Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
... от
сосредоточенности, а Эрл кружил вокруг него, подпрыгивал и кивал головой.
Время от времени Том бросал яблоко Эрлу, а тот стрекотал, нюхал плод и
начинал удаляться, но только раздавался свист, енот поспешно возвращался,
придерживая яблоко лапкой около плеча, отдавал его Тому, и жонглирование
возобновлялось.
Это был чудесный и в то же время простой номер. Том и Эрл раскланялись, а мы
начали топать ногами, хлопать в ладоши и кричать. Эрл выкатился из комнаты,
а Том сел рядом со мной, пот катился с его лба и пропадал в бороде.
— Это было невероятно, — сказала я. — Сколько времени ушло,
чтобы научить Эрла?
— Около двух недель и двух тысяч яблок, — усмехнулся Том. — С
сыром получалось лучше, но мне пришлось заменить другим продуктом: Эрл сыр
тут же съедал.
А затем мы увидели пьесу. В отличие от жонглирования она не была простой.
Она соответствовала времени, была безукоризненной по стилю, богато и
добросовестно поставлена и сыграна с настроением и в хорошей манере, даже с
некоторым профессионализмом. Я больше никогда, наверно, не увижу ничего
подобного. Думаю, что и другие зрители тоже. Пьеса повествовала о приезде в
Пэмбертон мамы и дочери — меня и Хилари, об ухаживании Тома, о воображаемой
свадьбе и последующей эксцентричной и сопровождающейся грубыми
удовольствиями жизни с диким человеком с Козьего ручья. Она была
непристойной, смешной, лирической, нежной, ошеломляющей, подлинным
проявлением изобретательности. Хилари была просто восхищена ею. Девочка
сидела на коленях у Скретча на полу около камина, вытянув длинные ноги,
сверкая глазами и явно понимая в пьесе больше, чем мне бы хотелось. Сам
Скретч улыбался и кивал головой, будто комедия елизаветинских времен была
обычным явлением в его жизни. Я смеялась, аплодировала, иногда краснела, но
чаще всего искренне удивлялась этому смуглому, вертящемуся, мечущемуся
мужчине в шелках, который читал Фолкнера и убивал оленей в соответствии с
ритуалом, рассказывал студентам о Конраде Айкене и Дилане Томасе и танцевал
голым в лунном свете, мазался кровью, написал и поставил пьесу такого
ошеломляющего размера и почти буквально поклонялся дубу. Я не могла понять
его, не могла найти верный путь для понимания. В середине пьесы я
догадалась, что наряду с тем, что это была вдохновенная пародия, она в
некотором роде содержала и предложение. Я не удивилась и не сомневалась,
каким будет мой ответ. Но под сверкающей внешней стороной ночи какое-то
мрачное предчувствие ожидало, чтобы на него обратили внимание, как на
собаку, вымаливающую подачку. Я знала, что для Тома Дэбни не могло быть
никаких правил, никаких условий взамен любви к нему, никаких стандартов
жизни на Козьем ручье.
Когда пьеса окончилась, Том и его актеры выстроились в линию и сделали
глубокий поклон. Я оглянулась кругом: все лица были полны каким-то
самозабвенным оживлением, чем-то близким к общей радости, это было похоже на
гипноз, аплодисменты длились бесконечно долго. Труппа кланялась и кланялась.
Затем овация начала стихать.
Чип Дэбни пошатываясь поднялся на ноги и вышел на сцену, остановившись перед
актерами. Он поднял руну, призывая к тишине. Дожидаясь ее наступления, он
слегка покачивался на ватных ногах, его кривая усмешка стала еще шире.
— Я изучал елизаветинскую эпоху, — произнес он, с трудом
выговаривая слова.
Клэй Дэбни начал подниматься с места, чтобы подойти к сыну, но остановился,
снова сел и уставился на свои руки. Дэйзи подняла голову и посмотрела на
Чипа, как птица, ожидающая корм. Люси закрыла глаза.
— Да, господа, изучал. И у меня для уважаемой публики есть оригинальные
стихи собственного сочинения. Первый такой... дайте подумать. — Он
запрокинул голову и, улыбаясь, закрыл глаза. — Так вот:
В комнате стояла мертвая тишина. Я ни на кого не смотрела. Я почувствовала,
как мои груди поднимаются и опускаются от тягостного дыхания. Мне хотелось
простым усилием воли уничтожить их и стать существом среднего пола. Жар
затопил меня, поднимаясь от груди к лицу.
— Есть еще одно, — продолжал Чип.
На этот раз Клэй все же поднялся со стула. Я скорее почувствовала, нежели
увидела, что Том вышел из ряда актеров.
— Нет, подождите, — остановил их Чип, — это лучше. Оно звучит
так:
Тишина взорвалась ревом.
— Ну, черт возьми, Чип, знаешь ли, дело не в том, что мне это не
слишком нравится. — Голос Тома был медленным, ровным и опасным. —
Дело в том, что я не могу отвязаться от женщины, что бы ни делал.
Слушатели рассмеялись, может быть, слишком громко, но с явным облегчением.
Том, в конце концов, может легко уложить Чипа на обе лопатки.
— У тебя для этого подходящее место. — Шутливый и взбешенный голос
Чипа перекрыл смех. — Здесь у тебя лучшие сиськи, и их больше на Козьем
ручье, чем во всем округе Бейнс.
Он сделал несколько шагов в мою сторону, изогнул шею и изобразил на лице
удивление и интерес по поводу моего бюста. Затем Чип блаженно улыбнулся
Тому:
— Я хочу сказать, у коз и у всех остальных. Разве ты не человек-козел?
Кажется, я слышал недавно, что ты...
Том мягко повернул Чипа за плечи и врезал по физиономии. Это был размашистый
плавный удар правой по мясистой челюсти Чипа. Толстяк развернулся, пролетел
по комнате и приземлился на коленях своей жены бессильной кучей клоунского
наряда. Он пробормотал что-то, немного побарахтался и спокойно улегся.
Все это время Том стоял посреди комнаты и смотрел на брата.
Клэй Дэбни поднялся, обнял племянника и обратился к зрителям:
— Прошу извинения за Чипа. Он не умеет пить. Перед отъездом сюда он уже
хватил немного. Но это его не извиняет. Мне стыдно за его поведение и за
него самого. И я прослежу, чтобы он попросил прощения у каждого из вас. Мисс
Энди, не могу сказать, как я сожалею о случившемся. Он больше не будет
надоедать вам. Том, ты знаешь, как мне все это противно. Такая ночь бывает
раз в жизни, и я надеюсь, что ты и твои гости запомнят из нее только
хорошее. Если кто-нибудь мне поможет, мы попрощаемся и оставим вас
веселиться дальше.
— Мне очень жаль, дядя Клэй, — сказал Том.
— Не стоит говорить об этом, — ответил старик. Вместе с Томом и
Чарли он поднял бормочущего Чипа на ноги и вывел из дома. Дэйзи последовала
за ними, кудахтая и суетясь, последней вышла Люси. На ее пушистых ресницах
дрожали слезы.
— Мне очень жаль, — проговорила она невнятным шепотом, когда
проходила мимо меня.
— Пожалуйста, даже не думайте об этом, — попросила я в ответ.
Гости оставались в доме еще какое-то время после того, как услышали, что
лендровер Клэя с грохотом выехал со двора, но, конечно, вечер был окончен,
его драгоценная поверхность разбита. Скретч увел Хилари в ее комнатку в тот
момент, когда Чип Дэбни поднялся на ноги и вышел на сцену, и сам старин
больше не появлялся. Том, я, Риз и Мартин провожали гостей, благодаря их за
приезд и отмахиваясь от выражений сочувствия и участия. Я была так зла на
Чипа, что меня пробирала дрожь, но Том, стоявший подле меня, выглядел
совершенно спокойным. Его улыбка была широкой и естественной, а в голосе,
когда он прощался с гостями, звучала непритворная радость.
Я взглянула на его правую руку. Костяшки пальцев начали краснеть и опухать,
но, казалось, он этого не замечает.
Тиш и Чарли уезжали последними.
— Все было так прекрасно, что даже Задница Которая Ходит Как Человек не
смогла ничего испортить, — сказала Тиш, обнимая меня и Тома. —
Надеюсь, вы запомните это.
— Время от времени появляется необходимость отлупить Чипа, но не
следует воспринимать это всерьез. По сути, он безвреден. В этом его
беда, — заметил Том. — Спасибо вам обоим за все. Без вас ничего бы
не получилось. Я вас люблю, ребята.
— И я тебя. — Тиш обняла и поцеловала его в щеку. — Энди,
позвони мне завтра, но не раньше полудня, иначе я тебя убью.
Тиш и Чарли уехали, а Мартин и Риз направились в кухню, чтобы начать уборку.
Том замахал на них руками:
— Отправляйтесь домой. Никто не должен мыть посуду после такой ночи. Мы
сделаем это завтра утром или просто выбросим все в ручей. Завтра, но не
сегодня.
Друзья уехали без дальнейших возражений. Я знала, что они хотели оставить
нас с Томом наедине.
Том зашел в комнату Хилари и вернулся, улыбаясь.
— Пойди и посмотри.
Я подошла к двери. Лампа не горела, но в комнату вливался белый свет летней
луны, такой же яркий, как утреннее солнце. Скретч растянулся на кровати
девочки. Его начищенные старые тяжелые рабочие ботинки аккуратно стояли у
постели. Глаза старика были закрыты. Хилари положила голову на сгиб его руки
и полностью обмякла, отдавшись во власть сна. Подле нее, положив головку на
плечо девочки, как спящий человек, мирно лежала тоненькая молодая козочка,
ее бока спокойно поднимались и опускались. Эрл свернулся на подушке за
головой Скретча.
Мое сердце сжалось от любви к ним.
— Вот бы сфотографировать, — прошептала я.
— Сделай это мысленно и сохрани в памяти, — ответил Том,
притягивая меня к себе и целуя в макушку. — Я это сделаю. Практически
все, кого я люблю, спят в одной кровати.
Мы сели перед камином на мягкий диван со сломанными пружинами. Том налил
коньяку. Я потягивала напиток, глядя поверх тонкого старого хрусталя на
своего друга. В свете лампы и луны Том выглядел невероятно красивым в
шелках, уже мятых и покрытых пятнами пота, но я знала, что хочу его каждым
атомом своего тела, хочу и сейчас, на ковре перед намином, и всегда. Я с
наслаждением потянулась, чувствуя, как мои напряженные мускулы расслабились
и стали более мягкими, как мое тело потеплело и открылось, готовое принять
тепло Тома, потянулась, откладывая тот момент, который — я знала — был
близок.
— В какой-то миг я думала, что ты собираешься убить брата, —
призналась я, кладя ступни на колени Тому. Он указательным пальцем провел по
моей ноге от лодыжки до бедра, потом улыбнулся.
— Нет. Чип не стоит тюрьмы или электрического стула. Он не стоит того,
чтобы умирать за него. Я бы умер за тебя, за Хилари, за леса, но из-за
задницы Чипа я умирать не собираюсь. Как сказал один человек, я могу быть
чокнутым, но я не идиот.
— Ты наверняка мог ввести меня в заблуждение в тот день в лесу, —
заметила я, протягивая руну, чтобы убрать волосы с его глаз.
Лицо Тома стало твердым и серьезным.
— Я сожалею о том дне, Энди, но ты должна знать обо мне все. Я не
рациональный человек. И не уравновешенный. Временами я могу быть или по
крайней мере пытаться быть уравновешенным и рациональным, но во мне есть и
другие стороны. Одну из этих сторон ты видела тогда в лесу. Все это во мне в
такой же степени, как Фолкнер, музыка и дерьмо. Тебе бы больше хотелось,
чтобы я был ручным?
Я подумала о том громком крике боли, ярости и абсолютной дикости, которая
иногда появлялась в нем, о том полускрытом намеке на жестокость, о с каждым
разом увеличивающейся чувственности, которую я часто ощущала в его
присутствии, чувственности, не имеющей ни границ, ни пределов. Я подумала о
пении и танцах, о смехе и изысканности, о безрассудстве и дикой сладости его
любви. Знакомый сильный жар поднялся от живота и пронесся вниз по рунам и
ногам, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Я протянула руки и начала
увлекать Тома вниз, на себя. Мои пальцы запутались в маленьких круглых
пуговицах на его спине. Мне хотелось сорвать его одежду, почувствовать ткань
в своих руках и рвануть так, чтобы пуговки разлетелись в разные стороны. Я
хотела, чтобы Том был везде: на мне, вокруг меня, во мне.
— О нет, любимый, — прошептала я ему в ухо. — Я не хочу,
чтобы ты был ручным.
Мы заснули там же, на диване. А когда я проснулась, угол лунного света
уменьшился, а ночная тишина снаружи стала более глубокой. Я пошевелилась,
думая о Хилари и долгой дороге домой. Том тоже шевельнулся.
— Ты останешься, Энди? — сонно спросил он, протягивая руку к моей
груди.
— Да. Я остаюсь.
Том кивнул головой, нежно поцеловал меня и снова заснул.
В ту же ночь, несколько позже, мне приснился сон.
Мне снилось, что я наблюдаю, как Хилари выступает на конных соревнованиях,
она без всяких усилий и с исключительной точностью берет барьер за барьером.
Я стою в большой толпе, которая хлопает и подбадривает ее, крики становятся
все громче и громче, а прыжки девочки все выше и выше. Вскоре крики
становятся почти оглушительными, а моя дочь на своей лошади преодолевает
такие высокие барьеры, что кажется, будто она вскоре взлетит в небо. Во сне
мое сердце начинает стучать от страха за дочку — она поднимается слишком
высоко, она скоро упадет... Крики перешли в визг, а затем превратились в
вопли Хилари. Я начала продираться сквозь слои сна и страха, как тонущий
человек, пытаясь добраться до безопасности и пробуждения. Я села на диване,
сердце почти душило меня своим замедленным, протяжным стуком. Я потянулась,
чтобы откинуть влажные волосы с лица. Визг не прекращался.
Я соскочила с дивана и оказалась у двери в комнату дочери раньше, чем
поняла, что проснулась. Я слышала, как Том шевелится у меня за спиной.
Комната Хил была пуста. Молочная бледность, предшествующая летнему рассвету,
побелила окна. Визг раздался снова откуда-то снаружи, от ручья. Я,
спотыкаясь, прошла через холл на террасу. Скретч с трудом спускался по
ступенькам, держась за перила, и, как мог, спешил в том направлении, где в
мелкой воде Козьего ручья, там, где когда-то танцевала в целительном лунном
свете с Томом Дэбни, стояла моя девочка. В молочном утре я еле-еле могла
разглядеть ее. Вода покрывала лодыжки Хил, дочка стояла в ручье и визжала,
визжала, визжала... У ее ног маленькое тело козочки содрогалось в ужасных
конвульсиях, рассеивая вокруг серебряные брызги воды. Уже в тот момент,
когда я прыгала со ступенек веранды, я знала, что конвульсии были
смертельными.
— Огонь, огонь! Вода горит! — визжала Хилари. Я просто вытаращила
глаза. Да, я видела это: ниже по ручью, где ивы склонились черной аркой над
глубокой темнотой, голубое мерцание освещало черную воду: тонкое,
постоянное, зловещее свечение, будто кто-то уронил в ручей трубку голубого
неона, и она лежит на дне, бессмысленно сияя и сияя. Голубой свет в воде и
на ее поверхности был похож на дым, на тонкий туманный пар над горячей
водой.
Том почти сбил меня с ног, пробегая вниз по ступенькам к берегу ручья. Но я
успела увидеть его лицо. Я побежала за ним по холодной, как кожа змеи,
траве. Я переводила взгляд от моего ребенка и маленькой козочки на
сверкающую, дымящуюся воду, а затем на Тома. Его лицо, когда он поднял
ружье, чтобы пристрелить умирающее животное, было лицом человека,
заглянувшего в ад.
Глава 13
Когда я была совсем маленькой, если волны неприятностей заливали меня в
небольшом домике в Кирквуде, я обычно доставала из корзины для белья одну из
сорочек отца, брала ее с собой в кровать и засыпала, ощущая у щеки ее
мягкость от многократных стирок, чувствуя ее запах, в котором сочетались
запах пота, аромат лавровишневого крема после бритья, запах лавки на Першин-
маркет и солнечный аромат сена с заднего двора. Эти сорочки просто и
основательно успокаивали меня надолго, успокаивали так, как ничто другое; в
них собиралась вся постоянность и огромная надежность Пано Андропулиса, не
оставляя места его неожиданным вспышкам. Когда у меня появлялись хрипы в
груди или начинался бронхит, а это бывало частенько, мать обычно делала
компресс из ярко-желтой горчицы и лоскута от старой сорочки отца, она
накладывала его мне на грудь, а я с удовольствием лежала и позволяла
снадобью почти проедать мою кожу насквозь, лежала, зная, что сейчас
происходит исцеление, рожденное силой старой сорочки моего отца.
Я не вспоминала об этих рубашках много лет, но они, должно быть, лежали,
мягкие и ждущие своего часа, где-то в самой глубине моего существа, потому
что спустя две ночи после ужаса на Козьем ручье я увидела их во сне, увидела
так ясно эту хлопчатобумажную нежность и успокаивающие, памятные мне
особенности, что на рассвете я пробудилась в коконе, свитом из абсолютной
защищенности и нормальности. Так я лежала, ни о чем не думая, чувствуя
исцеление, до тех пор, пока не начало вновь возвращаться бодрствование.
Прежде чем я окончательно проснулась, я сжалась под простыней в клубок, как
зародыш в утробе матери, и расплакалась от горя, страха и такого
бесконечного отчаяния, какого я не испытывала за всю свою взрослую жизнь,
даже в то утро, когда рыдала на настиле в ветвях Королевского дуба.
Это был ужасный, всепоглощающий приступ плача, я совершенно не могла
контролировать себя и, хотя помнила о Хилари, которая спала беспокойным сном
прямо через холл от моей комнаты, все же не могла остановить растущее
чувство заброшенности и безнадежности.
Я перевернулась на живот, пытаясь заглушить плач подушкой, раз уж не в силах
была остановить слезы. Боль вспыхнула внутри моего тела и проникла в каждый
его уголок, я буквально чувствовала, как кожа наполняется и растягивается от
давления на нее этой боли. Уткнувшись в подушку, я услышала свой громкий,
тонкий и безнадежный визг:
— Мне нужен мой папа! — выла я. — Мне нужен мой папа! Папа!
Через какое-то время я почувствовала, что меня трясут за плечо, и услышала,
как Хилари подвывает надо мной, как маленький зверек, попавший в капкан:
— Нет, мама, не надо, нет, мама...
Прикосновение и плач обладали, видимо, собственной силой: не мои, а чьи-то
чужие мускулы, казалось, подняли и развернули меня от промокшей подушки.
Хилари склонилась надо мной в своей летней коротенькой ночной рубашке, ее
черные волосы дико разметались над совершенно белым лицом, глаза ослепли от
ужаса и брызжущих слез. Она была похожа на одичавшее существо, когда-то
любимое и ласкаемое людьми, а теперь заброшенное и от этого умирающее. Даже
когда я повернулась и взглянула на нее, девочка продолжала трясти меня, как
маленький автомат.
Я попыталась придать лицу спокойное выражение, перевести дыхание, как-то
ухитрилась сесть прямо и обнять дочку. Хил вся дрожала, будто в приступе
конвульсий, ее кожа была ледяной и влажной. Некоторое время девочка
вырывалась, но затем обмякла и увяла. Но подвывание продолжалось, теперь уже
без слов. Я прижала лицо дочери к своей груди сильно-сильно; удивительно,
что я не задушила ее. Мне казалось, что я не смогу переносить этот
нечеловеческий звук, продлись он еще мгновение.
— Это был просто-напросто кошмарный сон, дорогая, — сказала я
таким ровным голосом, на какой только была способна. Почувствовав, как
последнее рыдание подступает к горлу, я проглотила его. — Просто мне
приснился страшный сон. Даже взрослые видят их. Они могут быть ужасными. Они
могут быть в сотни раз ужаснее, чем реальность...
Я подумала о недавнем рассвете на Козьем ручье, замолчала и обняла девочку,
укачивая ее. В прошлом мире Хилари ничто, порожденное кошмаром, не могло
идти в сравнение с действительностью.
Хил подавила ужасную дрожь, но подвывание перешло в повторение моей
собственной мольбы:
— Мне нужен папа, мне нужен папа, о, он мне нужен...
Мое сердце сжалось. Он бил ее мать, уничтожил ее щенка, раздавил ее сердце и
душу так, что их почти невозможно было исцелить, и все же мой ребенок,
плача, призывал отца, не видя во всем сером, стонущем мире больше никого,
кто бы смог или захотел помочь ей, не находя в моих объятиях никакого
исцеления и никакого убежища.
Но под болью, виной и отчаянием я почувствовала маленькое, крепкое и
неожиданное острие надежды. Девочка заговорила, составила фразу. С тех пор
как я привезла ее с Козьего ручья два дня назад, все еще визжащую,
завернутую в мокрую ночную одежду, Хилари не сказала ни слова. После того
как прошла буря слез, она больше не плакала, не дрожала и не липла ко мне,
как когда-то, когда была напугана или обижена. Хотя девочка ела и пила то,
что я приносила, она оставалась в своей комнате, закрывала дверь и не
отвечала, если я звала ее. Большую часть времени — я видела это, приоткрывая
дверь, — она спала тяжелым сном. Я позвонила педиатру Тиш и сказала
ему, что дочка перенесла очень сильный шок, вызванный случайной смертью ее
любимой козочки, и теперь не желает разговаривать. Врач прописал ей легкое
успокоительное, заверил, что наш случай не является исключительным и
необычным, и просил привезти девочку через пару дней, если она не воспрянет
духом, — это были его слова — и дать ей спать столько, сколько она
может. Я так и поступила, находя в бездумном провале бессознательного
состояния дочери успокоительное средство и для себя, благодарная за
отсрочку, дарованную перед тем, как мне придется вновь вести бой с
ненормальностью. Но пару раз я обнаруживала Хилари сидящей в кровати и
пишущей что-то желтым карандашом в одной из школьных тетрадей.
— Чувствуешь себя получше? — спросила я. Она кивнула, но закрыла
рукой страницу, чтобы я не смогла ничего разглядеть, и молча ждала, пока я
не ушла. В следующий раз, застав ее за письмом, я просто улыбнулась и
предложила:
— Скажи мне, когда проголодаешься.
И закрыла дверь. Эта улыбка причинила боль моему рту и отскочила, как стрела
с резиновым наконечником, от невидимой преграды, окружавшей Хилари.
Когда я заходила еще несколько раз, девочка спала. Я решила отвезти ее к
доктору нынешним утром, но теперь, очевидно, ужасная плотина молчания была
прорвана, пусть жестоко, но прорвана. В конце концов, может быть, сейчас
требовался именно катарсис.
Когда заклинание
Мне нужен мой папа" наконец стало более медленным и
окончательно прекратилось, я поднесла распухшее, покрывшееся пятнами лицо
дочери к своему и отбросила назад ее волосы. Если недавно девочка была
влажной и холодной, то теперь она стала очень горячей, и я решила, что она
начинает заболевать. Вода Козьего ручья еще не прогрелась, как летом. Глаза
Хилари почти слипались, дыхание с трудом пробивалось сквозь заложенный нос.
Но исступленность исчезла. Сейчас девочка казалась разбитой.
— Ты только послушай нас! — воскликнула я, вытягивая из себя
жидкую улыбку. — Нас обеих, сидящих здесь, как двухлетние, и с воплями
призывающих наших папочек! Ну и дуры! Я рада, что нас никто не видит. Нас бы
высмеяли так, что мы бежали бы из города еще до захода солнца.
Меня передернуло, когда я произнесла эти слова. Кто обрадовал бы меня тем,
что теперь не видит нас? Не Картер. И не Том Дэбни. Уже в тот момент, когда
я выхватывала мою визжащую дочь из сатанинского огня Козьего ручья и бежала
с ней к машине, я знала, может быть, не давая себе в этом отчета, что мы
никогда не вернемся в те места смерти, распада и дымящейся воды, знала, что
мы не вернемся к Тому. Знала я и то, что Хилари, не понимаю каким образом,
тоже об этом знала. Если бы это было не так, она бы призывала Тома, она
плакала бы не об отце, а о нем. Я могла бы своими неуклюжими, шутливыми
словами начертать в воздухе между нами огненными буквами: Том остался в
прошлом".
Но девочка смогла в ответ выдавить слабую улыбку.
— Ты перепугала меня, — проговорила она хрупким от долгого
молчания голосом. — Я знала, что твой папа умер. И подумала, что ты
хочешь... тоже умереть, чтобы встретиться с ним.
— О бедный малыш! — Я вновь прижала к себе руку дочки. — О
нет. Никогда, ни на секунду я не хотела бы умереть и оставить тебя одну.
Просто когда взрослые видят кошмары, они становятся детьми, какими были когда-
то, и с плачем зовут то или тех, кого они звали в детстве. Это не значит
ровным счетом ничего и улетучивается, как только человек просыпается.
Сейчас, когда я вижу плохой сон, я могу проснуться и знаю, что в состоянии
позаботиться о себе. И о тебе. Не стоит волноваться из-за этого.
— И все же ты не можешь помешать случиться чему-нибудь плохому, —
возразила Хилари тихим, увядшим голосом.
— Не всегда, но иногда могу, и я могу сделать так, чтобы все
наладилось, если несчастье все же произошло. Я буду так поступать до тех
пор, пока ты не вырастешь и не научишься делать это сама. Можешь быть
уверена.
— Но ты все же не в состоянии предотвратить беду, — настаивала
Хил.
Я подумал...
Закладка в соц.сетях
