Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...долевая неотвязный
страх, сказала я голосом продуманным и одобряющим. — Мне хочется, чтобы
ты осталась довольна своей поездкой. Поэтому ты и поехала. Как... поживает
твой отец?
— О'кей. Он не такой больной, как я думала. Он взял отпуск, чтобы
заниматься со мной. И Дон тоже взяла.
Я не могла отыскать ничего в ее голосе.
— Да, это великолепно, — искренне сказала я, нелепо чувствуя, что
меня предали, ощущая какую-то вину, будто меня уличили во лжи собственному
ребенку. — Что вы уже сделали?
— Ну, вчера мы ходили в это новое сооружение
Подземную Атланту". Это
было приятно. Все под улицами, магазины, места, где можно поесть, как сто
лет назад. Мы спустились туда на скоростном поезде. А завтра мы собираемся
поехать к Шести Флагам, а через день пойдем в новый зоопарк...
По мере того как Хил говорила, голос ее приобрел быстроту и оживление,
независимо от нее самой в него прокралось возбуждение. Я пыталась вообразить
Криса в зоопарке, на чертовом колесе" или карусели, но не могла. Я не могла
припомнить, чтобы он за всю нашу совместную жизнь ходил куда-нибудь, кроме
больницы в деловой части города.
— Прекрасно, — фальшиво сказала я. — Не забудь поблагодарить
его и Дон. Они тратят на тебя целое состояние.
А я с трудом могу содержать тебя в школе". Это сказала не я. На грани света
и тьмы в моем сознании слова эти проворчала некая темная масса.
— С этим все в порядке, — ответила девочка. — Думаю, папа
богат. У него есть плавучий дом. В выходные мы отправимся вверх по озеру и
проведем там ночь. И еще у него дом в горах, как-нибудь мы туда поедем.
— Как мило, — бормотала я.
— У них есть и собака. — Я услышала, какое усилие прилагает
девочка, чтобы голос ее звучал небрежно. — Щенок. Он очень похож на
Стинкера. Он мой. Только я должна держать его здесь.
О Крис, ублюдок, — думала я безнадежно и уныло. — Убить ее любовь
и просто купить ее обратно. Разве ты не мог бы позволить ей взять щенка
домой? Или тебе нужно приковать ее к себе при помощи собаки?"
Страх нанес моему желудку прямой, вызывающий тошноту удар, я перегнулась над
телефоном.
— Тебе лучше повесить трубку, малыш, — заметила я. — Твой
папа недолго останется богатым, если ты будешь продолжать разговор.
Господи Боже, не дай ей услышать эти ужасные ноты в моем голосе", —
думала я.
Молчание длилось какое-то время, я держалась за стену у телефона и пыталась
сохранить свой мозг чистым и спокойным.
— Мама? — наконец послышалось в трубке.
— Да, пупсик?
— Я скучаю без тебя. Я буду рада приехать домой.
Я оперлась о стену, ноги сделались ватными. Меня захлестнула любовь к дочке.
— Я буду рада увидеть тебя. Когда тебя здесь нет, город становится
чужим и старым.
Опять молчание. Затем небрежно:
— Ты видела Тома?
Воздух, проскользнувший было в мои легкие, вырвался обратно.
— Нет, милая. Не думаю, что буду видеться с Томом.
— О нет, будешь! — спокойно заявила Хил. — Будешь. Я знаю.
Когда ты увидишь его, передай, что я сказала: Хей!
Передай, что я сказала:
Жди меня" Ты передашь?
— Я... да. Передам.
— Ну пока, мама, я люблю тебя, — проговорила Хилари. Хилари,
которой теперь одиннадцать лет и которая выздоровела. Или почти выздоровела.
— Я тоже люблю тебя. Приезжай скорее.
Когда я повесила трубку, нечто
нанесло свой удар. Невозможно описать тот
ужасный, засасывающий, идиотский шторм безумного аморфного ужаса. Вспомните
любой момент, когда вы были абсолютно и отчаянно напуганы, увеличьте его в
десять раз, и тогда, можно сказать, у вас сложится некоторое
представление... Я не могла сказать, чего я боялась. Я просто находилась
внутри бесконечного циклона, землетрясения страха. Меня швыряло, трясло,
било, бросало, топтало. Мои глаза были слепы, а мышцы бессильны. Я
опустилась на пол перед телефонным столиком и свернулась в клубок. Сердце
дико металось, я не могла сладить с ним, оно стучало так сильно, что мешало
дышать; я хватала ртом воздух, меня била сильнейшая дрожь. Пот покрывал мое
тело. Во тьме вихря я не могла увидеть ни одного успокаивающего лица, не
могла услышать ни одного знакомого голоса, не чувствовала ни одной
протянутой ко мне руки. Хилари уехала, Том, Картер, Тиш, Чарли, мать, отец —
все ушли. Я была уверена, что умираю. Им придется позвонить Крису, и он
скажет Хилари, что я умерла...
Помогите, — беззвучно повторяла я, не в состоянии пошевелить губами от
слабости. — Помогите мне!"
Не знаю, сколько это продолжалось. Когда нечто
отступило, не совсем, но
достаточно, чтобы я смогла с трудом встать на колени, на улице было совсем
темно. Я решила, что, наверно, сейчас около полуночи. Сидя на полу, я
дотянулась до телефона и набрала номер Фрика Харпера. Я сделала это
бессознательно, мои пальцы двигались сами по себе. Каким-то образом мои,
лишенные нервов, руки знали, даже если не знал мой мозг, что никакой доктор
традиционной медицины не сможет помочь мне.
К счастью, Фрик все еще находился в своем офисе, и у него не было пациентов.
— Я думала, что умираю, — прошептала я. — Помоги мне, Фрик.
Мне кажется, я умру.
Медленно и спокойно, как будто мы были два старых друга, болтающих ни о чем
конкретном, он выпытал у меня все подробности. Даже от того, что я слушала
его ровный, приятный голос, мне стало чуть легче. Там, в ночи, на другом
конце телефонного провода, как скала, стоял сильный, компетентный человек, и
он не позволит мне умереть. До тех пор, пока я держала в руках трубку, я
могла прожить чуть дольше.
— Приступ паники, — объяснил Фрик, когда я наконец остановилась, с
трудом дыша в аппарат. — Чистый, простой, классический, высшей пробы.
Мне следовало предупредить тебя, что ты будешь главным кандидатом на него,
как только Хил уедет.
— Фрик, это было больше, чем просто беспокойство. Это было...
неописуемо. Если это случится опять, я умру.
— Нет, не умрешь. Весьма возможно, что это случится, но ты не умрешь.
Слушай, Энди, буквально каждый, с кем случается паническое расстройство,
думает, что умирает. Да, это ужасно; Господи, я знаю, что это такое. Но
приступы объяснимы и не так редки. Часто они возникают в результате травмы,
какой-нибудь утраты. Подумай, сколько ты потеряла за такое короткое время:
мужа, дом, устойчивость положения, а теперь — того, ради кого в течение года
жила каждую секунду своей жизни...
И Скретча, — подумала я. — И Тома, и леса".
— Я не потеряла Хилари.
— Нет, не потеряла. Но ты считала, что потеряла. Разве ты не думала,
когда она поехала к отцу, что ты никогда не вернешь ее обратно?
— Я... да. Я так думала. Но теперь — нет.
— Может быть, твой мозг так не думает, но попробуй убедить в этом твое
подсознание. Послушай, я не считаю, что у тебя начало полного нервного
расстройства. Я уверен, что это была единичная реакция на слишком большие
потери, с которыми ты еще не примирилась. Мы будем наблюдать, а потом решим.
А пока давай попробуем оказать тебе некоторую помощь. Если такое состояние
будет продолжаться, я направлю тебя к специалисту. У тебя остался ксанакс,
который я назначил Хилари? Мне кажется, ты говорила, что она вообще его не
принимала...
— Да. Еще есть.
— Пойди и прими две таблетки прямо сейчас, а затем по одной каждые
шесть часов или около того, если почувствуешь необходимость в них. И позвони
мне завтра. Возможно, они помогут. Но мне бы хотелось, чтобы ты разрешила
мне направить тебя кое к кому, чтобы начать работать над всем тем
неразобранным мусором, что ты носила в себе все это время. Хилари нуждается
в тебе, в полноценном человеке.
— Может быть, потом, попозже? — попросила я, ощущая, как на меня
быстро надвигается, как штормовая волна в разгар урагана, огромная,
абсолютная усталость. — Может, когда начнутся занятия в школе? Извини,
что так поздно побеспокоила тебя, Фрик. Я просто... мне очень жаль.
— Не стоит, — ответил врач. — Сейчас еще не поздно. Всего
половина девятого.
Я положила трубку и пошла доставать из аптечки ксанакс. Я приняла две
таблетки и запила их разбавленным виски, оставшимся в стакане. После этого я
выпила еще одну неразбавленную порцию. Через несколько минут я заснула на
диване при ярко горящих лампах и орущем телевизоре. За всю жизнь я не могла
припомнить такого же тяжелого, неподвижного и темного сна. Когда наконец
удары в мою входную дверь дошли до моего сознания, находящегося на глубине
многих миль в склепе из ксанакса, я долго не могла пошевелить
парализованными конечностями или сделать глубокий вдох через пересохшие нос
и рот. Я не могла заставить открыться мои свинцовые веки. Я лежала на
диване, тупо слушая стук, который, как я знала на более глубоком и
примитивном уровне, чем мозг, продолжался уже давно.
Я с трудом села и крикнула, мой голос хрипел где-то в горле:
— Кто там?
— Это Том, — послышался легкий красивый голос, который таился под
каждой моей мыслью и на границе каждого сна, какой я видела в это
лето. — Можно войти? Мне нужно с тобой поговорить.
Я заставила себя встать на ноги, хотя и не чувствовала их. Я пригладила свои
дикие волосы руками, хотя и не ощущала пальцев, прикасающихся к голове. Во
рту был ужасный металлический вкус, кислая сладость старого виски и ватная
неприятность, как я думала, вызванная лекарством. Я не имела никакого
представления о времени и не могла сосредоточить взгляд на часах.
— Энди! — снова позвал Том.
— Я иду.
Я направилась на покалывающих, тяжелых ногах к двери, открыла ее и
остановилась, глядя на Тома. В слабом желтом освещении на террасе он
выглядел таким лунным и странным, будто только что прибыл с другой звезды.
Том был худым до истощения, даже более худым, чем мы видели его в магазине в
тот вечер, таким худым, что канаты его мускулов и длинные шнуры кровеносных
сосудов выступали из его тела, как на одной из тех пластмассовых моделей,
которыми Чарли и Крис пользовались в медицинском колледже. Его худоба
шокировала. Но Том был чисто выбрит, черные волосы снова коротко
подстрижены, кожа лица и рун приобрела прежний глубокий оттенок грецкого
ореха, цвет кожи Клэя Дэбни. Из-за тусклого света и загара я не могла видеть
кругов под его глазами, но старая таинственная синева брызнула на меня из
темноты ночи и кожи. На лице Тома был отблеск чего-то влажного, я подумала,
что это дождь, но за его спиной я могла увидеть низко висящую, раздувшуюся в
тихой, жаркой ночи, огромную, только что взошедшую луну.
Он подошел ближе, и тогда я поняла, что влага на его лице была слезами. Мой
мозг отказался понимать это, вообще думать о происходящем. Я просто
неподвижно стояла и пристально смотрела на Тома. Мне вдруг подумалось, что
это сон. Мы стоим во сне, Том Дэбни и я.
— Можно войти? — вновь тихо спросил он; голос был хриплым и рвался
в горле.
Я безмолвно отошла в сторону. Том вошел своей бесшумной походкой. Я увидела,
что на нем его мягкие, потрепанные старые мокасины из оленьей кожи, хотя
одет он был довольно обычно: в чистые брюки хаки и в вылинявшую, с
закатанными рукавами, старую голубую рубашку. Он пах мылом, лесом и более
старым, темным, непознаваемым, однако знакомым запахом Тома.
Мы сидели друг напротив друга перед незажженным камином, Том — на краю
кресла, которое любил Картер, я — на смятом диване. Я заметила на столе
полупустую бутылку виски и пустой стакан, а также то, что Том видит их, и
внезапно вспомнила, как я, должно быть, выгляжу — лицо распухшее и бледное,
волосы — запутанный клубок, шорты и рубашка — пропитанные потом ужаса,
рифленые, как картон.
— Ты здорова? — вглядываясь в меня, спросил Том. — Выглядишь
ужасно. У Хилари все нормально? Скретч сказал, что она была больна.
— У Хилари все хорошо. Она гостит у отца. Вернется через неделю или
около того. Она просила по телефону сказать тебе
Хей!
Ты пришел... ты
пришел к ней?
— Нет. Я пришел к тебе. Я... нет больше никого, кто бы ни вышвырнул
меня вон. Но если это неподходящее время...
Я потрясла головой, чтобы прочистить ее. Том и комната стали более четкими,
часть накипи сна откололась.
— Должно быть, я выгляжу так, словно была в трехдневном запое. Но я
спала.
Наконец до меня дошел факт его физического присутствия в моем доме, сердце
вновь застучало сильнее. Хотя на сей раз не от страха. Не совсем.
— Думаю, ты выглядишь...
Голос его становился все тоньше и наконец оборвался. Том замолчал, пытаясь
овладеть собой.
— В чем дело, Том?
Страх все же появился и вместе с другим чувством ускорил темп биения сердца.
— Скретч.
Голос Тома был полон печали. Я ощутила, как усилилось мое горе и, посвежев,
сравнялось по силе с его чувством.
— О Господи, — бормотала я. — Он...
— Нет. Он не умер. Пока не умер. Но он... Господи, Энди, его просто
съедает. Просто съедает.
Я подошла, села на подлокотник кресла и обняла Тома. Я сделала это не думая.
Мои мышцы сделали это, мои кисти, ступни и руки. Том молча прижал голову к
моей груди, потом выпрямился, глубоко вздохнул, а я немного отстранилась и
взглянула на него.
— Сегодня вечером, около восьми, Скретч пришел, еле втащился на террасу
и свалился, — рассказывал Том. — Мне пришлось внести его в дом и
положить на диван. Я пытался вызвать
скорую помощь", но он не позволял. Он
пытался говорить, но все время задыхался, в конце концов он смог выдавить из
себя, что пришел сказать мне что-то, — притащил себя с верховьев
болота, чтобы сказать мне, — но потом у него началось кровотечение. Я
никогда не видел так много крови. Изо рта, из носа, из... прямой кишки. О
Господи, Энди, на его шее и голове... опухоли и язвы, как на той самке
оленя.
Я вновь увидела с тошнотой, но в то же время отстраненно ужасные язвы на
животе мертвой оленихи и скрытую, скользкую синеву внутренностей. Я
вспомнила шарф, повязанный вокруг горла Скретча, и вязаную шапку. Тогда ведь
было не холодно, но было нужно пощадить нас, Хилари и меня.
— О Скретч! — прошептала я, пряча лицо в ладони.
— Я отвез его на пункт скорой помощи", — сквозь слезы, с трудом
говорил Том. — Я думал, что работников пункта вырвет. Они использовали
интенсивную терапию с трубками, кислородной маской и Бог знает чем еще. Но
ничто не поможет. Врач только покачал головой, когда я спросил об этом.
— Что с ним? — шептала я. — Что с ним?
— Ран. Не знаю, какой именно. Наверно, нельзя уже определить, где он
начался. Я бы сказал, лимфатическая система или печень. Легкие, может быть.
Радиоактивная отрава поражает организм именно в этих местах. Мне бы
следовало догадаться с самого начала. Я все лето видел больных животных.
Конечно, та треклятая вода — вот убийца. Скретч никогда не пил городскую
воду, которая поступает к ним в поселок, он всегда приносил себе воду с
Козьего ручья. Он даже в моем доме держал кувшины с водой из ручья... Энди,
мне нужно, чтобы ты пошла сейчас со мной. Ты можешь? Ты можешь сделать это?
Мне некого больше попросить.
— Куда?
— Вверх по ручью, в лагерь лесозаготовщиков, в поместье Королевский
дуб". Энди, Скретч сказал мне, что... та гадость, что зажигает воду и
убивает животных, исходит оттуда. О Господи, как подумаю, чего должно было
ему стоить обнаружить все это... Он прошел весь путь вверх по ручью от
своего дома, это заняло у него, наверно, весь день. Скретч сказал, что в каком-
то сне или трансе у него возникла идея проверить там, и несмотря на то, что
он так болен, все же пошел. И прошел через забор. Ты знаешь, как он
ненавидит ту проволоку. Никогда не прикасался к ней, ни разу с тех пор, как
Клэй протянул ее. Но Скретч взял с собой кусачки, перерезал проволоку и
прошел внутрь, и увидел... все, что там было. А затем прошел весь ручей,
чтобы сообщить мне об этом. И это убило его. Сейчас он умирает. И поэтому я
иду в верховья. Сегодня ночью. Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Кто-то...
не сумасшедший должен видеть это. Больше никто не пойдет.
Том закончил говорить и посмотрел на меня. Его глаза пылали синевой.
— Ты хочешь сказать, что это что-то, что делает Клэй? — прошептала
я. Мой голос дрожал. — Ты именно это хочешь сказать, Том? Но я не верю!
Господи, Клэй в это лето практически всю жизнь посвятил тебе!
Том покачал головой:
— Нет. Я не знаю. Я не думаю так... я не знаю. Как ты не поймешь, что я
должен узнать! Разве ты не понимаешь, что я должен пойти и, по крайней мере,
попытаться остановить это? Если ты боишься, я не осужу тебя, но неужели ты
не видишь, что мне нужен кто-то, кто не... находится под подозрением? Энди,
Мартин просто отказывается идти, а Риз упился до бессознательного состояния.
А я не могу ждать. Энди, пожалуйста...
Голос вновь прервался, слезы побежали по загорелому лицу и закапали на
воротник голубой сорочки. Ворот промок с обеих сторон и над маленькой
перламутровой пуговкой. Я заметила, что одна из пуговиц была раздавлена в
прачечной. Слезинка дрожала, прекрасная, как бриллиант, в ямочке на горле
Тома.
Мои мысленные способности отключились, а старое чувство, то старое, глубокое
и простое чувство, которое когда-то взывало к Тому и на которое он отвечал,
дернулось, заворчало и возродилось к жизни.
— Приготовь себе что-нибудь выпить, — сказала я. — Я буду
готова через минуту.
Я пошла через холл к своей спальне и снова услышала, как он проговорил так
же, как в тот вечер, когда я пришла к нему в тюрьму:
— Спасибо, Энди.
И на этот раз я ему не ответила.
Мы ехали молча в жаркой, залитой лунным светом ночи.
Грузовичок был вычищен, в нем пахло так, будто его мыли чистящей жидкостью.
Том закрыл окна, ограждаясь от тяжелой, неподвижной духоты, и мы протряслись
через почти пустынный город и по шоссе, ведущему к
Королевскому дубу" и
повороту на Козий ручей в гудящей капсуле с холодным, но спертым воздухом из
кондиционера. Как раз перед тем, как мы переехали железнодорожные пути,
являющиеся границей окрестностей Пэмбертона, я успела рассмотреть освещенное
табло, показывающее время и температуру, укрепленное на Первом Национальном
банке Пэмбертона, здании, выстроенном из старинных кирпичей. Табло
показывало 92 градуса по Фаренгейту, время 22:10. Легкое удивление
заскреблось внутри оболочки из ксанакса, утомления и настоящего шока, в
которой я плавала. Мне казалось, что уже середина ночи.
Том вел машину с какой-то настойчивостью, слегка наклонившись вперед. Его
лицо безжалостно и четко освещалось снизу зеленым светом приборной доски,
как маска из тыквы со свечой внутри. Он не смотрел на меня, казалось, он не
сознавал, что я сижу рядом. Время от времени слезы все еще катились по его
лицу и падали на воротник. Но слезы эти казались не настоящими, а какими-то
иллюзорными, как стигматические слезы на лицах скульптур святых, как
непонятные чудеса. Какая бы часть существа Тома ни оплакивала Скретча, это
не был его мозг. Я чувствовала, что Том сосредоточен на той пылающей точке в
верховьях ручья так же, как прощупывающий тьму прожектор. Трудно поверить,
но я была почти спокойна, спеша в ночи вместе с когда-то любимым сумасшедшим
к тому, что, скорее всего, было весьма опасным.
Один раз Том повернул голову, посмотрел на меня и сказал:
— Не могу обещать, что это не опасно. И насколько опасно, не знаю.
Когда мы доберемся до верховьев, поближе к проволоке, я буду знать лучше.
Если окажется, что дело серьезное, то я оставлю тебя и отправлюсь туда один.
Если ты пойдешь со мной, я приму все меры предосторожности. Я не допущу,
чтобы с тобой что-то произошло.
— Я не боюсь, — спокойно ответила я и поняла, что это
действительно так.
Под утомлением, дурманом лекарства и нереальностью этой ночи уверенно, как
артерия на шее, пульсировало другое чувство. Это было чувство завершения,
предстоящего расчета. Так или иначе, после этой ночи я буду знать что-то о
Томе, о себе и о воде Козьего ручья; отвратительный ужас, заключенный в ней,
будет назван своим именем, и мы сможем произнести его и найдем способ
обезвредить содержащуюся в нем смерть. Возможно, Том сумеет покончить с
опасностью, возможно, она прикончит Тома. В любом случае настал конец этой
грязи среди солнечной тиши болота Биг Сильвер. В любом случае Хилари будет в
безопасности и мы сможем двигаться дальше. Я была согласна ехать в молчании
к тому финалу, который нам предстоял. Наверно, Фрик Харпер назвал бы это
чувство необходимостью завершения. Это было более простой и сильной
необходимостью, чем страх перед опасностью. И кроме того, я не верила, что
Том допустит, чтобы я пострадала. Даже новый Том, осыпанный бранью и
полусумасшедший из-за навязчивой идеи, убережет меня.
Я повернула голову, чтобы посмотреть через заднее стекло на
разворачивающуюся за нами серебряную ленту дороги, и увидела блеск темного
металла. Я всмотрелась. На полке за сиденьями лежали две винтовки — старая
однозарядная Тома и мой изящный маленький рюгер
. Я услышала запах свежего
ружейного масла и заметила сияние недавно прочищенных стволов. Я взглянула
на Тома.
— Ты не берешь с собой лук? — спросила я, а потом, поняв значение
его обычной одежды, добавила. — Ты не совершил никакого ритуала? Мне
кажется, для подобного дела...
— Лук, ритуалы, песни и весь этот
джаз
не принесли никому из нас
никакой, к чертовой матери, пользы. Разве не так? — коротко и спокойно
проговорил он.
Услышать скуку в его голосе было мучительнее, чем уловить горечь или печаль.
В моей груди вспыхнула боль, но как-то глухо, как боль, приглушенная
морфием. Мое тело болело от желания вернуть Тому его магию, но боль была где-
то далеко.
— Может, когда мы прибудем на место, мы сможем совершить ритуал? —
неуклюже предложила я. — Я помогу.
Улыбка, которой Том одарил меня, была краткой и унылой:
— Спасибо, но теперь это было бы святотатством. Я больше не могу этим
заниматься. Я утратил дар. Может быть, его у меня никогда и не было. Скретч
его имел, и, наверно, все, что я чувствовал, исходило от него. Все, вообще
все, чему мы научились, во что верили и что любили... Это не может помочь
лесам. Это не может исцелить воду. Это не может спасти моих коз. Не могло
защитить Хилари. Не могло избавить ни на йоту от вони, боли и смерти наше
болото. И Скретч... Я даже не мог спасти Скретча...
— Том...
— Нет. Не говори, Энди. Мне жаль, но мы не можем больше говорить на эту
тему. Я все еще в состоянии остановить все это. Я владею ружьем так же
хорошо, как луком и стрелами. Или паршивыми песнопениями.
На этот раз в словах Тома слышалась горечь, темная и древняя горечь, как
вода в толще земли. Я почувствовала, как из глаз покатились слезы, несмотря
на то что капсула, в которой я плавала, все еще сохранялась. Я беззвучно
молилась, чтобы она держалась как можно дольше. Достаточно долго, чтобы я
смогла перенести эту ночь.
После долгого молчания мы достигли поворота к владению
Королевский дуб",
Том замедлил скорость и свернул. Мы загрохотали по узкой, сильно заросшей
черной грунтовой ленте дороги на хорошей скорости и с ярко светящими фарами.
Я ожидала, что он выключит свет и снизит скорость до предела, когда мы
приблизились к поляне, на которой раскинулся огромный охотничий дом, но он
этого не сделал. Том почувствовал мой вопрос и ответил:
— В Королевском дубе" никого нет. Чип предоставляет служащим отпуск на
две последние недели августа перед открытием охотничьего сезона. Кроме того,
я проехал сегодня вечером мимо его городского дома: у старины Чипа званый
обед. Выглядит так, будто на нем присутствует половина начальников с завода
Биг Сильвер". Я насчитал семь высших чинов службы безопасности. Нам нечего
бояться, что кто-то увидит или услышит нас до того, как мы подберемся к
лагерю лесозаготовщиков, а может, даже и после этого. Сегодня днем Скретч не
заметил здесь никаких признаков жизни. — Том засмеялся безобразным
смехом. — Никаких признаков жизни вообще.
Так же, как и в ту ночь, казавш...
Закладка в соц.сетях
