Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
... был уверен, что я пойму, как у него обстоят дела и что
для него имеет значение. Черт возьми, к этому времени он мог бы быть Джеком
Потрошителем, а я бы плевал на это. Он загипнотизировал меня так же, как
мангуст гипнотизирует змею.
Постепенно Том перестал рассказывать о себе и начал говорить о лесах, реке и
ручье, о древней жизни леса, о мифах, об охоте и о том, что дает дикая
природа. Он играл на гитаре для Тима и пел ему некоторые древние атональные
песни, те, которым научил Хилари и меня, вынес свой лун и стрелы, чтобы Тим
посмотрел на них. К трем часам утра и выпитой наполовину бутыли он уже
рассказывал Тиму о ритуалах, их назначении и силе воздействия. H рассвету и
опустошению бутыли Том показал Форду один из ритуалов, и, больше того, Тим
принял в нем участие.
Инженер прямо не рассказал мне об этом, заметил только:
— Я делал у него такие вещи, в которые никто, находясь в здравом уме,
не поверил бы.
Но я все поняла, конечно, я поняла.
Тогда, и только тогда, после ритуала, Том объявил Тиму Форду свое желание:
отправиться вместе с инженером на территорию завода в темноте и украдкой,
под носом охраны и мимо сигнализации, оружия и собак всей службы
безопасности, в самое сердце комплекса, где расположены огромные резервуары,
охладительные бассейны и места захоронения отходов, и там при помощи полевых
приборов сделать анализы всей воды, вытекающей из этого района, а также
грунтовых вод. А затем выбраться оттуда.
— Я почти наклал в штаны, простите, Энди, — рассказывал
Тим. — Я заявил ему, что мы никогда не увидим мира за пределами
федеральной тюрьмы, в которую нас засадят, если поймают. А он только
усмехнулся и спросил:
Ты думаешь, они смогут нас поймать?" И я тут же
понял, что сделаю это. Потому что был уверен: нас не смогут поймать. И,
клянусь Богом, они нас не поймали.
Мужчины легли спать с затуманенными головами, когда солнце всходило, а Том
разбудил Тима, когда оно садилось. Том выложил перед Фордом наряды командос
собственного изобретения: камуфляжные брюки и рубашки, мокасины из мягкой
кожи для выслеживания зверя, ремни, для того чтобы повесить на них охотничий
нож Тома и сумку Тима с аппаратурой.
— Я сказал ему, что не намерен брать на военный завод США, производящий
ядерные бомбы, никакого оружия, а он ответил, что тоже не собирается этого
делать, потому что оружие не потребуется. Нож нужен только от змей. Знаете
ли, от этого я почувствовал себя значительно лучше. А потом, Господи ты
Боже, он закрашивает наши лица и руки черной красной и надевает эту штуку,
сделанную из дубовых листьев, на мою и на свою голову. И я не собираюсь
рассказывать вам, что мы сделали потом. И не расскажу этого никому и
никогда. Короче, мы отправились в путь, когда окончательно стемнело.
Я кивнула, ожидая, что Тим продолжит. Ему не нужно было говорить мне, что
они сделали перед уходом на берегу Козьего ручья при последних лучах летнего
солнца. Я была там. Я видела это — вспышку пламени костра, быстрый
серебряный блеск ножа, торжественное и нежное нанесение полос свежей крови,
размеренные шаги древних танцев и древняя песнь... Но я забыла это или
думала, что забыла. Однако более древняя часть моего существа, более старая,
чем мозг, помнила. И этой частью я видела их, двух мужчин, так же ясно, как
если бы стояла рядом с ними.
По мере того как Тим говорил, видение разворачивалось перед моим внутренним
взором, как кинокартина. Вот они перешли ручей по мелководью недалеко от
дома вниз по течению, там, где танцевали когда-то Том и Хилари. Там, где
пылала вода и погибла козочка. Они поднялись по хребту, густо поросшему
лесом, который находился между Козьим ручьем и рекой Биг Сильвер, затем шли
вдоль реки и, наконец, перешли ее вброд, иногда погружаясь по грудь в воду.
Том шагал впереди, Тим — за ним. Хозяин дома на ручье шел быстрым,
бесшумным, мягким шагом, которым, я часто видела это, преодолевал многие
мили, даже не вспотев. Тим Форд пытался продраться в плотной темноте,
стараясь не отстать и не очень шуметь.
— Я провел в лесах всю жизнь, — говорил он мне. — Я успевал
за Томом, но почти все время не видел его — только белую тряпку, которую он
привесил себе на пояс сзади. Для этого он ее туда и прицепил. И я не мог
двигаться даже приблизительно так же тихо, как Дэбни. Я шел, как слон,
продирающийся через подлесок, а когда мы добрались до реки, я шумел, как
гиппопотам. А этот сукин сын перешел ее, как выдра или хорошая собака для
охоты на болотную дичь, — ни плеска, ни ряби по воде.
Когда мужчины вышли из реки, они уже находились на землях завода. Том
остановил Форда и показал ему странную, традиционную походку для
выслеживания зверя, которой он научил и нас с Хилари: шаг, замирание с
поднятой ногой, в то время как ты осматриваешься и слушаешь, затем
неизмеримо медленно скольжение ноги вниз с носка на пятку так, чтобы ни одна
ветка или сучок не треснули.
— Для этого потребуется вся ночь, — прошептал Тим Тому.
— У меня и есть вся ночь, — ответил тот.
Том рассчитал, что до тех пор, пока они не приблизились к центру завода, где
расположены три действующих реактора, места захоронения твердых отходов с
низкой радиацией и резервуары для отходов с высокой радиацией, основной
опасностью были патрули с собаками. Помимо быстроходного катера, вертолетных
вспомогательных отрядов, которые ночью, впрочем, были неэффективны, и
специальной команды быстрого реагирования, большую часть службы охраны
составляли пешие патрули с собаками и патрули на джипах. Том считал, что
самый лучший способ справиться с ними — передвигаться так, будто
выслеживаешь что-то смертельно опасное, и оставаться на подветренной
стороне. Ветер дул с востока, и это было их великим преимуществом. Луна
зашла. Том мог ориентироваться по звездам, как индеец, в его кармане лежал
флакон с жидкостью, выделяемой скунсом.
Ненавижу этот запах, но и собаки
тоже ненавидят. Если я передам тебе флакон, вотри жидкость в ножу и не
задавай вопросов. Это тебя не убьет. Только ты будешь молить Бога, чтоб уж
лучше убило".
Как только они приблизятся к цели похода — центру владения, — служба
безопасности сменится: вместо людей будут работать датчики, и даже Том не
был настолько отчаянным человеком, чтобы попробовать сразиться с
электроникой. Том выяснил, что весь нужный им район окружен высоким забором,
по которому пропущен ток, а наверху находится острая, как бритва, проволока.
Район, охраняемый людьми с собаками и безжалостно освещенный ярким желтым
светом, за которым наблюдали установленные на башнях сканирующие
телевизионные камеры.
— Возможно, есть еще какие-нибудь средства звездных войн", но это не
важно, потому что мы не будем пытаться проникнуть внутрь, — заявил
Том. — Я просто хочу подобраться достаточно близко, чтобы сделать
анализы ручейков и грунтовой воды с внешней стороны забора. Я особо отметил
одно место на твоей нарте — вот здесь. Маленький безымянный ручеек, который
протекает как раз к западу от забора. Он впадает в Биг Сильвер на две мили
выше того места, где река питает Козий ручей. Все, что вытекает из него,
неминуемо попадает в ручей. Все, что просачивается в землю там, внутри
забора, появляется в грунтовой воде вокруг. И все это не может миновать
Козий ручей, даже если бы очень старалось.
Итак, они отправились в темное сердце завода Биг Сильвер", смуглый
невысокий человек и рыжий великан шли часть пути бесшумно, пригибаясь к
земле, двигаясь как при замедленной съемке, часть пути бежали быстрой
собачьей трусцой, а последние мили проползли на животе. Однажды, в начале
похода, Том замер и знаком показал Тиму Форду сделать то же, и они смотрели,
как олень, три самки и несколько подрастающих оленят миновали проход в
тростнике на расстоянии не более шести футов от мужчин. Ни одно ухо не
шевельнулось в их сторону, ни один звук не нарушил тишину ночи. Олени могли
бы быть призраками в фантастическом лунном пейзаже: черная вода, набухшие
пни кипарисов, поднимающиеся, как башни, корни тупело и завивающиеся
полотнища мха.
В другой раз Том остановился и лежал без движения на узкой оленьей тропе до
тех пор, пока Тим, послушно замерший за ним, не начал думать, что
невероятно, но его спутник уснул или заболел. Он понял все, только когда
увидел, как огромный скрюченный корень впереди них на тропинке развернулся и
скользнул прочь в подлесок. Тим почувствовал, как на лбу выступил холодный
пот, и безошибочно услышал тихий ликующий смех Тома. Впервые с предыдущего
дня Форду пришло в голову, что он доверил свою жизнь и будущее сумасшедшему.
Пот выступил сильнее и сбежал на глаза. Тим знал, что нет молитвы, которая
бы вернула его одного на Козий ручей.
Как раз перед тем как мужчины достигли края огромной просеки, которая
окружала реактор и склады, они впервые столкнулись с пешим патрулем.
Конечно, Том засек его первым и снова замер. Тим, лежавший прижавшись к
земле, с набитым перегнившими листьями ртом и с глазами, залитыми потом,
услышал его на целую длинную секунду позже. Через несколько мгновений
патруль был достаточно близко, чтобы Том и Тим могли слышать шаги людей и
быстрый пружинящий бег собак. Патруль, возможно, чувствовавший себя в
безопасности от самой заурядности ненарушаемой темноты вокруг и
невозможности проникновения в огромный комплекс, разговаривал в полный
голос, звеневший, как пулеметный огонь в фильме, который охранники смотрели
по телевизору; теперь они обменивались резкими высказываниями о Мишель
Пфайффер, отчего Тим, чье лицо было прижато к сырой лесной земле, почти
задохнулся от идиотского, неподдающегося контролю веселья. Собаки не
нарушили своего бега.
Но вот одна замерла, потом еще одна. Люди и собаки остановились. Тим
почувствовал, что у него начинает кружиться голова, тьма перед глазами
взорвалась кружащимися огненными колесами, как при фейерверке. Он попытался
перестать дышать, расслабиться и заставить себя полностью раствориться в
лесах, просто слинять в них", как учил его Том. И невероятно, фантастично:
на самом краю страха Тим почувствовал, что так и произошло, почувствовал,
что его плоть разверзлась, и земля вошла в нее, почувствовал, как вены
раскрылись, чтобы принять саму дикость природы, ощутил, как лес и ночь
влились в него через уши, закрытые глаза и поры тела. И Тим знал, что в этот
момент он невидим. Он знал, что, если поднимет голову и посмотрит на Тома,
лежащего прямо перед ним, он ничего не увидит, кроме земли, корней и
деревьев. И он знал, что для патруля они невидимы и неслышимы.
— Я не могу объяснить это, — говорил Тим мне. — Я просто...
растворился. Он сказал мне, что я смогу это сделать. Я был частью всего
этого. Я был ночью, деревьями и водой...
Я безмолвно посмотрела на Форда, волосы у меня на голове зашевелились, кожа
на ладонях и шее похолодела. Я знала. Со мной подобное случилось только
однажды, но все-таки случилось. Том сказал, что так будет, и так было. Я
слилась с природой. Я знала, что это такое.
— А что произошло потом?
Я поймала себя на том, что говорю шепотом.
— А потом мы услышали, как кто-то помочился в кустах, застегнул молнию,
и патруль пошел дальше. Ну вот. Вот и все. Мы добрались туда, где протекал
маленький ручеек, как раз в тридцати ярдах за пределами светового круга, я
взял образцы, и мы отправились обратно. Казалось, что прошло всего полчаса
или около того, а мы уже снова переходили реку вброд... Но к тому времени,
когда мы вернулись, перейдя ручей, появились первые лучи солнца. Том принес
бутылку виски, а я сделал анализ воды.
Я молча смотрела на Тима.
— Она была чистой, — ответил Тим Форд. — Она ни на йоту не
отличалась от первой серии анализов.
— И... что тогда сделал Том? — с трудом смогла я протолкнуть слова
сквозь тиски, сдавившие мне грудь.
— Открыл бутылку, сделал большой глоток, передал ее мне и сказал:
Похоже, я сам купил утку". — Тим широко усмехнулся, а я безмолвно
боролась со слезами. — Я предложил взять пробу воды из Козьего ручья
там, где он видел огни, но Том сказал, что не важно, каковы результаты
анализов, ведь он знает, что вода была ядом. Но Том не производил
впечатление человека, выведенного из равновесия. Просто... констатация
факта. После этого мы прикончили бутылку, добрались до кровати и легли
спать. Когда я уехал, Том все еще спал. Возможно, он прав насчет воды.
Слишком много больных и умирающих животных, чтобы утверждать, что ничего не
было. Может быть, это канализация, химические стоки, все, что угодно. Но что
бы это ни было, это не завод Биг Сильвер". Тем не менее, Бог ты мой, что за
ночь! Я никогда не смогу никому рассказать, иначе меня самого посадят под
замок. Но, клянусь Богом, я ее не променял бы ни на что иное. Вам нужно было
видеть этого сукина сына. Никогда не встречал я в лесах никого похожего на
Тома. Это было нечто! Жаль, что он чокнутый.
— Вы все еще считаете, что это так?
— Ну да. Возможно, да. Немногим из тех, кто знает его, будет до этого
дело, а многие, наоборот, заинтересуются, но это не те, кто нужен. Если Том
не остановится насчет завода, то спастись от психушки или тюрьмы ему не
удастся. А человек, который способен сделать то, что он сделал в прошлую
ночь, едва ли остановится.
Но Тим ошибался. Том все-таки прекратил войну против завода. Он не просто
остановился; казалось, он просто исчез с лица земли. Никто не видел его в
городе, и Риз Кармоди, позвонивший мне, чтобы узнать, имею ли я какие-нибудь
известия от Тома, сказал, что не мог разыскать его в доме на Козьем ручье в
течение двух недель. В первый раз, когда Риз отправился туда, он нашел
записку. В ней говорилось, что животные, которые еще не умерли, пристроены у
местного ветеринара, которому поручено раздать их, если это возможно, а
маленькие внуки Скретча приходят каждый или почти каждый день, чтобы
присмотреть за Эрлом. Риз полагал, что, вероятно, Том вновь отправился в
глубь речных болот с одним из своих недельных обходов, как он делал иногда
летом, имея при себе только лук, стрелы и спички. Я не должна беспокоиться.
Сириус, собачья звезда, уже взошла, и город притих и замер под грузом самых
жарких дней года. Вскоре только опустошенное лицо Клэя Дэбни и особая
пустота в моем сердце оставались свидетелями всей недавней эпопеи, ужасного
Расцвета жизни Создателя мечты.
Все эти события и дальнейший уход Хилари в себя.
Когда Тим Форд во второй раз покинул наш дом, я долго стояла, ожидая, что
почувствую прилив огромного облегчения и острой радости, который, как я
предполагала, захлестнет меня после того, как выяснится, что вода
действительно безопасна и что Том, как он и обещал, покончил со своими
безумствованиями. Я закрыла глаза и стояла, повернув ладони кверху, ожидая,
что почувствую это так, как обычно ждут первого шквала благодатного дождя
после засухи. Но ничего не произошло. Пустота давила на лицо и ладони и
свистела в ушах.
— Не одно, так другое, — вслух произнесла я, понимая, что все
последнее время бессознательно страстно желала чистого, исцеляющего натиска
лета, жаждала этого. Завершения цикла, как сказал бы психиатр Хилари. Именно
этого он пытался добиться от девочки.
Но в действительности властвовала ужасная, постоянная тяжесть
незаконченности.
Я прошла к комнате Хил и постучала в дверь. Девочка высунула голову.
— Ты можешь перестать пить бутылочную воду и спокойно принимай ванну,
дорогая. — Я заставила себя улыбнуться. — Мистер Форд вместе с
Томом отправились в то самое место, откуда вытекает вся вода с завода. Форд
сделал анализы прямо там, а Том наблюдал за ним. Вода чиста, как слеза. И
Том больше не будет устраивать никаких фокусов. Он обещал.
Выражение ее лица не изменилось, но у меня на глазах сама жизнь покинула
детское личико так, как — ужасно — я представляла себе, уходит кровь с лица
того, кого бальзамируют. Единственное, что я могла делать, это пораженно
смотреть на дочку. Мне казалось, что я теряю сознание. К тому времени, когда
она заговорила, ее лицо стало белым, как снег, как молоко, как бумага.
— Я не верю тебе, — проговорила Хил. — Не верю ему. Все вы
лжете.
Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Я очень долго стояла в холле,
стучала, звала дочь, уговаривала и даже угрожала. Но не слышала ничего,
никакого движения, никакого звука. Через некоторое время я отправилась в
свою спальню и позвонила Фрику Харперу, терапевту Хилари. Он перезвонил мне
после работы.
— Я бы не стал пока беспокоиться, — сказал он после того, как я
описала ему ситуацию. — Это обычная реакция при остром разочаровании.
Некоторым образом это может быть даже и неплохо. Может, теперь мы подойдем к
завершению цикла.
— Разочарование по поводу чего? — спросила я. — Мне казалось,
она успокоится, узнав, что вода чиста и Том не собирается... продолжать все
это.
— Разочарование, потому что ее идол просто рассыпался у нее на глазах.
Как, вы говорили, она его называла? Создатель мечты? Она только что открыла,
что ее идол может упасть, быть ужасно не прав и что он не безупречен. Принц
умер, создатель мечты исчез, а вместо них появился простой приятный человек,
который действовал как набитый дурак. У девочки разбито сердце, и она
сердита на вас — старинный обычай убивать гонцов, принесших дурную
весть, — и, вероятно, она напугана. Принц или создатель мечты может
всегда быть защитой для вас, но обычный человек просто не имеет таких
возможностей, независимо от того, как бы сильно он этого ни хотел. Но
оставьте ее в покое, и давайте посмотрим, что будет завтра.
Поэтому я не беспокоила Хилари и занималась своими делами, между тем сердце
мое было полно страха, а одно ухо всегда оставалось навостренным, чтобы
услышать любой производимый дочерью звук. В этот день я не слышала ничего до
захода солнца, когда Хил наконец открыла дверь и спустилась в кухню за
стаканом молока и банановым сандвичем, которые она унесла к себе в комнату.
Предполагаю, что в эту ночь она все же заснула. В четыре утра заснула и я.
Утром, когда я собирала мусор, чтобы выставить его на улицу, я обнаружила в
корзине для бумаг толстые плотно исписанные тетради, озаглавленные
Истинная
история Тома Дэбни". На дне корзины лежали черные осколки того, что было
раньше пластинкой Лунная река". Я вынула тетради и спрятала, не читая, в
свой письменный стол, ящик закрыла на ключ, а пластинку вместе с другим
мусором выбросила. Я чувствовала слабость и озноб от страха за Хил.
Внешне в ней ничего не изменилось, за исключением того, что раньше Хил
закрывалась у себя и страстно писала в своих секретных тетрадях, поддерживая
сии бдения над бумагой всеми силами своего существа. Я ждала, окажут ли эти
писания, как надеялся Фрик Харпер, терапевтическое воздействие. Тем временем
с девочкой не было никаких затруднений, только... это была не Хилари.
Но теперь, закрываясь у себя, дочка не писала. Теперь я слышала звуки
работающего телевизора, а иногда звуки эти раздавались допоздна, когда я
ложилась спать и даже позже. Иногда это было последним, что звучало в моих
ушах перед тем, как меня охватывал чуткий сон. Теперь Хил стала безразличной
к своим занятиям и молчаливой в школе, ее отметки ухудшались, начались
звонки обеспокоенных учителей. Она перестала есть и похудела. Даже Фрик
начал беспокоиться и решил применить лекарство, рассчитанное на три цикла.
Он заговорил даже о возможном кратком пребывании в психиатрической больнице,
если состояние девочки не улучшится.
— Мы будем лечить ее этим лекарством от трех недель до месяца, а затем
посмотрим результаты, — предложил он. — Иногда продвигаешься с
очень небольшим результатом или полным отсутствием такового, испытывая то
одно, то другое, а потом — бац! — попадаешь на то, что нужно, и
депрессия рассеивается, как туман. Если улучшение не произойдет, мы
поговорим насчет Крествуда. Это первоклассное учреждение. К тому же мы ведем
речь о коротком периоде.
— О Боже! — прошептала я. — Я не могу поместить ее в
психиатрическую больницу.
— Возможно, вам придется. Или вы рискуете потерять дочь.
Странно, но по мере того как дела у Хилари ухудшались, они просто расцвели в
других сферах моей жизни. Тиш и Чарли вновь приблизились к нам, обволакивая
меня и Хилари благословением и заботой своей любви и чисто физической
близости. Другие друзья, о которых я не слышала с первого дня осады
Пэмбертона Томом, звонили, беспокоясь о здоровье моей дочки, и заходили с
гостинцами и другими подарками для нее. Картер принес новый костюм для
верховой езды — ручной работы и очень изящный, молча обнял меня и
разлохматил потерявшие блеск волосы Хил. Даже Пэт Дэбни прислала что-то —
великолепно иллюстрированный альбом всех чемпионов дерби штата Кентукки,
начиная с Аристида, чемпиона 1875 года.
Пришла также небольшая формальная записка от секретаря общества
Пэмбертонских дам", в которой говорилось, что леди недоставало меня и они
будут рады вновь видеть меня в клубе осенью, если мне это подходит. Я знала,
что это была сухая и выверенная плата от Кэролайн Дэбни за то, что я
встретилась с Томом в тот вечер, когда она явилась в мой дом. Я смяла
записку и выбросила ее в корзину для бумаг. Смысл послания был ясен:
Пэмбертон примет меня обратно, как блудную дочь, как только Том сойдет со
сцены. Я испытала такое глубокое и мрачное отвращение, что снова стала
подумывать о том, чтобы забрать Хилари и переехать во Флориду, как и
планировалось в начале лета.
Но теперь, без сомнения, девочка была больна, а я — напугана и самой
болезнью, и необходимостью для нее хорошего, продолжительного лечения. Я не
могла позволить себе поменять место жительства, рискуя тем, что не найду
работу и потеряю хорошего терапевта. А тут еще мисс Дебора Фейн
поскользнулась в ванной, разбила колено и была вынуждена, к великому ее
недовольству, уйти на пенсию, а колледж предложил мне ее место и зарплату. И
я поняла, что на радость и на беду мы остаемся в Пэмбертоне и что моя битва
за исцеление Хилари состоится здесь.
В день окончания летнего семестра в школе Хил пришло письмо из Атланты от
адвоката Криса. Мой бывший муж закончил курс лечения для врачей, снизивших
свою квалификацию, и был восстановлен с ограниченными правами в больнице и
группе хирургов. А недавно он женился на молодой женщине, которая работала
подростковой медсестрой в том учреждении, где Крис проходил лечение. Как
сообщал юрист, ее зовут Дон, и она нежная, заботливая и опытная в обращении
с неблагополучными подростками, и она желала бы познакомиться с дочерью
Криса". Даже речи не шло о том, что они добиваются права на опеку или на
регулярное посещение, если я не дам на это согласие, так говорилось в
письме. Но если я могла бы найти возможным разрешить Хилари приехать в
Атланту навестить ее отца и его жену хотя бы один раз, все были бы очень
благодарны. Крис уже не такой человек, каким был раньше. Если бы я захотела
приехать с дочерью и остановиться в отеле поблизости, чтобы наблюдать за
Хил, Крис оплатил бы мое пребывание.
После работы я отправилась к Тиш, бросила письмо ей на стол и ждала, пока
она его читала. Голова моя была пустой и чистой. Не знаю, что я ощущала.
— Что ты думаешь по этому поводу? — спросила я, когда Тиш подняла
голову и посмотрела на меня; удивительно, но мой голос дрожал.
— Я бы разрешила ей поехать, если ее психиатр сочтет это
возможным, — ответила Тиш, как само собой разумеющееся. — Что ты
от этого потеряешь?
Я позвонила Фрику Харперу.
— Не считаю это такой уж плохой идеей, если Хилари сама хочет поехать.
И, конечно, я должен переговорить с психотерапевтом ее отца. Если она не
захочет ехать, на этом надо поставить точку. Но если девочка теперь не
боится отца, если прошло достаточно времени, то это может быть для нее очень
положительным подкреплением и восстановлением связей. Ведь Крис никогда не
ругал ее и тем более не угрожал ей. Я не верю в то, что надо учить детей
наказывать других своим отсутствием.
Мне показалось, что я получила строгий выговор за невыполненное задание.
— Тогда я спрошу ее, — холодно ответила я, уверенная, что Хил
откажется. Она не же...
Закладка в соц.сетях
