Королевский дуб
... Я хотела увидеть все это ее трезвым взглядом. Я хотела
услышать ее мягкую насмешку и почувствовать покой от ее глубокого смеха. Я
взглянула на подругу и осеклась.
— Что еще такое? — спросила она, прищуриваясь. — В каком
смысле
нечто отличное"?
Я понимала, что Тиш подумала о темных, противоестественных вещах, о которых
говорила Пэт, и на какие-то мгновения, наверно, сочла, что подобные сплетни,
в конце концов, имеют под собой основание. И тогда я осознала, что никогда
не расскажу подруге все до конца.
Поэтому я описала только олениху, страдания Тома и его ярость, передала его
слова о заводе, угрозы в адрес этого монстра и оскорбления, которые мы
бросили друг другу. Я сказала Тиш, как сильно была напугана чем-то
беспредельным, что было скрыто в Томе и что так засверкало дикостью в то
утро.
Когда я закончила рассказ, Тиш помолчала некоторое время, а затем
проговорила:
— Ну, по поводу завода он ошибается. И сам убедится в этом, если
разберется. Но я понимаю, почему это так напугало тебя. Энди, Том всегда был
таким. Рано или поздно он совершает что-то — я не знаю, что именно, —
но это гонит от него прочь всех, с кем он имеет дело. Или удерживает от
сближения с этим человеком. В городе просто обожают его, но никто не хочет
приближаться к нему на опасное расстояние. Потому что никогда не известно,
куда он повернет. Я много думала о Томе... Эта... абсолютность, эта
устремленность в одну сторону, эта непрекращающаяся одержимость, присущая
ему... Человек может направить все это внутрь себя, против себя или сделать
оружием против других, и тогда он становится пьяницей, сумасшедшим или
преступником. Но он может направить это и от себя и использовать как...
таран. Я хочу сказать, для того, чтобы разрушать стены, молчание или
глупость, использовать как ключ, чтобы открывать двери. Тогда он становится
святым. Но никто никогда не уверен, куда повернет Том.
— Святой, — произнесла я, будто изучая и пробуя на слух слово.
— Да, именно это, думаю, я и имела в виду, — подтвердила
Тиш. — Том готов совершить любую крайность, если сочтет ее необходимой.
Любую. Ты сама сказала об этом минуту назад. И ты знаешь, что это правда.
Все мы знаем. Подобное качество присуще не только святым, но и сумасшедшим,
преступникам и глупцам. Может быть, все они — одно и то же. Таким образом,
святой — это человек, который готов сделать из себя дурака, чтобы доказать,
что таковые существуют. И в этом отношении Том святой.
— Господи, Тиш, я не смогла бы жить со святым.
— Да, но мне кажется, что тебе придется или пойти на это, или жить с
сумасшедшим или дураком — он пока еще не преступник, насколько мне известно.
Или, в противном случае, полностью отказаться от него. Готова ли ты пойти на
это?
— Нет, — ответила я, зная, что это правда. Но в тот же момент я
почувствовала с почти ощутимой тоской, что мне недостает Тома. Это потрясло
меня, как приступ болезни. — Но я все еще до смерти перепугана от
сознания того, на что он способен. Ты не слышала его, Тиш. Мне нужна
спокойная карусель, а не шальные американские горки.
— Тогда ты немного опоздала с этим открытием. У тебя была самая лучшая
в городе спокойная карусель в лице Картера, а ты подарила ее Пэт.
— Да. Я знаю.
— Итак... — Тиш встала и быстро обняла меня. — Как насчет
моего предложения? Могу я передать Филиппе, что ты выручишь нас?
— Конечно, это весьма уместно. Битый битого везет: может быть, я смогу
читать лекции и делиться собственным опытом?
— Неплохая идея.
Тиш усмехнулась и ушла.
Я убрала комнату, сложила кассеты в стенку рядом с входной дверью, чтобы
наутро отдать их. Возможно, я больше не поеду на Козий ручей, но я не буду
прятаться в своем коттедже. В тот момент я была так противна самой себе, как
только можно вообразить; я ощущала, как мне казалось, застоявшуюся кислость
своей апатии.
Издав негромкий возглас отвращения, я направилась через холл, чтобы принять
убийственно горячий душ, и затем постелила свежее белье на наши с дочерью
постели. Кровать я не убирала уже несколько дней.
— Мама, — позвала Хилари из своей комнаты. — Эти галифе стали
очень короткими. Можно мне купить новые?
— Непременно. И, может быть, новый жакет, если он не стоит всех
сокровищ мира.
— И сапоги тоже? Мне жмет пальцы.
— Сапоги тоже.
За несколько дней Хилари вновь превратилась в существо, преданное лошадям,
костюмам и конюшням, трекам и барьерам. С темными волосами, зачесанными
назад и аккуратно уложенными, более высокая и стройная, чем раньше, она
выглядела так, будто кровь многих поколений Старого Пэмбертона текла в ее
жилах. Девочка снова погрузилась в тренировки на Питтипэт, словно и не
прерывала их никогда, а через неделю Пэт Дэбни посадила ее на нового жеребца
— красивого элегантного гнедого с дикими глазами, такого же утонченного и
прекрасного, как маленькая наездница. Его звали Дьяболо, и большую часть
первого дня он провел, методично пытаясь сбросить с себя девочку. Во второй
день он следовал за ней так, словно она вскормила его из бутылочки с самого
рождения.
Все подробности я узнавала не от Хилари, а от Тиш, которая забирала мою дочь
после школы и отвозила на занятия в конюшни. Подруга настояла на таком
распорядке, и я была благодарна ей. Я признала мудрость возвращения в жизнь
моей дочери Пэт Дэбни, как необходимого проводника девочки в пэмбертонское
общество и средства самосовершенствования, но не могла принудить себя лично
иметь дела с этой дамой.
— Хил за один сезон превратилась из маменькиной дочки в звезду, —
заметила Тиш. — Пэт проводит очень много времени с ней на кругу. И,
Энди, уверяю тебя, держит свое слово: я не слышала от нее ни одной фразы,
обращенной к Хил, которая не относилась бы к делу. Пэт не раскаивается —
этого никогда не случится. Но она поддерживает отношения
студент —
преподаватель". Интересно, что все-таки сказал ей Картер?
— Я знаю столько же, сколько и ты, — ответила я". — Если
верить... Тому, Картер нажал на Пэт, используя свое положение старого
пэмбертонца. Это уже по твоей части.
— Что бы там ни было, это оказывает действие, — решила Тиш. —
Как относится Хил ко всему происходящему?
— Кто знает? Совершенно неожиданно у меня на руках оказалась
таинственная женщина. Как идут дела, Хил?" — Прекрасно, мама!" —
Ты довольна занятиями?" — Ага, мне нравится". — Как ты думаешь,
будешь ли продолжать их на летних каникулах?" — Наверно, да". —
Ты что-нибудь хотела бы обсудить со мной?" — Нет, мам, у меня все
хорошо". И это не от плохого настроения или ужасной депрессии, какая бывала
у нее раньше. Это совершенно другое. Кажется, она абсолютно довольна, что
снова занимается верховой ездой, считает, что просто прекрасно вновь брать
урони у Пэт, но это выглядит так... будто сама она находится где-то в другом
месте. Нет, все это больше похоже на то, что она выжидает время. Занимается
тем, что ей действительно нравится, пока ожидает совсем другого. Очень...
взрослое отношение к делу. Так поступил бы зрелый человек. Не знаю, как
быть. Меня это почти пугает.
— Ты думаешь, она ждет, что Том и ты вновь сойдетесь?
— Не знаю. Насколько мне известно, она даже не имеет понятия, что у нас
произошел разрыв. Она знает, что Том ушел в леса, но он действительно так и
сделал... Она ни слова не говорила о своей козочке или о его еноте. Но, с
другой стороны, Хил не выглядит опечаленной.
— Мне кажется, она все знает, может быть, даже уверена. Хил неглупа.
Между тем, ею стоит только восхищаться. Может быть, на самом деле она просто
взрослеет. Знаешь ли, подобное случается с детьми. Несколько месяцев назад
она бы хныкала и цеплялась за тебя, как маленькая обезьянка.
Я знала, что это правда, и могла лишь радоваться, глядя на странную,
уравновешенную, ожидающую дочку.
— Чем хочешь заняться в наши дни рождения? Хочешь поехать на
пляж? — спросила я девочку однажды в начале июня, когда начались летние
каникулы.
Я записала Хилари на летний семестр в Пэмбертон Дэй", но занятия начнутся
не раньше середины месяца. А пока на ближайшие дни приходились наши с дочкой
дни рождения. Раньше мы всегда намечали что-нибудь специальное,
предназначенное для нас обеих. В этом году, ее первом году вне Атланты,
когда в жизни девочки не было ни Картера, ни Тома, я думала, что могла бы
свозить ее на побережье залива во Флориде, где Тиш и Чарли имели пляжный
коттедж. Нам не помешали бы солнце, море и болеутоляющее средство нового,
безучастного к нашей жизни места.
— Нет, мам, не думаю, — просто ответила Хилари. — Если ты не
возражаешь, я бы предпочла остаться дома. Может быть, ты бы приготовила на
обед лазанью и клубничный слоеный торт, мы бы взяли интересные видеокассеты.
Я пристально взглянула на нее, пытаясь отыскать признаки меланхолии или
болезни. Но ничего подобного не было. Ее лица уже коснулся свежий загар, а
глаза смотрели ясно и спокойно. Девочка выглядела совершенно здоровой.
Просто, Хилари больше не сверкала. Я вздохнула.
— Не очень-то похоже на день рождения, но, если ты хочешь, мы так и
поступим.
— Очень даже похоже, — возразила Хил. — Может быть, что-
нибудь произойдет.
Я поняла, что девочка имеет в виду возвращение Тома, и мое сердце сжалось от
боли и жалости к ней. Значит, она ждала его. Я просто не могла позволить ей
сидеть в терпеливом ожидании человека, который не собирается возвращаться...
— Дорогая моя, если ты имеешь в виду Тома, то нам следует поговорить об
этом, — заметила я.
— Я не имею в виду Тома, — ответила Хил. — И не хочу говорить
об этом в данный момент.
Я оставила Хилари в покое, наблюдала за моей ожидающей дочерью и погружалась
в работу в колледже так глубоко, как только могла, что, разумеется, не
доставляло мне ни малейшего удовольствия, а вот работа в новом женском
приюте Филиппы Доббс, к моему великому удивлению, мне очень понравилась.
Положение женщин, которые приходили в приют и оставались там, чтобы получить
совет, и трогало, и раздражало меня. Как они могли позволить обращаться с
собой так ужасно и унизительно?! Но затем я вспомнила, что совсем недавно
сама была в подобном положении, и почувствовала стыд и раскаяние за недавнюю
вспышку гнева. Сейчас я уже с трудом вспоминала ту Энди, которая позволяла
Крису Колхауну гадко обращаться с ней. Конечно, я знала, что это было, но
казалось, что все случилось не со мной, а с кем-то другим. До некоторой
степени так оно и было. Так много событий произошло с тех пор... Я начала,
пусть даже неуклюже, строить новую жизнь. У меня было два любовных
увлечения...
Боль заливала меня, когда я достигала этих воспоминаний. Не думаю, что когда-
нибудь смогу вспоминать о Томе без этого болезненного, вызывающего
головокружение погружения в страдание. Иногда оно просто пригибало меня к
земле.
Но вскоре я вновь погрузилась в обыденность пэмбертонской жизни и не могла,
не хотела опять рисковать ею. Острый страх, рожденный в лесах в день
убийства оленихи, несколько притупился под покровом безопасности, но боль не
утихала. Отупение, работа и боль; боль и отупение. Это все, что я помню о
конце той весны и начале лета.
За неделю до наших дней рождения Том вернулся. Весенний семестр в
пэмбертонском колледже окончился, но однажды утром я увидела на стоянке его
грузовичок, покрытый до верхней кромки колес густым слоем засохшей грязи.
Мое сердце медленно и резко стучало, но я подошла к машине и заглянула в
кабину. На правом сиденье лежала высокая стопка учебников и письменных работ
для просмотра, будто Том собирался увезти домой все, что запустил за недели
отсутствия. Я не знала, берет ли он курсы на летний семестр.
Я обошла грузовик и заглянула в кузов. На полу валялась куча мешковины,
покрытая темными пятнами. Я была уверена, что это кровь какого-то животного.
Увиденное вызвало тут же, под белым солнцем на стоянке колледжа, внезапный
приступ тошноты. Дикость. Дикость и отвращение.
Я вернулась в свой офис.
Все утро прошло в ожидании. Каждый раз, когда звонил телефон, я подпрыгивала
как ошпаренная. Но Том не позвонил. Когда я вышла после работы, его
грузовичка уже не было. Домой в тот вечер, равно как и в следующий, он тоже
не позвонил. К концу недели я потонула в боли, я была уверена, что теперь он
не позвонит никогда. Все кончено. И я также знала, что сама не позвоню.
Начались летние занятия. Грузовичок Тома не появлялся. Я не знала, где он
пропадает.
Наступило лето. Хилари ждала. Она не упоминала о
создающем сны" волшебнике,
но поздно вечером часто проигрывала на магнитофоне Лунную реку".
Однажды вечером, когда густой воздух наполнился громом, а вдали на западе
засверкали вызванные жарой молнии, в нашу дверь позвонили. Мне не хотелось
подниматься с дивана, на который я плюхнулась от усталости после нескольких
поздних консультаций в приюте. Хилари спала, да и мне больше всего на свете
хотелось погрузиться в темный сон прямо там, где я сейчас лежала. Все тело
болело от этого желания.
Меня не напугал ночной стук — я находилась в Пэмбертоне, а не в Атланте. Он
вызвал лишь раздражение. Кто бы ни производил сборы для какой угодно
благотворительности на Вимси-роуд, здесь он не найдет щедрости.
Звонки сменились стуком — ритмическим вычурным постукиванием. В конце концов
я с трудом выпрямилась и сердито протопала в холл, протирая кулаками усталые
глаза. Когда я открыла дверь, порыв свежего сладкого ветра, предвещающего
буйную грозу, ворвался в дом, а вместе с ним вошел Том Дэбни.
Я не ощутила ничего, кроме тупого недоверия. Том был одет во что-то похожее
на камзол и полосатую шелковую тунику, под которой цвели огромные рукава с
буфами из какой-то атласной материи бордового цвета. На темной голове
красовалась шляпа с плюмажем и кокардой, на верхней губе — аккуратные
пиратские усы, подчеркивающие глубокие борозды, идущие от крыльев носа к
уголкам рта, а на длинном подбородке с ямочкой — короткая борода в стиле ван
Дейка. Том держал манускрипт, аккуратно свернутый и перевязанный золотым
шнуром, и торжественно взирал на меня.
Я открыла рот от удивления, но быстро сомкнула губы. Мне пришло в голову,
что я вижу сон.
Том усмехнулся, взмахнул шляпой и склонился в глубоком поклоне.
— Позвольте войти?
Звук его легкого, густого голоса разлился теплой струйкой от моих ушей по
всему телу. Сердце бешено колотилось.
— Ты уже вошел, — глупо проговорила я.
— Н-да, одно время мне казалось, что идея неплоха, — заметил Том,
удрученно глядя на свой яркий прекрасный наряд, и вручил мне свиток.
Все еще разглядывая гостя, я развернула послание. Скорее материя, чем
бумага, толстая и мягкая. Слова, бежавшие четкими линиями и строчками, были
каллиграфически выписаны черными чернилами. Мне редко доводилось видеть
подобную работу, разве только в музеях, на освещенных и застекленных
витринах. Я вновь посмотрела на Тома.
— Мне бы хотелось, чтобы ты прочла, — попросил он. —
Несколько часов я потратил на сочинение, а Мартину потребовалось несколько
дней, чтобы все это написать. Он не практиковался с тех пор, как был
студентом во Флоренции. Злился на меня ужасно.
Я поднесла манускрипт к свету и прочла следующее:
Я снова взглянула на Тома. Сдерживаемая улыбка все же растянула мой рот. Его
усмешка под усами Мефистофеля стала шире.
— На другой стороне есть еще, — заявил он.
Я перевернула свиток. Тот же изящный курсив превосходным, но возмутительным
белым стихом елизаветинских времен предлагал мне присутствовать на вечернем
спектакле в стихах, дабы отпраздновать наши с Хилари дни рождения, вечером в
следующий понедельник в доме Тома на Козьем ручье. Празднование продлится с
заката солнца до полуночи, после пьесы состоится пир из дичи в духе королевы
Елизаветы, выступление жонглеров, менестрелей и мимов, танцы и песни. Имелся
список исполнителей приблизительно из десяти человек. Все они были мне
знакомы. Кроме того, отмечались заслуги Тома как автора, продюсера и режиссера-
постановщика, а Мартина Лонгстрита — как художника по костюмам. Гвен
Каррингтон и Тиш значились портнихами. Декорации были выполнены Томом и
Ризом. Дичь для пира поставляется Скретчем Первисом, а вина и мед —
совместными усилиями Скретча и Мартина.
— Я прятался у Риза две недели, творя эту пьесу, — сообщил
Том. — Репетиции я устраивал до тех пор, пока у актеров не вываливались
изо рта языки. Теперь никто из принимающих участие в постановке не
разговаривает со мной. Подобные приглашения направлены пятидесяти жителям
города, и, если ты откажешься, мне придется позвонить каждому из них, а
потом я перережу себе горло. Я ужасная дрянь. Мне легче устроить целое
представление на основе стихотворений елизаветинских времен, чем попросить
прощения. Но если тебе нужно, чтобы я сказал:
Прости меня", я это сделаю.
Я все еще не могла сказать ни слова. Значит, он не собирается объявлять
независимость, а все это время писал пьесу для меня! Что-то сверкающее и
шипящее, как пузырьки шампанского, начало подниматься у меня в груди и
веселить кровь. Я чувствовала, что мне хочется смеяться и плакать
одновременно, и я не знала, что выбрать, поэтому я просто продолжала
смотреть на Тома. Одна часть меня называла это чувство счастьем, хотя очень
хрупким и только намечающимся, но другая, более мудрая часть, отказывалась
давать ему имя.
— Пожалуйста, Энди, приезжай на свой праздник, — просто, как
ребенок, проговорил Том. — Я скучал без тебя.
Пузырьки шампанского лопнули, подобравшись к горлу и глазам, и я принялась
смеяться и плакать. Ничто, что произошло раньше, не имело теперь значения.
Как могло это случиться? Кто мог сопротивляться этому полусумасшедшему
лесному обманщику, разряженному в красивые и смешные шелка, и его быстрому,
как ртуть, уму? Мне было все равно, даже если бы этот человек угрожал
взорвать десять заводов, производящих бомбы. Не думаю, что меня бы
волновало, даже если бы он сделал это. Я не могла отказаться от него. Мое
тело двинулось к Тому против моей воли, я шагнула в объятия друга и лицом
отыскала знакомое гнездышко в теплой ямке его горла.
— И я скучала без тебя, чертова дурака, — рыдала я. — Я буду
счастлива приехать на свой праздник.
Значительно позже, когда я лежала в постели и ждала, пока бешено скачущее
сердце вернется к своему обычному ритму, я вспомнила, что Том не называл
меня Дианой, и почувствовала укол боли от потери, но удовлетворение
поглотило ее, а обычный сон утопил и то и другое. Утром я проснулась,
радуясь новому дню.
По дороге на Козий ручей в день праздника Хилари пылала, как голубое пламя.
Она болтала без умолку, счастье изливалось из нее, как родниковая вода. Она
вертелась на сиденье, пока я не взглянула на нее с раздражением и
изумлением.
Я купила дочери новое платье — голубое, с узкой талией в стиле Лоры Эшли, с
круглым большим вырезом и плиссированной юбкой до лодыжек — и нашла голубую
бархатную ленту, на которую неумело пришила маленькие белые шелковые цветы,
и украсила ею голову девочки. Хилари выглядела очаровательно: чистая и
строгая, будто пришедшая из другого века. Я сочла такой наряд превосходным
для елизаветинского праздника Тома.
— Из-за твоего верчения сомнутся складки на юбке, — строго
заметила я.
— Мне все равно, — весело отозвалась Хил. — Том сделает мне
другое платье из цветов и листьев.
— Такого дня стоит подождать, — усмехнулась я. — Хоть он и
может быть человеком Ренессанса, но все же он не волшебник.
— Ты же знаешь, что он может сделать одежду и все такое из волокон и
листьев, — не унималась девочка. — Том показывал нам, как это
делается. Забыла?
— Нет. Но не думаю, что его мастерство достигло такого совершенства,
что он способен делать плиссированные складки и аппликации. Пойми, Хилари,
он, в конце концов, такой же человек, как и все.
— Тогда почему ты так выглядишь? Почему улыбаешься все время? Ты не
улыбалась с тех пор, как произошла ваша ссора.
— Откуда ты знаешь про ссору? — подскочила я.
— Просто знаю. Я всегда все знаю, когда дело касается Тома. Я знала,
что ты вернешься на ручей, но не знала когда. Я рада, что это случилось в
наши дни рождения. А то я уже начала уставать от необходимости быть милой с
Пэт.
Я покачала головой.
— Тебя не проведешь, а, мисси?
— Нет, конечно, — заявила она как само собой разумеющееся. —
Ах, мама, я так счастлива!
— Рада, что это так, дорогая, — улыбнулась я, но небольшое
дуновение страха затуманило мой мозг. Не будь такой счастливой, моя
маленькая девочка, — думала я. — Такое счастье может накликать
беду..."
Том сидел на ступеньках крыльца, держа на плече Эрла, как это было, когда мы
в первый раз приехали на Козий ручей одни. Он был одет в рейтузы и камзол,
рукава сорочки с буфами были закатаны до локтей. Для середины июня солнце
слишком припекало, пот покрыл росой лоб мужчины, а усы стали влажными. Том
крошил картошку в огромный черный чугунный котел, давая время от времени
кусочки Эрлу. Енот поедал их с покорным видом существа, оказывающего
обременительное одолжение другу. Когда они увидели нас, то улыбка Тома
прорезала бороду белым всплеском, а Эрл начал стрекотать, трещать и скакать
на плече хозяина. Том бросил нож для чистки картофеля и раскрыл объятия.
Хилари бросилась к нему и уткнулась лицом в плечо мужчины. Том крепко прижал
девочку и слегка покачивался вместе с ней. Эрл похлопал Хилари по черным
волосам, а затем перекатился на ее узкое плечико.
— Я скучал без тебя, Принцесса, — произнес Том. — Мы все
скучали. Эрл стал таким нервным, что мне пришлось пригрозить ему доктором, а
Мисси почти зачахла; не желает есть ни кусочка. Может, ты ухитришься
заставить ее пощипать немного травы.
Хилари отступила назад, изучая Тома.
— Ты выглядишь, как картинка в учебнике истории, — сказала
она. — Хотя твоя борода царапается. А что, Мисси больна?
— Тогда прочь бороду сразу после праздника, — решил Том. — Я
не царапаю леди. По крайней мере, умышленно. Не думаю, что Мисси заболела.
Скретч ничего не обнаружил. Но она отказывается есть. Похудела. На самом
деле я считаю, что она объявила голодовку до тех пор, пока ты не приедешь на
ручей. Почему бы тебе не сбегать вниз и не посмотреть на нее? Угости ее этим
клевером. Его принес Скретч.
Он вручил девочке корзинку со свежим ярко-красным клевером, достав ее из-за
спины с террасы, и яркий голубой ветерок, в который превратилась Хил, в
тихом желтом полдне помчался вниз к козьему сараю. Том посмотрел вслед
девочке, затем перевел взгляд на меня.
— За один месяц она так выросла. И еще больше похорошела. Черт возьми,
как я скучал без вас. И больше не хочу пропустить ни мгновения ее роста и
взросления. И не хочу упустить ничего в тебе. Все. Точка.
— Я тоже.
— Тогда давай постараемся.
— Согласна.
Хилари возвратилась из козьего сарая. Шла она медленно. Маленькая козочка
бежала за ней, блея и тычась в руки девочки хорошеньким черным ртом. Меня
поразил вид Мисси. Она действительно казалась намного более худой, чем я ее
помнила, серо-коричневая шнура была взлохмачена и не блестела. Дело не в
том, что за ней не ухаживали, нет, маленькие черные копытца недавно
аккуратно подравнивались, шерсть была вымыта и расчесана, но в поступи
козочки чувствовались вялость и тяжесть, в то время как раньше ей были
присущи воздушность и легкость, под стать походке Хилари.
— Том, ты уверен, что она не больна? — прошептала я. — Она
выглядит по-настоящему плохо.
— Мне кажется, она просто скучала по Хилари, — ответил он. —
Скретч разбирается в козах лучше любого ветеринара. Но он ничего не может
найти. Или, по крайней мере, ничего, что он видел раньше, а он видел все
известные болезни коз. Думаю, он прав. С
...Закладка в соц.сетях
