Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...ыбкой.
— Как ты нашел Скретча? Он работал на вашу семью?
— Скретч ни одного дня своей жизни ни на кого не работал. Возможно,
вообще никогда не работал. Точка. Он всегда жил за счет лесов. Он может уйти
на болота, не взяв с собой ничего, отсутствовать много дней и жить так
хорошо, будто под боком у него супермаркет и мотель. Когда я был маленьким и
только постигал разные вещи, я и тогда слышал, как мой отец и дядя Клэй
говорили о нем всегда как о некоей легенде, но я не был знаком с ним до
десятилетнего возраста, до тех пор, пока отец не построил здесь этот дом.
Однажды утром Скретч просто появился из болот и заявил, что он пришел, чтобы
следить за домом и лесом, пока нас не будет, а взамен хотел бы
присутствовать на наших... учебных занятиях.
— А как он узнал, что тебя в лесу чему-то учат?
— Просто знал и все. Я говорил тебе, мы каким-то образом находим друг
друга... Во всяком случае, — продолжал Том, — так все и произошло.
Он обычно сидел спокойно и слушал, в то время как мой отец или дядя Клэй
говорили, сидел с мягким, своего рода приниженным видом, какой он часто
принимает. Вначале он вместе со мной и Чипом, как губка, впитывал самые
ценные знания. Наверно, мы представляли интересное зрелище: двое высоких
мужчин, два маленьких мальчика и старый чернокожий, сидящие на корточках в
лесу. Он даже тогда казался мне старым. Но были вещи, которые знал только
он, мы не имели о них понятия и никогда так и не познали. Мой отец любил
Скретча по-настоящему, более того — испытывал перед ним благоговейный страх.
А когда отец умер, Скретч просто... остался здесь.
После того как меня не
станет, а Клэй останется... или раньше, если так случится, — сказал мне
отец однажды за год до смерти, — Скретч должен стать вашим
руководителем, вашим наставником. Прислушивайся ко всему, что он говорит, и
не позволяй этому маленькому колючке Чипу распоряжаться им. Скретч — великий
шаман. Может, в один прекрасный день ты тоже станешь шаманом, но никогда ты
не встретишь никого, кто сравнился бы со Скретчем. Я могу научить тебя
только понятию что
, а Скретч знает почему
.
— Ты, должно быть, очень любил своего отца.
— Он был самым лучшим явлением в моей жизни. Он и леса, — просто
сказал Том. — Он был самым хорошим человеком, какого я когда-либо знал.
Когда он умер, мне хотелось умереть вместе с ним. И когда мать продала нашу
половину плантации производителям бомб... В тот день я отказался от матери.
До сих пор время от времени я встречаюсь с ней — невозможно на такой
небольшой территории избегать друг друга. Но я порвал с ней всяческие
отношения в тот день раз и навсегда.
— Мне очень жаль, что ты потерял отца, — проговорила я, сознавая,
как недостаточны мои слова.
— Я не потерял его, — улыбнулся Том. — Он все еще со мной. В
этих лесах он так же жив, как и в тот день, когда я видел его в последний
раз.
— Меня поразили твои слова о том, что Скретч знает различные...
почему
, — заметила я. — Со временем я смогу выучить... мифы и
ритуалы и лесную науку. Но, Том, не думаю, что когда-либо пойму, почему это
так важно. Не думаю, что когда-нибудь это станет для меня реальностью.
Том сидел по-турецки на меховом покрывале и смотрел на меня поверх своего
бокала бренди. Бокал был тонким, старым и изящным. Я подумала, кому он
принадлежал — семейству Дэбни или Пэт.
— Понимаешь, это вопрос родства, — объяснил мой смуглый
друг. — Буквального родства с деревьями, животными, с живой водой
ручьев и рек. С ненарушенными ритмами природы и времен года. Вследствие
подобного родства каждый камень, дерево, гора, река, зверь, мужчина и
женщина находятся между собой на ты
, являются братьями. Это существа,
обладающие чувствами и сознанием, существа, которых следует чтить и
прославлять. Говорят, что все мы ищем смысл жизни. Не думаю, что это
действительно так. То, к чему мы стремимся, это познание состояния быть
живым", жить таким образом, чтобы наши жизненные впечатления, основанные на
чисто физической основе, вызвали отклик и стали реальностью в нашей самой
сокровенной сущности. Поэтому мы на самом деле чувствуем восторг от
состояния быть живым". Я обретаю это в лесах. Я ощущаю это в древних мифах,
легендах и ритуалах. Я чувствую это в крови и плоти оленя.
— Это вопрос веры, подобный религии?
Я так усердно старалась понять его, что чувствовала, как пот выступает на
лбу и у корней волос.
— Нет, это вопрос сознания. И только сознания. Сознания, которое
находится не в голове, а во всем теле, в твоей плоти. Весь существующий мир
наполняется сознанием, когда ты живешь по закону ты
. Мне кажется, что
сознание и энергия, движущая мир, это одно и то же. Где ты видишь жизненную
энергию, там ты обнаруживаешь и сознание. Безусловно, его имеют и травы, и
деревья — все, что растет. И животные, конечно, тоже. И, когда ты живешь
естественной жизнью в лесах, ты можешь заметить, что все различные элементы
и стихии родственны друг другу. Именно это и означает жить жизнью дикой
природы — познать ощущение естественности и взаимосвязи. Это имел в виду
Торо, когда говорил, что пошел в леса, потому что хотел жить в раздумье о
назначении самой жизни. Ты являешься частью всего, что существует в
мироздании, а все существующее является частью тебя, и все вокруг ощущает
бытие друг друга.
— Значит, ты полагаешь, что понимаешь оленя, которого убил, или птиц?
Полагаешь, что можешь общаться с водой или деревьями?
— Это больше, чем простое понимание. Это означает, что я каким-то
образом становлюсь ими. Именно это я имею в виду, когда говорю, что ты
должна думать, как олень. Я хочу сказать, что ты должна стать оленем. Этого
можно достичь, так бывает. Я наблюдал, как гейтор схватил однажды дикую
утку, и я буквально смог ощутить... бурю перьев и страха в своем рту. Я
почувствовал, как мускулы с силой сжали мои челюсти. Когда я иду по следу, я
иногда знаю не только, куда направляется или откуда идет олень, но и почему
он это делает. А Скретч знал об этом всегда.
— Как же ты можешь убивать кого-то, кого ты так хорошо
понимаешь? — печально спросила я, возвращаясь к тому, что меня так
поражало, попросту припирало к стене.
— Потому что такова жизнь природы. И потому, что охотники поступали так
всегда, иначе это не было бы охотой. И потому, что я вбираю... его красоту,
дикость и силу, все его существо в себя, все это становится моим.
— И поэтому ты... натираешь себя кровью, и кладешь дубовые листья в рот
оленя, и говоришь — что ты там говоришь? — чтобы испросить у него
прощения, чтобы, так сказать, не быть виноватым?
— В этом сокрыто больше значения. Я исполняю подобный ритуал, чтобы
сделать его смерть священной, дать ему понять, что я чту его и что его
смерть полна смысла в высшем понимании этого слова, она не бессмысленна и не
бесполезна.
Долгое время мы молчали; догорающий огонь в камине потрескивал и что-то
шептал, а снаружи поднимался ночной ветер. Было очень поздно. Я чувствовала
себя усталой, это была усталость сердца, ума и воображения, усталость плоти
и кости. Я не знала, что буду делать с откровениями этой ночи. Всем сердцем
мне хотелось вернуться на день назад, чтобы не знать всего этого, хотелось
оставаться в объятиях Тома, беззаботно проваливаться в сон, как раньше.
— То, что ты любима помешанным, вызывает у тебя абсолютный ужас? —
вскоре произнес Том.
Когда я взглянула на него, он улыбался. Это была нежная улыбка, улыбка
опекуна или... или возлюбленного. Застывший комок эгоизма растаял внутри
меня и, как мед, как вода, быстро потек к моему смуглому мужчине.
— Нет, — откликнулась я. — Должно было бы, но не вызывает. А
доставляет очень большое удовольствие.
Его губы растянулись в широкой ухмылке, и он вскочил на ноги, гибкий и
красивый; казалось, энергия бурлит в нем и готова превратиться в разряды
молнии.
— Вставай, леди, — крикнул он, его ноги, обутые в мокасины,
выделывали дурашливые па. — Давай потанцуем.
— Том... уже два часа ночи. Неужели ты хочешь танцевать? —
поразилась я. — Я чувствую себя так, будто потерпела кораблекрушение.
— Я хочу танцевать, потому что я благодарен тебе, — радовался
Том. — Я мог бы проиграть, я мог бы отпугнуть тебя напрочь. Но ты все
еще здесь, рядом со мной, у моего очага. Это делает меня счастливым. Я
должен как-то выразить благодарность. А я делаю это лучше всего в танце.
— О Господи, — устало взмолилась я. — Еще один ритуал. Кого
ты благодаришь, Том? Чему ты выражаешь благодарность? Эти причудливые
ритуалы... они кажутся такими сдерживающими. Как у язычников, которые должны
ублажать бесчисленных богов каждый раз, как выходят за порог...
Он перестал пританцовывать и посмотрел на меня.
— Сдерживающие? Ты совершенно не поняла сути, Диана. Это чистая
благодарность или, скорее, признательность. То, что мой отец обычно называл
даром от признательного сердца. Он надеялся, что именно эту способность я
смогу приобрести, и я очень старался. Что касается того, кого я благодарю...
разве это важно? Я благодарю это. Все это. Эту ночь и свет камина, хороший
обед и тебя, сидящую рядом. Оленя в лесу и болото в лунном свете; то, как
папоротники распускают весной свои листья, и... твои красивые груди и
безобразные большие пальцы на ногах, мои яички и нос шимпанзе, и все годы,
которые мне осталось прожить. Того дятла, что будит меня каждое утро, поэта
Конрада Айкена и мясо по-брауншвейгски Хораса Рея. Замечательность всего,
сам факт существования. Иногда, когда я выхожу на ручей на рассвете, туман
над землей так прекрасен, что я просто танцую для него. А затем раздается
голос певчей птички, и он звучит так чудесно, что я танцую для нее. Потом
гейтор вспарывает воду и оставляет радужные круги, и... о, что говорить!
Понимаешь, у меня уходит много времени, солнце уже почти встанет, а я все
еще благодарю мир. Не хочется пропустить никого. Но я делаю это только
тогда, когда появляется такое желание. Когда его нет, я не танцую для мира.
В дрянное утро я кричу всем сразу:
Черт вас возьми!" И, конечно, я не
танцую, изъявляя благодарность, на людях, иначе я уже давно сидел бы в
психушке.
— А почему ты делаешь это при мне? — спросила я, а слезы, которые
я не могла объяснить даже самой себе, кололи мои глаза.
— Я пытаюсь заставить тебя снять одежду и потанцевать со мной.
— Что ж, Том Дэбни, — решила я, поднимаясь на ноги и стаскивая
через голову спортивную куртку, — давай потанцуем.
Глава 11
После той ночи мы с Хил большую часть времени проводили на Козьем ручье.
Казалось, просто не было основания, чтобы нам не быть вместе с Томом. Мы
покидали город во второй половине дня и оставались на ручье до восьми или
девяти вечера. В выходные мы приезжали туда утром и оставались допоздна.
Единственное, чего мы не делали, так это не оставались на ночь.
— Не понимаю почему? — спрашивал Том несколько раз. — Мы
единое целое, все трое, мы принадлежим друг другу. И это наше место.
Взглянув на Хилари, нельзя не заметить, что именно здесь она расцветает и
становится счастливой. И ты счастлива — меня никогда не убедят в
противоположном. Здесь достаточно места для твоих вещей, тебе не придется
совершать длительные поездки в темноте каждый вечер, к тому же сэкономишь
кучу денег. В чем дело, Диана? Боишься, что люди начнут сплетничать о тебе?
Но ты должна знать и уже знаешь, что они этим занимаются давно. Хочешь ли
ты... ты считаешь, что мы должны пожениться?
— Нет, — непроизвольно и страстно вырвалось у меня. Том
усмехнулся. — Я не могу снова вступать в брак. Не знаю, смогу ли вообще
когда-нибудь. Дело в том... что, оставаясь в моем собственном доме, доме,
принадлежащем мне, я сохраняю часть самой себя — себя и Хилари, часть,
которая принадлежит только нам. Мы — самостоятельные люди, мы принадлежим
себе и сами определяем свою жизнь. Когда мы приезжаем к тебе, мы делаем это
потому, что сами сделали такой выбор. Я бы не ощущала, что делаю выбор, если
бы жила здесь постоянно.
— Ты все еще борешься против лесов, — сдержанно проговорил
Том. — Ты боишься, что они поглотят тебя, боишься стать такой же, как
я. Как мы четверо, которые верят... в то, во что мы верим. Ты соглашаешься
приходить в леса, но не заходишь далеко. Я не осуждаю тебя. До некоторой
степени ты права. Они заполняют весь мир того, кто живет в них постоянно.
Они становятся его миром. Жизнь в Пэмбертоне сразу кажется нереальной. Да, в
этом отношении у тебя хорошая интуиция. Не буду давить на тебя.
Том был прав по поводу Хилари. Она стала таким счастливым ребенком, каким
мне довелось видеть ее когда-то в зимние вечера. Я видела ее счастливой и
впоследствии, но никогда больше перед моими глазами не было того
десятилетнего ребенка. Тогда она казалась неутомимой, рожденной заново,
дрожащей от радости и любопытства. В ее мерцающем присутствии все казалось
возможным. И, конечно, была счастлива и я. Том оказался прав и в этом.
Невозможно было смотреть на живое пламя, коим с каждым днем все более
становилась моя дочка, и не чувствовать ее радости, особенно принимая во
внимание, что темный груз того, чем была она еще недавно, продолжал
преследовать меня.
Несмотря на огромную, нависающую зеленую тень лесов, несмотря на мое
двойственное отношение к ним, я очень много смеялась и пела по вечерам у
камина, когда Том приносил гитару, а иногда, когда они с Хилари танцевали, я
присоединялась к этой прекрасной паре. Несколько раз, когда Хилари засыпала,
я даже отваживалась исполнить с Томом древние таинственные танцы и с каждым
разом ощущала себя все более свободной, менее настороженной и сдержанной.
За те последние дни я познала так много, как никогда раньше. Я больше
смеялась. Мы чаще предавались любви. И каждый раз, когда мы любили друг
друга, каждый раз, когда я смеялась над чем-то абсолютно невозможным, что
Том говорил или делал, каждый раз я приобретала новое зернышко знаний о
дикой природе, я узнавала какой-нибудь новый миф, я чувствовала, как
щупальца приречного болота протягиваются ко мне и опутывают мое тело и
сознание все больше и больше.
Том научил меня выслеживать зверей, ловить рыбу и, в конце концов, весьма
прилично стрелять из лука, к тому же я неплохо овладела маленькой винтовкой
рюгер
, которую он подарил мне. Я уже умела
читать
лес так же, как улицы
города, и все меньше и меньше чувствовала в нем абсолютное, воющее,
смертельное одиночество, подобное тому, что я испытала в то первое утро в
чаще, когда я плакала среди ветвей Королевского дуба. Я ощущала присутствие
животных, даже когда не видела их. Я начала понимать состояние леса в любое
время суток: утренний и полуденный, лес в сумерках и в полночь — все это
были разные страны, но я уже не была в них чужаком. Однако каким-то образом
я все же сознавала, что никогда не стану их частью, как Том, и решила
попробовать, смогу ли я принять лесной мир как форму жизни для себя самой.
Спокойное очарование приречных болот начало потихоньку вкрадываться в мою
душу. И, хотя я не понимала всего, что дикая природа означала для Тома, и,
наверно, никогда не пойму этого, я все-таки видела, что в лесах существовало
нечто большее, чем я когда-либо предполагала.
И, конечно, Хилари! Казалось, буквально за несколько дней она превратилась в
существо из пятнистого света и зеленой тишины, чувствующее себя в лесу так
же естественно, как молодой олень или дикая птица. Но от этого дочка не
казалась мне менее красивой. Если бы я разрешила, то Хилари проводила бы все
светлое время суток на болотах Биг Сильвер. Но я не позволяла ей уходить
одной в лес дальше, чем я могла ее видеть. Девочка злилась, но Том поддержал
меня, и она, если не пропадала в чаще вместе с хозяином домика, то сидела в
козьем сарае или в корале. Мисси всегда следовала за Хил по пятам, и вскоре,
где бы ни была девочка — внизу у ручья или на солнечной просеке, у заводи,
где козы и утки грелись на солнышке, или на тропинке, ведущей к
сараю, — за ней семенил степенный ряд таггенбургских коз, многие из
которых находились в интересном положении. Даже величавый Вирбиус радостно
блеял, лишь только Хил приближалась к нему.
Было очень смешно наблюдать дочку в окружении такого своеобразного фэн-
клуба, но в глубине души я чувствовала холодок и что-то вроде благоговения
перед ребенком. Хилари была похожа на современного Пана, облаченного вместо
лавровых листьев в потертые джинсы. Мартин Лонгстрит смастерил для девочки
маленькую свирель из ивы, и Хил постоянно носила ее с собой. А когда она
сидела на солнце в кругу желтоглазых рогатых приверженцев и играла на своей
свирели, в ней не было ничего от современности, кроме вылинявшей джинсовой
ткани.
— Уау, — протянул Риз Кармоди, когда впервые увидел одну из
подобных сцен. — Это почти пугает.
— По мне, так выглядит прекрасно, — решил Скретч. Он пришел с
Ризом и принес свежий корм для коз, а теперь стоял в лучах яркого солнца и
улыбался, глядя на мою дочку. Он слегка сгорбился, сложил руки на животе,
будто от холода или от боли, и я опять подумала, как ослабел он за зиму.
Глубокий кашель прошел, но Скретч сильно похудел, а когда обедал с нами, с
трудом доел свою порцию.
— Что-то неважно ты себя чувствуешь, а, Скретч? — часто спрашивал
Том, проницательно глядя на старика.
— Да нет, хорошо, — обычно отвечал Скретч. — Это уж больно
вкусно, но я кое-что дома съел, когда уходил.
Но, когда, завидев его, Хилари вскакивала с места и подбегала к старику, он
выпрямлялся, расправлял плечи и протягивал Дуни к девочке так естественно,
будто он был молодым отцом, встречающим свою маленькую дочку. Хил бросалась
в его объятия, а иногда он поднимал и кружил ее.
Хилари влюбилась в Скретча каждым дюймом своего молодого существа и вновь
обретенного сердца. И теперь, чаще чем с Томом, она отправлялась в болота со
стариком-чернокожим. Они уходили почти каждый вечер в холодных, все более
длинных сумерках и по крайней мере раз в неделю проводили целый день в
лесах, взяв с собой ланч, который я готовила для них. Хилари брала также с
собой лук и свирель. Вначале я чувствовала некоторые опасения: во-первых,
чему мог научить мою дочь старый чернокожий, бродя по своим заколдованным
лесам; и во-вторых, я боялась за физическое состояние Скретча. Но вскоре Том
успокоил меня относительно первого вопроса, а сама Хилари — относительно
второго.
— Я говорил со Скретчем прежде, чем он стал брать с собой Хил, —
объяснил мне Том. — Я сказал ему, что он не должен учить ее ничему,
кроме знания леса и умения вести себя в нем. Ничему из наших — других —
занятий. Он заверил меня, что все в порядке. Он даже сомневался, смогли ли
бы мы научить ее многому из наших ритуалов. Но я знаю, он не скажет ей об
этом ни слова.
Хилари часто возвращалась домой такой усталой, что сон смаривал ее раньше,
чем она заканчивала делать домашние задания.
— Мама, я думаю, Скретч мог бы ходить целый день и у него даже не
участилось бы дыхание, — однажды сказала мне дочка по возвращении из
лесов. — Может, он и выглядит так, будто чувствует себя плохо, но в
лесу мне кажется, что ему столько же лет, сколько и Тому.
— Скретч, ты не думаешь, что ходишь слишком далеко и слишком быстро для
Хил? — спросила я однажды вечером, когда он привел, поддерживая руной,
вконец измученную девочку.
— По мне, так она выглядит очень бодрой, мисс Диана, — ответил
старик. Я не могла заставить его опускать слово
мисс
. — Не
беспокойтесь нисколько насчет мисс Хилари. Не сделаю я ничего, что могло бы
навредить этому ребенку.
Хилари действительно выглядела хорошо, просто чудесно. Девочка немного
подросла, а бледная худоба рук и ног превратилась в гибкие мускулы. Ее кожа
слегка позолотилась от раннего весеннего солнца, волосы блестели от здоровья
и казались иссиня-черными, а глаза ее переполнились радостью от сознания,
что она теперь является центром Вселенной. Подобного взгляда я не видела у
нее никогда, даже в лучшие дни жизни в Атланте. Я понимала, что первый раз
за всю ее молодую жизнь моя дочка не боялась ничего и никого в окружающем ее
мире.
— То, что Хил нашла Скретча, было одним из величайших событий в ее
жизни, — поделилась я с Томом воскресным утром в конце февраля,
наблюдая, как девочка и старик растаяли на опушке леса точно так, как это
делал Том: вначале они были там, а затем просто исчезли. — Думаю, это
потому, что он как бы заменил ей деда. Нет никакого сомнения, что в тебе она
видит отца. Деда она никогда не знала: отец Криса был больше похож на
главного администратора, чем на родственника, а мой отец умер задолго до ее
рождения. Он любил бы Хилари. Его пристрастие к выпивке не повлияло бы на
чувства.
— Не знаю, что случилось со Скретчем, — ответил Том. — У него
бессчетное количество внуков, и, насколько мне известно, они надоедают ему
так, что он удирает в леса на целые дни. А Хилари, без сомнения, задела какую-
то струну в его душе. Я благодарю Бога за это. Как бы я ни любил девчонку,
все же еще больше я люблю иметь возможность делать и другие вещи.
— Какие, например?
Том провел меня к меховому покрывалу, разложенному перед огнем камина, расстегивая на ходу мою юбку.
— Например, это.
— Да? А еще что?
— Это.
— Да, конечно, это. И потом, может быть, даже?..
— Может быть, даже... это, это и это.
— Ах вот что! О да, это — больше всего. Да, именно это.
— Господи Боже, сколько шума от такой маленькой женщины, как ты, —
проговорил Том, когда значительно позже, в полдень, мы лежали на солнце,
слегка потея от жара умирающего огня намина. — Какие-нибудь
путешествующие яппи на шоссе, возможно, слышали тебя и вызвали полицию по
телефону из автомобиля. И Гарольд Тербиди прибудет сюда, чтобы выяснить, что
здесь происходит, а затем возвратится и расскажет всему городу. И что потом
будут говорить о тебе в клубах, моя гордая лисочка?
— Как раз то, что они уже говорят, — отозвалась я спокойно,
уткнувшись в милую соленость между плечом и горлом Тома. Пульс его только
теперь начал успокаиваться. — Что я приезжаю сюда, имею тебя в лесах и
вою, как привидение. Не знаю насчет привидения, но наверняка они не думают,
что я занимаюсь здесь сбором цветов для своего гербария, можешь в этом быть
уверен.
— Ты так думаешь, или ты это знаешь?
— И то и другое. Я имею в виду, если они считают, что мы здесь, о
Господи, практикуемся в черной магии, не нужно слишком напрягать
воображение, чтобы добавить к этому сожительство
а натюрель". Кроме того,
Тиш сообщила мне, что уже ходят сплетни. А ты полагал, что этого не будет?
— Я знал, что так будет. Вопрос в характере сплетен. Они настолько
гадкие, что задевают тебя?
Я знала, что он имел в виду: заурядные ли это пересуды или серная кислота
типа той, что применяет Пэт.
— Нет, пока не задевают, — ответила я. Так оно и было. Тиш однажды
сказала мне:
— Я слышала в косметическом салоне, что ты, я цитирую: позволяешь
своему ребенку бегать, как дикарь, по лесам со старым негром, со старым
гомиком и со старым пьяницей, а сама в это время занимаешься Бог знает чем с
Томом Дэбни". Общий вывод склонялся к тому, что старый негр даже хуже, чем
гомик, пьяница и Том Дэбни вместе взятые. Я заявила, что тогда все в
порядке, потому что Скретча представили в голубом свете.
Я рассмеялась до слез.
— Я должна буду рассказать об этом Тому. Он мне заявил на днях о своей
уверенности в том, что древние кельты раскрашивали себя голубой краской. Они
это называли вайда
. Скретч мог бы выглядеть очень интересным мужчиной,
прямо как кельт.
Тиш тоже усмехнулась, но затем посерьезнела.
— Мне бы очень хотелось, чтобы ты была поосторожней. Ты можешь потерять
больше, чем репутацию, о...
Закладка в соц.сетях
