Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...лала ходить вообще куда-либо, за исключением школы, с
того утра, когда заезжал Тим Форд.
Но Хилари не отказалась. Она посмотрела на меня со слабым, но заметным
интересом, прочла письмо и вновь его перечитала. После этого она долго
молчала, вновь закрыла свою дверь, и я услышала, как заработал телевизор.
Перед самым обедом девочка пришла в гостиную и остановилась у моего стула.
— Он по-прежнему живет в городе? Ну, ты знаешь... Папа... — Хил
произнесла это слово с трудом. — Прямо в городе, где заборы, тротуары и
крошечные дворики?
— Думаю, да, — ответила я. — Я слышала, что у него есть
квартира или городской дом, или что-то в этом роде рядом с больницей, всеми
магазинами и большими зданиями.
С болью я подумала, что знаю, к чему ведут эти вопросы.
— Наверно, мне это понравилось бы, — через некоторое время
обронила Хил.
— Тогда мы так и сделаем, — решила я. Боль росла, как приливная
волна. — Я узнаю, сможем ли мы вылететь из Уэйкросса или Таллахасси.
Поездка может быть интересна.
— Думаю... я бы хотела поехать одна, — сказала дочка, не глядя на
меня.
— Ну хорошо.
Но мое сердце говорило, даже если мозг знал, что это неправда:
Я никогда
больше не увижу тебя".
После нашего разговора Хилари стала чувствовать себя чуть лучше. Я
согласовала через адвоката Криса дату приезда, все подготовила, купила
билет, приобрела для дочки несколько новых платьев и даже элегантный чемодан
и дорожную сумку. Чемодан и сумка стояли открытыми в комнате Хил и
постепенно наполнялись охапками чистой отглаженной одежды. Каждая
укладываемая вещь пронзала мое сердце, как стрела.
— Перестань, — говорила Тиш. — Ведь не на год же она уезжает.
Всего десять дней. Мы многое сможем сделать. Может, съездим на пляж. Мы с
Чарли не дадим тебе покоя ни на минуту. К тому времени, когда Хил вернется,
ты от усталости будешь еле волочить свой зад.
— Вы не должны опекать меня, как ребенка, — надулась я. — Я
не о себе беспокоюсь, я боюсь за Хил.
— Боишься чего? — спрашивала Тиш. — Фрик Харпер разговаривал
с психиатром Криса в течение часа. Он даже беседовал с самим Крисом. Ты ведь
говорила, что Фрик — за. Чего же ты боишься?
— Мне кажется... он причинит ей вред.
— Это в присутствии детского терапевта в доме? Опомнись, Энди! Ты
боишься, что она вновь почувствует симпатию к отцу или даже полюбит его. Но
разве так не должно быть? Не это ли и было все время частью проблемы?
— Никак не это, — заявила я, зная, что не права. — Я
опасаюсь, что Крис будет... неуравновешен. Будет внимательным какое-то
время, а потом потеряет к ней интерес. Станет таким, каким он был в прошлом
году, когда мы уехали. Именно сейчас это опасно для Хил. Ей нужны
последовательность и постоянство. А в данный момент только я являюсь залогом
постоянства в ее жизни. Ты знаешь, как много она потеряла.
— А не кажется ли тебе, что скорее она является этим самым залогом в
твоей жизни? Она не единственная, кто потерял очень много. — Я
промолчала. Тиш подошла и обняла меня. — Может быть, вам обеим следует
понять, что единственным настоящим залогом постоянства являетесь вы
сами, — мягко проговорила она. — Вы можете потерять всех
остальных, но не можете потерять себя. Может, пришло все-таки время понять
это. А поездка послужит началом понимания.
— Я просто ненавижу тебя, когда ты становишься такой мудрой и
приземленной, — воскликнула я.
— Я тоже, — спокойно ответила Тиш. — Приходи к нам сегодня
вечером, посмотрим фильм с Кевином Костнером об игре в бейсбол, возбудимся и
будем вести грязные разговоры. Это сделает тебя на пятнадцать лет моложе.
После разговора с Тиш стало легче, но ненамного. Мой ребенок чуть-чуть вышел
из темной пещеры, в которую сам себя заключил, вышел, чтобы проявить немного
внимания к Атланте, как чахлое растение, бессильно тянущееся к свету. И хотя
это причиняло мне боль, как никогда не заживающая рана, ужасный страх за ее
рассудок начал отступать. Часть моего сердца, принадлежащая Хилари,
почувствовала некоторое облегчение. Но в другой его части облегчения не
было. Боль, слезы и пустота... бесконечная, бесконечная пустота. И снова
боль. И опять слезы. Я не нашла в Пэмбертоне ни безопасности, ни
уравновешенности, ни покоя, а сама я отказалась от чувственности и восторга.
Я заканчиваю это безумное волшебство", — сказал Просперо в Буре
Шекспира. Интересно, чувствовал ли он внутри себя такую же бесконечную
пустоту, когда волшебство исчезло, и такую же уверенность, что больше уже
ничего не вернется.
За день до отъезда Хилари я услышала робкий стук в дверь и устало, в коконе
ватной мрачности пошла открывать. Хилари и я накануне мало спали, как,
впрочем, и много ночей до этого. Утомление сказывалось на нас обеих.
Мое сердце конвульсивно сжалось, когда я увидела стоящего на крыльце
мужчину. Или опирающегося о крыльцо. Он был таким безумно худым, что больше
всего напоминал кучу костей, свободно завернутую в пепельно-серую кожу и
поддерживаемую тростью, сделанной из какой-то сухой искривленной лозы,
обвитой вокруг крепкой жерди. Голова мужчины свисала на грудь, и хотя на
термометре рядом с дверью было 92 по Фаренгейту, он был одет в толстый,
болтающийся старый свитер, горло закрывал вылинявший шарф, на голову была
нахлобучена вязаная шапка. Я не боялась его — я инстинктивно понимала, что
здесь не может быть никакой опасности, — но мне было страшно само
чувство отвращения и ужаса. Я открыла рот, чтобы узнать, что нужно этому
человеку, но в этот момент он поднял голову и улыбнулся. Я увидела, что это
был Скретч.
Мощный прилив печали высосал воздух из моей груди, Скретч умирал. Я прочла
это во всем его теле и увидела знание о близкой смерти в его глазах. Они
были затуманены, как-то очень спокойны и теперь смотрели внутрь. Но когда
старик улыбнулся, улыбка затронула и их. Я взяла себя в руки, улыбнулась в
ответ и протянула руки гостю.
— Скретч! Ох, я так скучала по тебе. Я даже не понимала, как сильно
скучала.
Он оттолкнулся тростью, сделал шаг и обнял меня. Я уловила старый запах
Скретча — запах леса, древесного дыма, чистой высохшей на солнце одежды, но
под этим было что-то новое. Темный, густой, скрытый, слегка напоминающий
фруктовый аромат и легкий запах гниения. Я содрогнулась. Я поняла, что
почувствовала дыхание ожидающей его смерти. Как хотелось надеяться, что он
не улавливал этого дыхания, пока сам ждал ее прихода.
Мы постояли еще немного. Я поддерживала старика, чтобы он не упал. Даже под
несколькими слоями ткани я могла чувствовать старые кости. Они были какими-
то вялыми. Затем Скретч мягко прижал меня к себе и отстранился.
— Я пришел повидаться с тобой и с Хилари, — сказал он. Старик не
вздыхал с усилием при разговоре, но слова его были слабыми, будто их
подталкивало еле слышное дыхание. — Я узнал, что школы ваши на
каникулах, и думал поймать вас дома. Слышал, что Хилари не больно хорошо
себя чувствует и скоро уезжает. Я решил, что мне надо проведать вас всех.
— Входи, — пригласила я. — Садись и дай я приготовлю тебе что-
нибудь выпить. Может, хочешь перекусить? У меня есть хороший старомодный
лимонный пудинг, его сделала миссис Колтер.
Скретч вежливо отмахнулся от обоих предложений так, как делает человек, у
которого мало времени.
— Не могу я долго оставаться. Моя девчонка скоро заедет за мной. Она
подвезла меня, когда ехала в клинику с младшим. Ему делают прививки перед
школой, это много времени не займет, хотя ладно, не откажусь от капельки
виски.
Он все еще стоял, когда я принесла стакан. Скретч сделал глоток и вздохнул —
слегка более сильный звук, чем его слова. Затем глянул на меня. Взгляд был
таким же, как прежде, — спокойным, ровным и многое выражающим.
— Куда едет Хилари?
— Она едет... провести несколько дней со своим отцом, — ответила
я, прокашливаясь. — Как ты узнал, что она уезжает? И что она была
больна?
— Человек слышит о многом, — проговорил Скретч, не желая
продолжать эту тему. — А как насчет тебя, Энди? Ты здорова? Тоже
выглядишь не особенно хорошо.
— У меня все в порядке. Конечно, все в порядке.
Я говорила поспешно, в страхе, что он упомянет о Томе. Не мог же он приехать
сюда, чтобы уговаривать меня вернуться к Дэбни.
— Скретч, Хилари в своей комнате. Через минуту я отведу тебя к ней.
Она... не совсем в норме, но ее здоровье начинает чуть-чуть улучшаться, и я
не хочу как-либо расстраивать ее. Знаю, и ты не хотел бы этого ни за что на
свете. Она будет в восторге, если увидится с тобой. Но, Скретч,
пожалуйста... не говори с ней о Томе. Она нашла какое-то решение этого
вопроса, она совсем не упоминает о Томе.
— Не собираюсь я об этом говорить, — мягко улыбнулся мне Скретч.
— И не нужно беседовать о лесах, — просила я, ненавидя все эти
причитания, состоящие из
нет
, но зная, что должна сказать об этом
Скретчу. — Думаю, одна из причин, почему она хочет ехать в Атланту,
заключается в стремлении отдалиться от лесов.
— Энди, не собираюсь я говорить с Хил о Томе, если она сама не
спросит, — уверил меня старик. — Но я не могу обещать насчет
лесов. Она толковая маленькая девочка и очень хорошая. У нас много общих
дел. У меня и у нее. Это никого не касается, кроме нас. Но обещаю, что не
скажу ничего, что навредит ей. Ведь не проповедь ей я приехал читать. Я
приехал из-за себя. Сдается мне, что я старею. Вот и решил повидаться с
вами, пока... не наступит зима.
Слезы сдавили мне горло.
— До зимы мы еще много раз увидимся. Тебе не нужно было ехать так
далеко, чтобы навестить нас. Мы приедем... мы приедем в верховья, чтобы
увидеться с тобой.
Скретч решительно покачал головой:
— Нет. Не выйдет, Энди. Лучше оставить все так, как сейчас. Сейчас леса
для Хилари и тебя — неподходящее место. Оставьте лес в покое на какое-то
время.
Внезапно меня осенило:
— Ты приехал попытаться уговорить Хил не уезжать, да?
Не знаю, почему эта мысль так встревожила меня. Мне пришлось много дней
подряд закусывать губу, чтобы удержаться от подобных разговоров.
— Нет, — ответил Скретч.
Его голос казался глубоким от некоторого изумления, несмотря на слабое
дыхание. Это было изумление взрослого в отношении к ребенку. Иногда я
слышала его и в своем голосе, когда разговаривала с Хилари.
— Думаю, ей следует поехать. Рад я, что она едет туда, в самую Атланту.
Надолго она едет?
— На десять дней. Она возвратится в пятницу, перед началом занятий в
школе.
Скретч кивнул. Он посмотрел в сторону, вдаль.
— Это хорошо. Достаточно долго.
— Достаточно для чего?
— Кое для чего, что я должен закончить, — ответил старик. — Я
уже подхожу к этому. Не беспокойся. Как раз хорошо, что она сейчас будет на
севере.
Старик вновь взглянул на меня.
— Не волнуйся, Энди. Она возвратится обратно.
— Откуда ты знаешь? — прошептала я. Он улыбнулся.
— Это одна из причин, почему я приехал.
Я провела Скретча к комнате Хил и постучала в закрытую дверь. Молчание
длилось долго, затем девочка открыла дверь и высунула голову. Секунду она
пристально смотрела на старика в сумраке холла, потом лицо ее засветилось,
как тень того сияния, какого я не видела с той очень далекой июньской ночи
на празднике наших дней рождения.
— Ой, — только и сказала девочка. Этот звук повис в воздухе, как
чистая серебряная нота охотничьего рожка вдали. — Ой.
И затем Хил очутилась в его объятиях, прижимая старика к себе, глаза она
зажмурила от радости, на лице светился восторг Наобнимавшись, девочка
потянула Скретча в комнату.
— Прости, мама, — проговорила она, оглядываясь на меня.
— Конечно, — кивнула я. — Я приготовлю вам лимонад.
Хилари закрыла дверь. Я немного постояла в холле, не пытаясь услышать их
разговор, просто предоставляя возможность сложной смеси предчувствий и
ощущений приливать и кружиться вокруг меня. Затем я пошла на кухню, чтобы
приготовить лимонад. Отходя от комнаты, я услышала голос дочери, уже в
течение месяцев я не слышала, чтобы она говорила так много, так быстро и
такой задыхающейся скороговоркой. Во мне ширилось чувство, которое не
решалось оформиться в благодарность.
Когда я возвращалась через холл, неся поднос с напитком и печеньем, Хил все
еще говорила. На этот раз я смогла расслышать некоторые слова:
— ...Но я не могу вспомнить, Скретч. — В голосе девочки звучали
настойчивость, безнадежность и боль. — Я думала, что никогда не забуду,
я записывала это, но потом перестала, а теперь я забыла так много...
Чувство потери в ее голосе было таким острым, таким сосредоточенным и
недетским, что я почувствовала, как слезы вновь собрались в моих глазах. Но
вдруг я вспомнила... Я пошла в свою спальню, открыла ящик письменного стола,
в который когда-то запихнула выброшенные дочерью тетради, вынула их и
положила на поднос. Хилари подошла к двери на мой стук, чтобы взять
угощение, уже заранее бормоча
спасибо
, но, увидев тетради, побледнела, а
потом вспыхнула от радости.
— О мама! — шептала она. — О мама!
— Скажи Скретчу, что я постучу, когда заедет его дочь, — сказала я
и отвернулась: теплые слезы катились по моему лицу.
Я бы поднесла ей свое живое сердце, если бы знала, что это заставит мою
дочку взглянуть на меня так, как сейчас...
Они разговаривали еще час. Я сидела в гостиной с журналом, читая одну и ту
же бессмысленную фразу. Я не подслушивала, хотя до меня доносился голос
дочери, то поднимающийся, то падающий от волнения и вновь пробуждающейся
настойчивости; иногда я слышала речь Скретча и пару раз — их смех. В течение
часа я ясно слышала шелест страниц и яростный скрип мчащейся шариковой
ручки. Под конец до меня донеслось тихое пение и речитатив Скретча, Хилари
присоединилась к нему, и наконец послышался странный звук топтания и
шарканья, будто они — трудно поверить — танцевали. После этого наступило
долгое молчание, во время которого я услышала громкий хруст шин старого
автомобиля дочери Скретча, въезжающего на нашу подъездную аллею. Я
поднялась, чтобы постучать в дверь Хил и сказать, что за Скретчем приехали.
На полпути, в холле, я услышала, как Хилари начала плакать.
Это не был пронзительный истерический плач или тоненькое капризное
повизгивание напуганной зависимости. Это был плач печали, глубокий и зрелый,
разрывающий сердце всем, кто его слышал. Это был плач женщины. Я бы плакала
именно тан; я так уже плакала...
Скретч встретил меня у дверей ее комнаты и загородил дорогу.
— Оставь ее одну ненадолго, Энди. У нее будет все в порядке.
— Что случилось? — Я неистово пыталась заглянуть внутрь, но не
могла. — Что ты сказал ей?
— Я сказал ей, что больше никогда с ней не увижусь, — проговорил
он мягко, твердо держа мою руку в своей, похожей на кисть скелета,
руке. — Лучше, чтобы она услышала это теперь, от меня. Не хочу, чтобы
она получала такой удар среди ясного неба. С ней все будет хорошо.
— Нет, — хныкала я. — Нет, не будет. Она потеряла слишком
много, она не вынесет больше потерь. Она не вынесет, если потеряет тебя...
— Нет, она сможет. Она огорчена, но знает, что все будет в порядке. Мы
говорили об этом. Я сказал ей, что пока у нее есть леса, у нее есть я. Я
буду там, в лесах. Я всегда буду там. Она знает это. Ей просто нужно
немножко погоревать. — Скретч рассмеялся; это было его богатое старое
кудахтанье. — Наверняка я бы разочаровался, если бы она этого не
сделала.
— О мой дорогой Скретч! — Неистощимые слезы катились по моему
лицу.
Он шагнул вперед, обнял меня, и я спрятала лицо в безобразный старый шарф. Я
чувствовала, как шерсть становится влажной от моих слез.
— Это и к тебе относится, Энди, — говорил старик. — До тех
пор, пока у тебя есть леса, у тебя есть я. Я все время в них. Всегда. Не
теряй лесов. И не дай Хилари потерять их. Ты не знаешь этого, но все, что
тебе нужно, находится в них.
— Но как же вода? — рыдала я. — Я видела воду. И ты видел, я
знаю.
— Все, что есть, проходит, Энди. Все проходит. А земля остается
неизменной.
Я плакала так сильно, что не слышала, как постучала дочь Скретча. Когда она
нерешительно вошла в гостиную, громко зовя отца, старин похлопал меня и
мягко отстранился. Я прислонилась к стене, затопленная печалью, утомленная
ею. Я слышала, как Скретч прошел через холл, гостиную и остановился у двери.
— Загляни в себя, Энди, — проговорил он. — Ты найдешь там то,
в чем нуждаешься. Леса внутри тебя. Загляни внутрь.
Дверь застонала, закрываясь, старый автомобиль с ворчанием ожил, и они
уехали.
Я бессмысленно прильнула к стене, не уверенная, что смогу пошевелиться и не
упаду, думая, как уже думала однажды, что можно умереть просто от горя.
Дверь комнаты Хилари открылась, и я больше почувствовала, чем увидела,
спотыкающуюся дочку, которая обхватила меня и прижалась лицом к ямочке под
моим подбородком, куда она теперь доставала.
Я обняла ее, и мы стояли, плача о Скретче и обо всем утраченном и прошедшем.
Я давно не слышала, как она плачет. Я не могла вспомнить, чтобы когда-либо
позволяла ей видеть, как плачу я.
Хилари успокоилась первой. Когда я наконец смогла поднять голову и взглянуть
на нее сквозь горящие распухшие веки, то увидела улыбку на ее покрытом
пятнами, мокром лице. Улыбка была слабой и кривой, рот девочки дрожал, но
это была улыбка Хилари и ничья другая. Как долго моя дочка скрывалась за
этим бледным лицом.
— Все нормально, мама, — сказала она, застенчиво протягивая руку,
чтобы похлопать меня по плечу. — Все нормально.
Глава 15
Мы ничего вместе не делали, Тиш, Чарли и я. Вечером накануне нашей поездки в
пляжный домик Колтеров — через два дня после отъезда Хилари в Атланту — мать
Тиш упала и сломала бедро, и Тиш с Чарли немедленно выехали в Мейкон.
— Пожалуйста, поезжай в коттедж, — по телефону уговаривала меня
Тиш. — Я положу ключ под коврик у двери. Если дела окажутся лучше, чем
я предполагаю, то мы присоединимся к тебе. Я бы на самом деле меньше
волновалась, если бы ты поехала. Не думаю, что тебе следует именно теперь
оставаться одной в Пэмбертоне.
— Господи, почему нет? — возражала я, стараясь не замечать
странный стержень чего-то, холодно ворочающегося у меня в животе, что очень
сильно напоминало страх. — Я здесь живу. Что со мной здесь может
случиться?
— Полагаю, ничего. Просто последнее время ты выглядела не совсем
обычно. Раздражительная, напряженная и... рассеянная. Думаю, перемена
обстановки была бы тебе полезна.
— Покой — вот что будет мне полезно, — ответила я. —
Абсолютный, полный покой в пустом доме, чтобы не лезть из кожи при любом
звуке, производимом Хилари. Я намерена отсыпаться в течение двух дней, а
потом собираюсь вычистить весь дом, начиная с люстры и кончая дерьмовым
домиком, как выразился один человек.
Холодный язык страха поднялся из живота вверх, чтобы заигрывать с сердцем,
запустил его, и оно помчалось. Я тяжело глотнула слюну. Что, на самом деле,
происходит со мной? Чего можно бояться в моем спокойном доме? Чего можно
бояться в поездке Хилари? Ее терапевт заверил меня, что она вне опасности,
что на самом деле ее состояние улучшилось. И я знала, что это так. Я
посадила на самолет в Атланту два дня назад довольно близкое соответствие
прежней Хилари. Каким-то образом Скретчу удалось достигнуть этого, даже
несмотря на ее печаль из-за близкой смерти старика.
— Хорошо, я каждый день буду звонить и узнавать, как ты, — заявила
Тиш. Я с трудом могла расслышать подругу из-за стука собственного сердца,
отдававшегося в ушах.
Повесив трубку, я какое-то время сидела на своей кровати, слепо оглядывая
комнату. Она казалась странной, как-то удлиннившейся и чересчур светлой. Это
не была знакомая мне спальня. Сердце усилило свой стук, ладони стали
влажными. Это было нелепо. Я поднялась, пошла в кухню и посмотрела на
стенные часы — семь тридцать пять. Это позже, чем я обычно готовила ужин для
Хилари и себя. Я вспомнила, что не ела ланч. Может, ослабляющее дрожание в
моем желудке — просто голод. Я вынула банку супа из шкафа, отнесла ее к
плите, достала ключ для открывания консервов, но положила его на стол. Мои
руки, как оказалось, дрожали. Я протянула руку и достала мою единственную
бутылку виски.
Вначале нужно выпить, — решила я. — А пока я пью,
послушаю новости".
Я взяла стакан в гостиную, устроилась на диване и включила телевизор, но
вскоре выключила и встала. Я чувствовала, что нечто понуждает меня
двигаться, найти что-нибудь, чтобы занять руки и ноги. Странный,
бесформенный, неопределенный страх усиливался, подступая ко мне волнами и
порывами. Пот появился на моем лбу. Я сделала большой глоток жгучего виски и
почувствовала, как оно, жаля внутренности, продвигается в желудок,
прорезаясь через страх. Я сделала еще глоток.
— Выпивка — именно то, что надо, — громко сказала я самой себе, и
мой голос тоненько и ужасно зазвенел в пустоте.
Я оказалась у телефона и набрала номер раньше, чем сообразила, что я делаю.
Я поняла, какой номер я набрала, только когда услышала голос автоответчика,
голос Картера. Я уже хотела повесить трубку, но затем остановилась. Его
голос, записанный на пленку, был глубоким, ласкающим и теплым, таким, каким
я его помнила, и моя рука сильнее сжала трубку, будто пытаясь уцепиться за
безопасность этого голоса.
— Меня сейчас нет дома, — говорил Картер. — Если дело не
терпит отлагательств, меня можно найти по телефону 422-7877. Если нет — я
позвоню вам, как только смогу.
Я повесила трубку. Номер телефона я знала. Телефон Пэт Дэбни. Безопасность
чудесного голоса оказалась иллюзией, химерой. Я не могла позвонить Картеру.
Теперь он не был моим, и я не могла звонить ему.
Я чувствовала, как на границах моего сознания сжимается что-то огромное,
черное, бесформенное, какое-то усиление страха, такое ужасное и неизбежное,
что я понимала: если это нечто доберется до меня, со мной будет покончено. Я
закрыла глаза и сжала кулаки, чтобы удержать его на месте. Когда
пронзительный звонок телефона ворвался в тишину, я подпрыгнула, будто кто-то
бросил мне спасительную веревку в холодное, поглощающее море.
— Мама? — через мили послышался голос Хилари из Атланты.
Я чуть не разрыдалась от освобождения.
— Эй, малыш, — сказала я таким обычным голосом, на какой только
была способна. Черная масса слегка отступила. — Как у вас там дела?
— О'кей. Наверно, прекрасно. Дон сказала, что я должна позвонить тебе и
сказать, что все в порядке. Я так и сделала.
При звуке этого безликого имени, слетевшего с губ моей дочери, страх
подкрался ближе. Значит, это была ее идея — позвонить мне, идея этой новой
миссис Кристофер Колхаун.
— Что ж, очень мило со стороны Дон, — проговорила я пересохшими
губами. — Передай ей это. Хорошо ли ты проводишь время?
Пожалуйста, только бы не хорошо, — отчетливо молил мой мчащийся
мозг. — Пожалуйста, скучай по дому, желай вернуться сюда. Я сейчас же
поеду за тобой, я буду там еще до полуночи..."
— Да, думаю, хорошо, — ответила Хил.
Это был голос ребенка, который хотел сказать что-то приятное. Внезапная
вспышка интуиции, всегда связывающая нас, подсказала мне, что девочка
действительно хорошо проводит время, но не хочет, чтобы это выдал ее голос.
Скрытая верность в нейтральных словах вызвала боль в моем сердце.
— Хил, прекрасно, что тебе интересно, — прео...
Закладка в соц.сетях
