Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...в этой части
страны. Ведь так? Конец твоему единственному сыну, Чипу, человеку, который,
казалось, никогда не сможет встать на ноги... О нет, ты не мог ничего
рассказать. Неважно, что это был конец
Королевскому дубу". Всему, что
означает и означал Королевский дуб", всему, что означают и означали леса. А
теперь это конец Скретчу, потому что он в больнице, он умирает от той воды.
Но это не важно. Господи, каково тебе было все это время, Клэй, эти
последние несколько месяцев. Я надеюсь, что каждый день был агонией, а
каждая ночь — адом.
Том повернулся и, спотыкаясь, пошел к грузовичку, на этот раз я,
пошатываясь, последовала за ним. Том еще раз обернулся и взглянул на
старина, осевшего у колонны дома, огромное белое от луны августовское небо
давило на Клэя. Я тоже обернулась.
— Мне все же нужно было убить тебя, Клэй, — сказал Том. — Чип
слишком жалок, чтобы его убивать, кто-то должен был это сделать при его
рождении. Но ты можешь передать ему от меня, что если эта дрянь не будет
убрана оттуда, а землю в течение недели не очистят, насколько это возможно,
то, клянусь Богом, я убью его. Я это сделаю. Будет высшим счастьем
отправиться за это в тюрьму.
Том привалился к крылу грузовичка и почти лежал на нем. Я знала, что он не
сможет вести машину. Поэтому я взяла ключи из его руки, вялой и холодной,
как смерть, открыла дверцу со стороны пассажира, приподняла и втолкнула Тома
внутрь, сама села за руль и включила двигатель. Я никогда до этого не водила
пикап, но знала, что смогу это сделать; на развалинах той ужасной ночи я
знала, что смогла бы почти все, что может сделать человек, прежде чем
огромная, засасывающая, смертельная усталость овладеет мной, как это
случилось с Томом. Я знала, что это произойдет очень скоро, но я также
знала, что успею довезти нас домой.
Я свернула с Пальметто-стрит на дорогу, ведущую к Королевскому дубу" и
Козьему ручью, вместо того чтобы повернуть к своему дому на Вимси-роуд. Том
слегка приподнял смертельно усталую голову со спинки сиденья и посмотрел на
меня.
— Разве ты не хочешь ехать домой? В голосе его не было силы.
— Я еду домой, — ответила я, не глядя на него. Том поднял руку и
прикоснулся к моей, лежащей на руле, а потом уронил свою руку на сиденье.
— Не думаю, что это теперь может быть тебе домом, — прошептал он.
— Однако это так, — ответила я, зная только, что дом это или не
дом, но я должна сейчас ехать туда.
Мы ехали в молчании. Гудящая нереальность плотнее обхватила меня, и к тому
времени, когда мы подъехали к дому на Козьем ручье, я была в таком бредовом
состоянии, будто совершенно опьянела. За пределами этого колпака
головокружения толкались и гримасничали, как хищные рыбы у стенки аквариума,
страшное утомление и чудовищность. Но когда я помогла Тому выйти из машины и
подняться на широкую террасу, мои руки были уверенными, а ноги не дрожали.
Огромная смешная резная кровать была выдвинута на ту часть террасы, которая
нависала над залитым луной ручьем, и была обвешана москитной сеткой. Я
раздвинула полог и помогла Тому опуститься на матрас, сбросила с себя
грязную, пропитанную потом одежду, забралась на кровать, с трудом стянула с
Тома брюки и рубашку, выбросила их на пол террасы и обняла моего смуглого
мужчину.
Он повернул лицо к моей груди и лежал неподвижно. Я прижимала его, чувствуя
вес и очертания его головы на моем теле, мягкую печать его губ на моем
соске, милую позу, когда его подбородок устраивался в ямке между моей грудью
и ребрами. Точно так же я, засыпая, обнимала его сотни раз. Сейчас это
вызывало такое ощущение, словно какая-то ампутированная часть моего тела
чудесным образом вновь приросла и меня сделали полноценной. Бредовый покой
рассеялся, и меня подхватил наплыв нежности, такой простой и мощный, что
буквально потряс все мое существо, а затем вновь всплыло спокойствие, и я
неподвижно лежала, наблюдая, как луна опускается к вершинам тихих деревьев
за Козьим ручьем. За Лунной рекой" моей дочери.
Том тоже лежал тихо, так тихо, что я подумала, будто он заснул, но вдруг он
повернул голову и проговорил таким тихим голосом, что мне пришлось напрячь
слух, чтобы расслышать:
— Все ушло, Энди.
— Нет, не ушло, — возразила я, крепко обнимая Тома. — Сегодня
ты остановил гибель, и теперь все начнет исцеляться. Клэй вычистит этот
ужас, ты знаешь, он это сделает. Теперь завод должен быть закрыт. Найдут
причину, чтобы его остановить, и тогда ручей начнет очищаться, вернется лес,
и животные вернутся. Все исцелится, Том. Ты сделал это. Ты сделал это для
Скретча, Хилари и... нас.
— Я не исцелил ничего, — вздохнул он. — Я даже не знал, все
эти годы не знал, что зло было именно там. И узнал только от Скретча. Это он
знал. Он нашел зло. Именно он... До нынешнего дня все, что я думал, присуще
мне, все, что я думал, мы можем сделать — мы четверо, мой отец и его,
его... — сводилось просто к тому, что сумасшедшие люди бормотали
сумасшедшие слова. Танцуя и распевая в лесу, как дикари. Убивая хороших
животных, которым следовало бы жить. Клэй был прав. Нет никакой силы леса.
Нет никаких
ты
. Это просто земля. Просто деревья. А олени — просто олени.
— Ш-ш. Тихо. Ты до смерти устал, наполовину болен и наполовину истощен.
И горюешь о Скретче. И говоришь бессмыслицу. Ты поймешь это, когда
почувствуешь себя лучше. Сила есть. Я видела, как ты призывал ее. Я видела,
как ты применял ее. Если это другая сила, не та, что ты думал, — какая
разница? Красота обладает силой. Мир, тишина и естественность тоже имеют ее.
Любовь имеет огромную силу. Разве этого мало? Ты все еще обладаешь всем
этим. У тебя есть Хилари и я...
— У меня нет тебя, — глухо ответил Том. — Не по-настоящему,
не до конца. Ты хотела участвовать во всем, ты прилагала усилия, но по-
настоящему ты никогда не могла стать частью нас. Ты всегда боялась. И
оказалась в этом права. А Хилари ушла...
— Нет, не ушла. Она никогда не уходила. Она всегда верила. И теперь
верит. Она писала о тебе, Том, и назвала это
Истинная история Тома Дэбни".
В течение недель она работала над своими записями. А когда она мне позвонила
прошлым вечером и просила передать тебе Хей
, она сказала еще кое-что. Она
просила передать, чтобы ты ее ждал.
Я почувствовала, как он слегка улыбнулся.
— Истинная история Тома Дэбни", — тихо проговорил он. И улыбка
пропала. — Я хотел сказать, что я ушел. Что-то — энергия, радость, что-
то еще, что было у меня всегда... Я чувствую, что это ушло. Теперь я
действительно боюсь, Энди. Раньше я никогда не боялся или опасался
немногого, но теперь я не могу придумать, чего бы мне было не страшно. Все,
что делало меня энергичным, все, что было моими моторами, — теперь я
этого боюсь. Мне бы нужно было бы заняться любовью с тобой. Я хочу
заниматься этим всю оставшуюся жизнь, но теперь я боюсь это делать. Я почти
боюсь позволять моему телу прикасаться к тебе. Я не знаю, что та вода
причинила ему. И не знаю, что это сделает с тобой. Я был в той воде всю свою
жизнь... Ты знаешь, Энди, я любил свой член, гордился им, благодарил Бога за
него. Я говорю это искренне. Он приносил мне радость и чувство
исключительности, и с его помощью я мог одаривать этими чувствами других.
Теперь... он был в той воде смерти, и я не могу войти в тебя. Я боюсь той
воды. Я жил в ней, на ней и для нее всю жизнь, а теперь я, как тонущий
котенок, боюсь, что меня коснется хоть одна капля. Я боюсь.
Я подумала, что никогда не знала смысла слова опустошение
, пока не
услышала этот голос и эти слова.
— Я не боюсь, — яростно воскликнула я, соскальзывая к Тому так,
что мое тело слилось с его — впадина с впадиной, округлость с округлостью.
Он был очень, очень холодным. — Я не боюсь воды. Я не боюсь тебя. Я не
боюсь ничего в твоем теле. И никогда не буду бояться. Люби меня, Том.
Пожалуйста, сейчас, прямо сейчас... возьми меня.
Том резко отстранился от меня.
— Нет, — проговорил он подавленным голосом. — Я не могу.
Думаю, после этого он заснул. Я почувствовала, как напряжение внезапно ушло
из его тела и оно обмякло, опустилось в огромную кровать. Я лежала
неподвижно, так, чтобы не разбудить его, но не спала. Я лежала, всматриваясь
в убаюкивающий лунный свет, затуманенный тонкой тканью москитной сетки, в
тускнеющий блеск расплавленного серебра на глади Козьего ручья, и беззвучно
плакала в темноте о человеке, лежащем рядом со мной, раздавленном дядей,
которого он любил, и братом, которого не любил, о том человеке, который
больше не был королем священной рощи и создателем мечты, а оставался лишь
усталым, изголодавшимся мужчиной с разбитым сердцем.
Через полчаса пронзительно зазвенел телефон, предвещая недоброе, и я
вскочила с бешено бьющимся сердцем, чтобы поднять трубку, зная, что мне
сообщат.
Когда я вернулась к кровати на террасе, Том сидел, глядя на меня. Его глаза
сверкали в темноте голубым светом; луна уже зашла.
— Скретч, — сказал он, и это не был вопрос.
Я могла только кивнуть. Затем я овладела своим голосом. Он застревал у меня
в горле.
— Пятнадцать минут назад, Том. Доктор сказал, совсем нетяжело. Он...
оставил тебе послание. Он сказал доктору, что ты поступил хорошо и он
гордится тобой. Он сказал... у тебя будет все в порядке. Он знал, Том, каким-
то образом знал.
— Хорошо, — прошептал Том Дэбни. — Хорошо. Ну что ж, он
ошибся. Скретч был не прав. Не будет... все в порядке. О Господи, Энди, они
убили его! Он мертв, и мне его недостает. Скретч мертв, а он мне так нужен!
Он заплакал, по-детски, отчаянно, безудержно, сотрясаясь всем телом, шумно,
ужасно для того, кто слышит. Я никогда не видела, чтобы мужчина так плакал,
только ребенок, только Хилари, когда она достигала крайних пределов ужаса и
тяжелой утраты. Том повернулся, спрятал лицо в подушку и сотрясался от
приступов горя. Я забралась в постель, легла рядом с ним и сделала все,
чтобы удержать его, но не смогла, тогда я просто легла на него, прижалась к
его телу, пытаясь всей своей тяжестью и силой сдержать горе и вобрать его в
себя. Боль и потеря Тома остановили мои собственные слезы. Так я лежала
долго, до тех пор, пока ужасный плач и сотрясения не прекратились, и только
когда я услышала, что дыхание Тома стало глубоким и ровным, позволила
чудовищному приступу утомления захватить меня. Когда это произошло, я
впервые в жизни подумала, как просто и соблазнительно было бы больше не
просыпаться.
Конечно, я проснулась, потому что это происходит всегда, за исключением
единственного раза. Когда я пробудилась, с тяжелыми конечностями и мутной от
усталости головой, небо над деревьями за Козьим ручьем становилось пепельным
с еще одним летним рассветом, а в лесу слышались первые сонные призывы
утренних птиц. Плавая на огромной кровати, как на судне, и запутавшись в
москитной сетке, как в тумане, мой опустошенный мозг не знал, где он
находится. Но знали плоть и мышцы — я потянулась с глубоким примитивным
наслаждением усталой львицы, а моя рука по собственной воле потянулась к
Тому, как она это делала много раз в этом доме, в этой кровати. Но
воспоминания и отсутствие Тома ударили меня одновременно. Электризующее горе
и страх вытолкнули меня из постели и вынудили голой побежать в дом раньше,
чем я успела подумать.
С бьющимся сердцем я быстро осмотрела прохладную безмолвную гостиную и
заглянула в пустую ванную. На негнущихся ногах я промчалась по окружающей
весь дом террасе, вбежала обратно в дом и заглянула в шкаф Тома. Охотничий
наряд висел на месте, винтовка стояла в стойке на огромном камине, а одежда,
которую он носил в предыдущую ночь, все еще валялась рядом с кроватью, там,
куда я вчера ее бросила. Но даже раньше, чем я заметила, что крючки, на
которых висел его лук и колчан с охотничьими стрелами, были пусты, я знала,
куда он ушел. Похолодевшая и одеревеневшая от ужаса, отягченная тяжелым, как
камень, предчувствием, я бросилась к телефону, неуклюже перелистала
телефонный справочник жителей Пэмбертона и набрала номер Чипа Дэбни. Я
знала, что это будет. Чип, а не Клэй. Том отправится сначала к Чипу. Только
потом к Клэю, а может, и нет. Но наверняка первый — Чип. Я буквально рыдала
от ужаса, когда набирала номер. Том не должен нанести вред своему
двоюродному брату. Это будет и для него, и для меня концом всего.
Сонный детский голос Люси Дэбни ответил на мой второй звонок; мне
показалось, что она не спала. Я поняла, что на этот раз хотела бы услышать
манерный голос Чипа.
— Это Энди Колхаун, Люси, — проговорила я так быстро, как
могла. — Чип дома? Мне необходимо с ним поговорить.
— Хей, Энди, — послышался капризный голосок. — Бога ради,
объясни, чем вы все занимаетесь? Сначала Том, теперь ты, а еще даже не
рассвело, едва ли...
— Люси, где Чип? — буквально завизжала я в трубку.
— Ради Бога, зачем ты орешь? Он поехал на плантацию. Недавно звонил Том
и сказал, что там чем-то нужно заняться и чтобы Чип встретился с ним и
сделал это как можно быстрее. Чип сразу же после этого ушел. Он сказал,
чтобы я не беспокоилась о завтраке, он перекусит попозже где-нибудь. Сказал,
что голос Тома звучит как-то странно. Я ответила: а когда он бывает не
странным? Неужели на самом деле не будет конца неприятностям, которые
причинит нам Том Дэбни, пока он не угомонится или кто-нибудь не привлечет
его к ответу? Чип выглядел ужасно. Я попросила его позвонить его папе и
сказать, куда он едет. Никогда нельзя знать, что ожидать от Тома.
— И он позвонил? — спросила я, затаив дыхание.
— Не знаю.
— Позвони Клэю, Люси. Позвони прямо сейчас. Позвони сейчас же, —
закричала я и бросила трубку, прервав обиженную болтовню жены Чипа. Я
натянула на себя сырую грязную одежду и кроссовки, плача, в спешке и страхе,
схватила мою винтовку со стойки над камином и выбежала из сумрачного дома в
светлеющее утро. Эрл сонно выкатился из-под ступенек и закланялся передо
мной. Я остановилась на последней ступеньке, уставилась на зверька, а потом
вбежала обратно в дом, позвонила в Пэмбертонский полицейский участок и
передала с трудом говорящему помощнику, чтобы он немедленно разбудил
Гарольда Тербиди и отправил его в поместье
Королевский дуб".
— Скажите ему, чтобы ехал мимо дома по грунтовой дороге, через поля
соевых бобов до тех пор, пока это возможно, а потом шел до берега ручья. Он
увидит там громадный дуб на острове, его нельзя не увидеть. Скажите ему,
чтобы он поторопился... Скажите, чтобы поторопился!
— Господи, леди, что там происходит? — закричал помощник.
— Не знаю, — прорыдала я, уронила трубку и опять побежала.
Меня не удивляло, каким образом я знаю, что Том призвал Чипа к Королевскому
дубу, но в голове моей не было сомнения, что я найду их там. Я не могла бы
сказать, что намерена делать, когда доберусь до места. Я не могла бы
объяснить, что предполагала делать с винтовкой. Единственное, что я знала,
это что я не должна была попасть туда слишком поздно... Не Чипа я спасала,
звоня Гарольду Тербиди, а Тома. В моей голове не было никаких сомнений
насчет того, зачем он туда отправился.
Я перепрыгнула ручей в самом узком месте и нырнула в подлесок, направляясь
вверх по течению. Раньше, с Томом, я дважды проходила этот путь до
Королевского дуба; точно по этой же дороге, вдоль ручья, я думала идти и
теперь. Но страх, усталость и просто ужасность предыдущей ночи затуманили
мой ум и лишили проворства. Я не могла вспомнить, сколько времени занимала
дорога, отходили ли мы в каком-нибудь месте от берега и нужно ли было где-
нибудь переходить ручей... Я споткнулась о корень кипариса и шлепнулась
плашмя на мокрые заросли шиповника и подлеска, мои руки и колени глубоко
погрузились в черный ил, скрытый под остатками прошлогодней листвы, винтовка
упала в грязь. Я плача выкарабкалась, отряхнула ил с рун и снова упала, и
вновь поднялась. Подобрав винтовку, я стала пробиваться дальше, слепая и
спотыкающаяся; пот бежал со лба и заливал глаза, а слезы душили, забивая
нос. Ствол винтовки бил по ноге. Утренний хор птиц разрастался, резко и
тревожно звучал, я слышала всплески убегающих в темную воду амфибий, а на
другой стороне ручья — треск продирающихся сквозь подлесок оленей, которых
обратили в бегство моя неуклюжесть и запах моего ужаса. Давясь и задыхаясь,
я добралась до упавшего тупело, опустилась на него, закрыла лицо руками и
расплакалась, ибо знала, что в том состоянии, в каком я была, не смогу
подняться даже на милю вверх по ручью, не говоря уже о том, чтобы пройти
весь путь до Королевского дуба и не опоздать. Ни до, ни после этой минуты у
меня не возникало такого острого чувства отчужденности, непохожести на
окружающий мир; я наверняка восстановила против себя леса так же, как если
бы подожгла их.
И вдруг я услышала голос Скретча. Я никогда не буду сомневаться в том, что
это было так: не какой-то бестелесный голос из эфира или моего подсознания,
а настоящий, живой, ясный, особенный голос, наполненный весом и смыслом.
Голос Скретча и никого другого.
— Это касается и тебя, Энди, — говорил он. — Пока у тебя есть
леса, у тебя есть я. Я — в них все время.
И еще:
— Загляни в себя, Энди. Ты найдешь там то, в чем нуждаешься. Леса внутри тебя. Загляни внутрь.
Великое спокойствие возникло в моей тяжело вздымающейся груди. Я подняла
мокрое горячее лицо и посмотрела вокруг. Я знала, что ничего не
увижу, — это были последние слова, что Скретч сказал мне в гостиной
моего дома, и я принесла их с собой в леса. Но они были уже здесь, живые
слова ждали меня в приречных болотах Биг Сильвер. Легкость и раскованность
побежали по моим рунам и ногам, а сердце прекратило свою суровую борьбу. Я
глубоко вдохнула влажное душистое утро и поднялась на ноги. Маленькая
винтовка теперь точно улеглась в изгибе руки, мышцы стали гибкими, теплыми и
сильными.
— Я люблю тебя, Скретч, — крикнула я в светлеющую тишину и
продолжила путь вверх по ручью. Я обнаружила, что мне не нужно заранее
намечать, нуда идти; мои ступни, ноги, мышцы, глаза, уши, нос — все мои
чувства, но не мозг — обладали вновь обретенной мудростью, лежащей за
пределами разума. Как Том учил Тима Форда, как Скретч только что наставил
меня, я отпустила себя в леса, в естественность, в дикую природу. Я стала,
как никогда до этого и никогда впредь, даже в прошлую ночь, стала лесным
созданием, уверенным и бесшумным. Когда я достигла изгиба Козьего ручья, где
небольшая полянка на левом берегу прерывала черную стену деревьев, серые
краски рассвета превратились в линялый бело-голубой цвет утра самых жарких
дней лета, а у меня даже не было затруднено дыхание. Я выпрямилась —
последние мили я бежала согнувшись, и только теперь мои мышцы начало
сводить, — потянулась и посмотрела налево. Если я правильно помнила, то
где-то на расстоянии мили я должна была видеть очертания огромной,
беспорядочной нагроможденной крыши дома
Королевский дуб", возвышающейся над
окружающими деревьями. Само же дерево находилось в неполной миле вверх по
течению.
Крышу я увидела, и даже более того. Я увидела огромный столб дыма,
поднимавшийся вверх в усиливающуюся синеву утра.
— Скретч, — мягко и безумно проговорила я. — Смотри. Том
поджег дом в Королевском дубе".
Я пробежала последнюю милю, но теперь не помню об этом ничего.
Я вышла на берег Козьего ручья как раз напротив маленького острова, на
котором рос Королевский дуб. Тряся головой, я выбила пот из глаз, пальцы
сжали ложе рюгера
, сердце сотрясало тело, как при малярии. Я старалась
разглядеть что-нибудь во мраке под огромными, стелющимися по земле ветвями,
опутанными шарфами мха. Я заметила какой-то белый блеск, но сначала
подумала, что это пробивающийся луч солнечного света, и только потом
увидела, как тени переместились и белизна превратилась в фигуру человека.
Прищурившись, я разглядела, что это был не Чип, а его отец, и что он стоял
прямо и неподвижно с пустыми рунами и, к удивлению, на нем не было ничего,
кроме растрепанного венка из листьев дуба. Ялик был вытащен на желто-
коричневую песчаную отмель маленького острова, куда Том вытаскивал его в
ночь, когда мы приезжали к Королевскому дубу, но больше никаких признаков
человеческой деятельности в этом первозданном зеленом утре не было. Я не
могла оторвать взгляда от Клэя Дэбни, от его крепкой, худощавой, угловатой
обнаженности, от неподвижных руин его лица.
А затем над ним послышался звук — приглушенное, сдавленное рыдание, подобное
рыданию полунемого от ужаса ребенка или животного, и я перевела взгляд под
полог дуба. Чип Дэбни сидел на площадке, где почти год назад сидела я, он
сжался в тугой комок и закрыл лицо руками. Я обнаружила, что могу видеть
его, хотя и неясно, сквозь сетку листьев, не полностью скрывающих его. Я
обнаружила также, что меня не удивляет, что Чип сидит там. Я вновь
посмотрела на неподвижную фигуру его отца.
Клэй не мог не слышать меня, но он не обернулся в мою сторону, а пристально
смотрел прямо через ручей, не двигая ни мускулом, ни веком. Там, на другой
стороне ручья, стоял Том, неподвижно согнувшись в позе охотника, стоял
примерно в двадцати ярдах от меня вверх по течению. В одной руке он спокойно
держал лук. Как и на его дяде, на Томе ничего не было, лишь за спиной колчан
со стрелами и венок из листьев дуба на голове. Я увидела, что его лицо и
грудь покрыты полосами, и как сумасшедшая стала перебирать, что еще живое
оставалось на Козьем ручье для жертвоприношения. Эрл, разумеется, слишком
жирен и здоров. Все еще всматриваясь в Тома, я подняла руку ко рту, чтобы
сдержать пузырившийся там смех. Я не могла представить себе, что и Том не
услышал моего приближения, но я почему-то знала, что он не собирается
смотреть на меня. Мгновение остановилось и растянулось до бесконечности, как
сеть паука, подхваченная ветром.
Том поднял голову и посмотрел вверх, на площадку на дереве, на сжавшуюся
фигурку Чипа. Я так ясно увидела отвращение, появившееся на его лице, как
будто он стоял рядом со мной, но вскоре омерзение сменила мирная,
отвлеченная, чрезвычайно сконцентрированная глубина. Том вновь посмотрел на
человека, стоящего под дубом, выпрямился, медленно вложил стрелу в лук и так
же медленно оттянул тетиву. Он удерживал натяжение в течение ледяного,
звенящего, бесконечного момента. Стрела была нацелена в сердце дяди.
Дыхание, остановившееся у меня в груди, именно в этот момент вырвалось, и я
завизжала. Казалось, что звук с треском рвется и без конца отскакивает в
лесу, пойманный навсегда в ловушку тишины. Птицы взлетели с деревьев, хрипло
крича; змеи и черепахи скользнули в черную воду. В стороне, в разрыве
тростника, послышался испуганный бег белохвостов.
Том медленно повернулся и посмотрел на меня. Он не опустил тетиву. Лицо его
было чистым и опустошенным, а глаза — светлыми и невидящими.
— Не надо, — проговорила я. Это был шепот. Я не могла усилить
голос. — Не надо.
Том удерживал и стрелу, и взгляд в течение бесконечного мгновения, но потом,
запрокинув голову, завыл тем же жутким, бессловесным воем, который я слышала
один раз до этого и буду слышать теперь до конца жизни. Том отбросил лук и
стрелы в сторону, кинулся прямо в черную, неподвижную воду, в воду, которая
теперь вызывала у него отвращение и страх, и прорвался сквозь нее к острову.
Брызги поднялись стеной и засверкали вокруг него в первых лучах утреннего
солнца, вода сбегала с его тела на покрытую мхом землю, розовые ручейки воды
и крови, а может, краски, стекали с лица и плеч. Глаза Тома были закрыты, а
рот исказился от крика, без конца отзывающегося эхом вслед за моим. Клэй
Дэбни стоял под дубом, как статуя. Он не пошевелился и не моргнул. Все еще
воя, Том потянулся к дяде, сжав пальцы, как когти, и напрягая мускулы плеч.
Автоматически я подняла винтовку и увидела Тома в прицеле как раз, когда он
прикоснулся к Клэю и сжал его ужасной, удушающей хваткой. В сумасшедшем,
полном смятения мгновении, прежде чем я положила палец на курок, я подумала,
что Том хочет раздавить старина до смерти в своих рунах, но потом я увидела,
как он спрятал лицо на шее дяди и разразился раздирающими душу, первобытными
рыдани
Закладка в соц.сетях
