный дом и тойоту
. Я забыла боль и страх. Ночной лес
завладел мной и на какое-то короткое время стал всем.
Но боль, страх и несообразность всплыли обратно достаточно быстро. Мы
наконец подошли к месту, где Козий ручей делает обратную петлю и образует
темный тихий изгиб. Нам нужно было перейти его, чтобы двигаться дальше.
Ручей в этом месте скрывался в густой, неосвещенной луной тени и казался
глубоким. Том остановился, я остановилась за ним. Я ждала, что он перейдет
ручей вброд и продолжит путь по другому берегу, но он этого не сделал.
Вместо этого он начал медленно бродить вверх и вниз по берегу, пока не нашел
место, которое посчитал достаточно узким, осторожно перебросил винтовки на
другой берег и перепрыгнул сам, уверенно и спокойно приземлившись на
взрыхленный, покрытый листвой относ. Потом повернулся и протянул руки мне:
— Прыгай. Будь внимательна и разбегись как следует. Не дай воде
коснуться тебя.
Тогда я вспомнила, зачем мы сюда пришли. Проглотивший было Энди лес выплюнул
меня обратно в реальность. Даже в такой жаре озноб поднял волосы на руках и
шее дыбом. Вода продолжала бежать между нами, темная, не отмеченная
дьявольским огнем, но и в этот момент я скорее умерла бы, чем ступила в нее.
Впервые я боялась воды, как раньше боялась ее моя дочь, как Том Дэбни боялся
ее теперь. Я в ужасе посмотрела на моего спутника, а потом отошла назад,
разбежалась, закрыла глаза и бросилась в пространство. Том поймал мои руки и
втянул меня на берег, и мы продолжили путь вверх по течению. В молчании мы
добрались до крошечной протоки, отходящей налево, в лес. Мне казалось, что
уже больше полуночи.
Том остановился и посмотрел вперед, в темноту. Он сделал мне знак стоять
неподвижно. Сам застыл так же, опустив руки, положив винтовки к ногам,
всматриваясь в ночь и слушая ее. Я знала, что все его существо блуждало
сейчас в ночи, сделавшись частью воды, ветра, деревьев. Когда мы двинемся в
путь, он будет знать, что намерен делать. Вскоре Том пошевелился и
повернулся ко мне.
— Все в порядке. Я не думаю, что вверху кто-то есть. А если и есть, то
мы находимся с подветренной стороны. Мы можем спокойно идти почти до самого
лагеря. Но если я подам тебе знак — падай на землю. Тогда нам придется
ползти на животах.
Он передал мне мою винтовку.
— Не стреляй, пока не скажу. Если я уже не смогу помочь тебе, тогда
стреляй немедленно. Ты знаешь как.
На этот раз я не спорила. Страх, прятавшийся в моем животе, был близок к
тому, чтобы вырваться на свободу.
Мы свернули и пошли вдоль маленькой протоки в сторону, в глубину болота Биг
Сильвер. Этот край был мне знаком — край глубокой толстой влажной лесной
почвы, длинных темных топей и стоячей воды, край кипарисов, мхов, тупело и
тысячи наступающих стеной деревьев твердых пород.
Луна пробивалась сюда только в виде случайных таинственных стрел, а влажная
жара сгущалась. Вокруг было обилие мошкары, звенящей в ушах и забивающей рот
и нос. Когда мы отрывали ноги от лесной почвы, она громко чавкала. Голоса
пушных и пернатых созданий затихли, а скольжение и крики существ, обладающих
жабрами и перепонками, стали громче. Вдоль протоки росли темные и пышные
папоротники и тростники. В воде мы не видели огней, но я держалась от нее
подальше. Я думала о том, что никогда не почувствую на своей плоти теплую
прелесть Козьего ручья.
Мы подошли к месту, где забор из проржавевшей проволоки — пять колючих рядов
— рассекал протоку и убегал в темноту на обоих берегах. Том остановился.
— За этим забором — земля лесозаготовительной компании. Я не знаю, где
Скретч прорезал проволоку, и у меня нет времени искать это место. Нам
придется пробраться под забором. Следуй за мной. Когда проберусь на ту
сторону, я подниму проволоку для тебя.
Том лег на живот, держа винтовку на сгибе обеих ладоней, и, извиваясь,
пополз под проволокой по берегу ручья, двигаясь, как змея или рейнджер. На
полпути он остановился и замер. Из груди его вырвался звук — судорожный
вздох, глубокое фырканье отвращения. Затем он продолжил путь и поднял
проволоку для меня. Только когда я поднялась по ту сторону забора, он
раздвинул тростник на берегу стволом винтовки и указал на то, что он увидел.
Я низко наклонилась, а затем отпрянула назад, мое сердце колотилось от
страха и отвращения. Внизу у самого края черной воды, у корней папоротников
и тростника, где вода касалась их, простиралась чудовищная линия
отвратительных белых растений, спрятанных в темноте извилины ручья. Я не
знала, что это такое, но понимала колотящимся сердцем и выворачивающимся
желудком, что это противоестественно. Растения были мясистыми и бледными,
мокрыми, покрытыми крапинками, шелушащимися, перекрученными, с опухолями,
абсолютно чудовищными. Они могли бы быть грибами, но не были таковыми, могли
бы быть корявыми корнями деревьев, но и это было не так. Подобное никогда не
пробиралось через почву какой-либо другой земли в какое-либо другое время,
это было ясно. Непостижимым образом растения испускали свой собственный
свет, и они воистину были ужасны. Их ряд уходил в темноту и терялся в ней. Я
посмотрела на Тома, не в состоянии произнести ни слова. Он бесстрастно
ответил на мой взгляд. Мы пошли дальше, держась на хорошем расстоянии от
берега ручья.
По мере того как мы двигались, сами папоротники и тростники становились все
более странными: увядающими, побелевшими, уродливыми. Вскоре их не стало,
только сырая, черная земля, стоячая муть и черные корни деревьев. Постепенно
я обнаружила, что умолкли водяные твари. Не слышно было криков сов и других
ночных птиц. Я с трудом дышала из-за сдавливающего грудь страха. Это не был
бессмысленный страх, как в начале вечера, совершенно другое, отдаленное на
вечность чувство, что-то атавистическое, что-то, что поднимало волосы и,
будто в рычании, оскаливало мои зубы. Том, шедший впереди, сделал мне знак
остановиться, я так и сделала. Всматриваясь в густую тьму, я могла видеть
впереди нас, в лесу, ослабление темноты — очень слабый прерывистый холод
белого света. Мы приблизились к просеке, и я знала, что мы добрались до
центра лесозаготовительного лагеря — той неизвестности, обнаружить которую
мы и пришли.
— Оставайся здесь, — прошептал Том и двинулся в направлении света.
Он шел быстро и бесшумно, пригнувшись, почти бегом. Я стояла сгорбившись,
пытаясь заставить успокоиться мое скачущее сердце, пытаясь ни о чем не
думать. Вскоре Том скрылся из виду.
Казалось, через вечность, но вернее всего, минут через пять я услышала, как
он позвал меня. Его голос был не такой, как всегда. Я замешкалась, и Том
позвал вновь:
— Энди, иди сюда!
Я поспешила на его сдавленный голос и выбежала на поляну из-под укрытия
черного леса.
Она была большой, возможно, как четыре футбольных поля. В центре размещалась
куча проржавевших жестяных лачуг, прислонившихся одна к другой. Тяжелые
машины стояли тут же, поросшие до колес бурьяном и выглядевшие как
чудовищные панцири доисторических насекомых. Там были один или два грузовика-
цистерны без колес, явно давно не используемые, и большая дощатая хижина,
открытая с одной стороны, где были свалены в кучу мотки проволоки, старые
покрышки, инструменты и промокшие развалившиеся картонные коробки. Белый
песок, задушенный бурьяном, покрывал просеку, через которую, скрываясь из
виду среди деревьев с обеих сторон поляны, пролегала подъездная
железнодорожная ветка. Только железная дорога выглядела годной для
использования или даже используемой: рельсы не проржавели, а мягко блестели,
будто были отполированы, что говорило о движении по ним. Поляну окружал
неровный ряд дешевых фонарей белого света. Я подумала, что это, должно быть,
ртутные лампы. Полное отсутствие людей и каких бы то ни было следов говорило
о том, что никто не был здесь в течение долгого времени. Если и были следы
шин на песке рабочего склада, то они стерлись в течение месяцев дождей,
ветра и солнца.
Вначале Тома я не увидела, но услышала, как он опять позвал меня, и наконец
заметила маленькую фигурку в самом конце просеки за лачугами и
оборудованием, отчасти скрывавшими его. Я пошла по рельсам в том
направлении. Ветка там и заканчивалась. Я увидела, что рельсы обрываются,
раньше, чем подошла к самому краю, и больше не могла заставить себя
двинуться.
В конце железной дороги, освещенные белым светом еще одного ряда рабочих
ламп, располагались четыре огромных квадратных бетонных бассейна. Вокруг них
простирался черный, древний и безмолвный лес. За ними рельсы возобновлялись
и убегали дальше на восток. К Козьему ручью и реке Биг Сильвер. Ночь была
абсолютно спокойной и тихой, но бассейны спокойны не были. Они были
заполнены ужасной, непрозрачной, зелено-белой жидкостью, дым и пар висели
над ними так густо, что я не могла хорошенько разглядеть поверхность, но я
видела, что жидкость находилась в движении сама по себе — ветра не было. Она
корчилась, пузырилась, чавкала. Слышались свист, шипение и бурление. Когда
пары рассеялись и на мгновение поверхность одного бассейна мелькнула четко,
я смогла увидеть, что глубоко внизу, далеко внизу бассейны были жуткого,
пылающего голубого цвета.
На онемевших, спотыкающихся ногах я подошла к Тому.
— Что это? — прошептала я, зная, что вижу ужас, но не в силах
назвать его. — Бога ради, что это такое?
— Фильтрационные резервуары. — Голос Тома был высоким жутким
рычанием зверя, готового к нападению. — Фильтрационные резервуары,
охладительные бассейны, как там еще, все для ядерных отходов. Я видел еще
двадцать шесть таких там, на заводе, на прошлой неделе; я бывал там в
течение двух недель на разведке. Двадцать шесть точно таких, как эти четыре,
только те они содержат очищенными. Те не... бурлят. И не светятся. Нет
ничего удивительного, что они показывают хорошие результаты анализов. Это...
Это... значит, сюда они сливают все самое опасное. По-настоящему опасное.
Анализы чего, сделанные тайно, показывают плутоний, стронций и Бог знает что
еще. То, что убивает. То, что портит их милые сообщения для прессы. То, что
я взял на анализ из Козьего ручья. Сюда, в верховья, в поместье
Королевский
дуб", они выливают отработанную воду и больше, чем воду, клянусь моей
жизнью. Клянусь, если мы поищем, то найдем поля резервуаров для осадков и
солей, бассейны, куда они сбрасывают реактивное оборудование, инструменты и
одежду, а может быть, даже облученное топливо и стержни реакторов... Форд
сказал, что именно они заставляют воду светиться, эти самые стержни.
Том резко повернулся ко мне лицом, и я увидела, что его глаза были
совершенно безумными и невидящими. Я понимала, что не меня он видит этими
глазами.
— Они не занимаются здесь лесозаготовками. — Голос Тома был
ужасен. — Эта железнодорожная ветка, желобы для живицы, цистерны — они
свозили все это по ночам, может быть, даже днем Бог знает как долго. Смотри,
видишь эту вторую ветку? Она не выходит к основной линии, можешь поспорить
на свой зад. Она идет через ручей и реку прямо к заводу
Биг Сильвер". Они
могут вывозить сюда в цистернах все это дерьмо прямым путем, и никто, черт
возьми, не знает, что они это делают, потому что никто никогда не ходит
сюда. На что угодно спорю, ни одного бревна и ни одной капли живицы не было
вывезено отсюда в течение одному Богу известно какого времени.
Том задыхаясь умолк. Огромное, удушающее, безнадежное горе залило меня,
затопляющая, бессильная ярость. Я вновь увидела маленькую стройную козочку и
бьющуюся смерть в прекрасном, нежном, зарождающемся утре.
— Как они смеют? — проговорила я тихим дрожащим голосом. —
Глупо, глупо, глупо... Как они смеют? Как смеем мы? Посмотри на то, что было
нам дано и что мы им позволили сделать... О, как мы посмели? Бог должен был
бы убить нас всех за нашу самонадеянную глупость...
— Нет никакого Бога, — сказал Том. — Мы убили саму
священность.
Несколько минут мы стояли молча, а потом Том откинул голову назад и
закричал:
— Они отравляли Козий ручей прямо из Королевского дуба", Энди! Прямо
из Королевского дуба"! Господи Боже мой...
Его голос все усиливался и усиливался, и я знала, что мне придется вновь
услышать тот ужасный первобытный вой, который я слышала в утро гибели оленя,
и что я не смогу на сей раз перенести его. Я обняла Тома, прижала к себе и
укачивала его или пыталась это сделать. Его тело в моих руках было
негнущимся, как в смерти.
— Нам нужно пойти к Клэю, — говорила я. — Пошли, Том. Пойдем,
расскажем Клэю. Он сможет помочь. Он знает, что нужно делать.
— Нет. Нам не нужно ничего рассказывать Клэю. Клэй знает. — Голос
Тома не был похож на голос живого человека. — Он знает. Он должен был
знать. Это его земля; он не может не знать...
В течение всей своей последующей жизни я помнила только отдельные куски
этого ужасного, спотыкающегося пути обратно к Королевскому дубу и
безмолвной, медленной, будто ползком, поездки в город, на тихую улицу за
тренировочным треном в Старом Пэмбертоне, где Клэй Дэбни построил
миниатюрный замок для своей хорошенькой, глупенькой Дэйзи. Когда мы
громыхали по длинной подъездной аллее, большой дом был темным, но, подъехав
к роскошному подъезду для экипажей, я увидела мерцающий огонек сигареты в
сумраке веранды и поняла, что Клэй Дэбни ждал нас. Только тогда я
почувствовала, что уже давно тихо и монотонно плачу.
Мы поднялись по мелким изящным ступеням, и Том остановился прямо перед своим
дядей. На таком расстоянии я разглядела белые волосы Клэя, бледный овал его
лица и вдохнула дым его сигареты. Он был одет в полосатый халат поверх
пижамы, ноги были босы.
— Том, — проговорил старик. — Энди.
В его голосе не было удивления, он был бесцветным от переутомления и слабым. Голос старого человека.
— Мы только что были в верховьях, в лагере лесозаготовителей, —
сказал Том ровным, бесчувственным голосом.
Клэй кивнул.
— Да. Я все думал, когда ты доберешься туда. Голос Тома стал
невыразительным и задрожал от боли:
— Клэй. Дядя Клэй, прошу тебя, мне только нужно знать — почему? Разве
было недостаточно? То, что у тебя была земля, все, что осталось от
Королевского дуба" и лесов? Разве было недостаточно, что сам Королевский
дуб был у тебя, дерево, стоящее в центре всего? Разве ты не мог просто
заняться лесоразработками, как ты и убеждал всех нас? Чепуха, тебе не нужны
были деньги, у тебя есть все деньги, какие тебе когда-либо потребуются.
Разве ты не мог продать часть земли, если нуждался в большем? Почему ты
позволил им платить тебе и отравлять землю? Клэй? Клэй, ты знал, что
некоторым из этих отходов требуется четыреста тысяч лет, чтобы вновь стать
пассивными? Четыреста тысяч лет, Клэй... ты знал о лесах. Ты был одним из
нас. Ты осквернил священную землю! Ты знаешь, слова какой книги процитировал
Оппенгеймер, когда увидел, как взорвалась первая атомная бомба? Бхагават
Гиту". Он сказал: Я стал Смертью, разрушителем миров!" Это ты, Клэй.
Смерть. Разрушитель миров.
Белое лицо Клэя Дэбни перекосилось:
— Не было ничего противозаконного в этом деле. Простой, законный
договор. Такой же законный, как что угодно другое, честный деловой
контракт... — Его голос затих.
— Думаю, мой отец убил бы тебя, — тихо проговорил Том.
— Твой отец был сумасшедшим, как черт, — закричал старик. — И
ты тоже сумасшедший. Я всегда думал так. Вначале, может быть, и нет, но
после того как вырос из этого дерьма о лесах... Беда твоего отца и тебя
самого в том, что вы так и не выросли. Всю жизнь играли в проклятого Короля
священной рощи, в то время как я занимался делом и нажил достаточно денег,
чтобы удержать поместье в семье, во всяком случае, то, что я мог от него
спасти... Господи, это просто грязь! Простая болотная вода! Простые чертовы
олени! Они не боги! Они олени, с блохами и клещами, с опухолями и костными
наростами! Я платил чертовы налоги на эту проклятую землю и удержал ее в
этой проклятой семье! А как ты хотел, чтобы я заработал деньги для этого? А,
Том? Продавать ее по частям, клин за клином, под торговые ряды? Построить на
ней гнусный шарикоподшипниковый завод? А так ни одно дерево не было
повалено... Я не знал, что эта дрянь просачивается. Я не знал о грунтовых
водах и водоносных пластах. Страттон-Фурниер построил в верховьях все эти
сооружения; они, наверно, знают... Я не знал, что это ядовито! Никто не
знал! Если говорить откровенно, я до сих пор не уверен, так ли это.
— Клэй, я не убью тебя сейчас по одной причине — это будет убийство в
гневе, — ужасный звериный голос вернулся к Тому. — И, кроме того,
это будет частный акт, убийство для меня лично. Это не будет
священнодействием, если еще осталось что-то подобное. Но я скажу одно: я
предвкушаю возможность убить тебя. Я буду искать эту возможность — убить
тебя так, чтобы это был акт возмездия, ритуальный акт. Завтра же убери с
верховьев всю эту дрянь, зарой бассейны на десять футов в чистую землю, или,
провалиться мне на этом месте, я обращусь в газеты и на телевидение, а потом
вернусь и убью тебя. И это будет именно священный акт возмездия.
Том резко повернулся и пошел к грузовичку; он шел как-то скованно, как
человек, пытающийся держаться прямо, несмотря на смертельную рану. Ни я, ни
Клэй не могли пошевелиться. Я взглянула на старика, стоящего на красивых
ступенях веранды. На лице его были слезы и такое страдание и безнадежность,
что я почувствовала, как начинает разрываться мое сердце.
Том обернулся и взглянул на дядю. Он долго смотрел на искаженное лицо, а потом еле слышно прошептал:
— Это Чип. Ведь так, Клэй? Это сделал не ты, а Чип. Чип устроил дело
с... кем? Френсисом Милликэном? И Чип устроил эти бассейны, и вторую
ветку... Чип. Маленький запасик для старины Чипа для того, чтобы он мог
продолжать устраивать свои драгоценные светские охоты, угощать кока-колой,
выпивкой и Бог знает еще чем каждого международного проходимца, который
купит право приехать в
Королевский дуб"; чтобы он мог привозить шлюх
высшего класса, раздавать сделанные на заказ винтовки гнусным террористам,
забивать тысячами выпущенных птиц, устраивать приманки и охотиться на оленей
не в сезон и ночью с машин... Это был Чип. Я бы должен был сразу догадаться,
как только увидел тебя. Ты знал, конечно, знал. Сколько лет, Клэй? Десять,
пятнадцать? Но ты не говорил ничего. Это был бы конец Чипу ...
Закладка в соц.сетях
