Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...лари в сарай, когда знала, что Том собирается топить их.
Однако дочка все понимала. Нетрудно было прочесть об утрате на лице Тома в
такие вечера. Он сохранил двух самых лучших, но Хилари не подходила к
козликам. Мне казалось, я понимала почему. Нельзя горевать о том, о чем ты
не знаешь.
— Наверно, на болоте полно оленят, — ответил Том на вопрос
Хилари. — Этот год удачен для них. Пока я еще не видел ни одного
малыша, но Скретч и Риз уже высмотрели нескольких. Когда олени немного
подрастут, мы сходим посмотреть. Пусть они сначала обретут свои
лесные
ноги".
Несмотря на красоту лесов, весна для нас с Хилари не казалась слишком
удачной. Будто язвительность кампании Пэт Дэбни, направленной против нас,
предвещала общее недомогание. Скретч приходил не так часто, как раньше, а
когда наведывался в гости, то был еще более тихим, худым и более
сгорбившимся. Он почти ничего не ел. Старик все еще водил Хилари в леса на
традиционные обходы, но в те мягкие, сияющие дни они были там недолго. Хил
возвращалась притихшей и замкнутой. Пару раз Скретч не пришел на общий ужин,
когда были и Мартин и Риз. Этого с ним никогда раньше не случалось.
— Он болен, — объяснил Том в один из таких вечеров. — Я очень
хочу отвести его к врачу. Он может знать много, но он не знает всего.
— Он стар, вот и все, Том. — Риз Кармоди печально посмотрел на
хозяина домика. — Скретч был старым уже тогда, когда я познакомился с
ним. И он не будет молодеть. Если старик говорит, что у него ничего не
болит, значит, так оно и есть.
— Нет, что-то все-таки не так, — возразил Том. — Иногда
бывает, будто Скретча пронизывает свет — можно почти разглядеть кости. Не
знаю, почему он так упорно не желает идти к врачу.
— Он сказал мне, что пойдет, когда закончит свои дела, — раздался
тоненький голосок Хилари. — Но как раз теперь ему нужно что-то сделать.
Он пойдет, только попозже.
— Что? Какие еще дела? — встрепенулся Том.
— Он не сказал какие. Но я предполагаю, что он заботится о лесах.
Наблюдает. Разве не в этом его работа?
— Именно в этом, — подтвердил Мартин, улыбаясь девочке. — Он
наблюдает. А ты случайно не узнала, за чем именно он наблюдает? А, Хил?
— Нет. Но он, наверно, расскажет нам, когда обнаружит то, что ищет.
В середине месяца Скретч и Хилари стали свидетелями массовой гибели рыбы в
верховьях ручья, в тех местах, где я никогда не бывала. Они вернулись домой
и все рассказали Тому.
— Это было ужасно, — говорила девочка. — Их были целые груды,
животы вздулись, как воздушные шары, а чешуя сверкала на солнце, как
зеркало. А запах... ужасно...
На глаза дочки навернулись слезы, я не видела ее такой расстроенной уже
много недель.
Том посмотрел на Скретча:
— Что ты думаешь по этому поводу?
Тот покачал головой:
— Не знаю наверняка. Они жутко распухшие, не видел я раньше такого.
— Мы должны этим заняться, — сказал Том Ризу и Мартину. — Нам
необходимо произвести очистку. Не думаю, что тебе, Скретч, следует идти с
нами. Требуется слишком много усилий и слишком много времени. И вам, Диана и
Хилари, тоже не нужно. Работа на пару дней. Позже я отведу вас туда,
когда... осквернение не будет так сильно заметно.
— Я иду, — заявил Скретч, и его невозможно было переубедить.
В тот вечер я увезла Хилари домой очень рано; я знала, что в доме или на
лужайке перед ним состоится какая-то церемония — ритуал пения и танца,
пламени костра и магических заклинаний. Раз мы не являемся участниками
церемонии, рассуждала я, нам не следует вмешиваться и в ее подготовку.
Мужчины отсутствовали в течение двух дней, а когда Том вернулся, он был
задумчив и молчалив. Я знала, что он ненавидит любую массовую гибель
животных и любые нарушения естественных ритмов жизни и смерти на болотах.
— Из-за чего они погибли? — спросила я.
— Не знаю. Так случилось. Я довольно часто слышу о подобных вещах, а
читать об этом приходится все больше и больше. Ничего, на что можно было бы
обратить внимание, чтобы понять причину, просто... двадцатое столетие. Мы.
Все дерьмо вокруг нас.
На последней неделе апреля Скретч сообщил Тому, что видел больную самку
оленя в небольшом стаде в верховьях, около Королевского дуба. В ту же ночь,
когда Хил отправилась в свою комнатку, Том заявил мне, что собирается
выследить и убить это животное в самые ближайшие дни.
— Ей около года — так считает Скретч. Надеюсь, что у нее нет олененка.
Старик его не видел. Этого просто нельзя допустить. Скретч сказал, что она
выглядит очень больной. Но он не мог подойти достаточно близко, чтобы
определить наверняка. Бог знает, чего это стоило ему — сказать о себе такое.
Раньше не было такого оленя, которого бы Скретч не мог выследить.
— А что он думает насчет болезни этой самки? — спросила я, думая с
жалостью и ужасом о молодом животном, старающемся держаться со всем стадом,
и о той боли, страхе и слабости, что испытывает несчастная олениха.
— Нет, ничего определенного, — ответил Том. — Знаю, он
считает, что это имеет какое-то отношение к его знаменитым огням в воде.
Старик все еще видит их в верховьях ручья. Но он говорит о них не так уж
много.
— Мне не нравится эта история. Я думала, что мы уже покончили с огнями
в воде. Надеюсь, он ничего не говорил об этом Хилари.
— Нет. Я велел ему не делать этого. Во всяком случае не думаю, что он
бы это сделал. Он не стал бы пугать Хил. Не беспокойся. Просто болотный газ.
Болотные духи", как говорят люди, живущие в той же части леса, что и
Скретч. Я тебе уже говорил об этом. Может быть, в верховьях ручья больше
фосфора, чем на спичечной фабрике в лесопромышленной зоне, но это чернокожим
втолковать невозможно. Наверно, они приносят в жертву кур или что-то еще с
такой же легкостью, как мы говорим.
— Надеюсь, ты прав. Том, почему ты веришь почти любому мифу о лесах, за
исключением единственного — о воде Козьего ручья?
Он помолчал немного, затем сказал:
— Полагаю, потому что вода — наиболее священная вещь. Вода — это мать и
спаситель. Ты знаешь, в каждой культуре и в каждой религии именно через
омовение водой ты получаешь новое рождение, ты становишься вновь созданным и
спасенным. И если в моем сердце и есть какой-либо настоящий, всеобъемлющий
ужас, так это если что-то... погубит воду. Подожди минуту. Я хочу прочесть
тебе кое-что.
Том поднялся, прошел в спальню и возвратился оттуда с пачкой бумаг,
выглядевших так, будто они были вырваны из журнала.
— Послушай вот это. Довольно давно Лорен Эйзели написал это в
Бесконечном путешествии". Мне никогда не приходилось встречать, чтобы
подобная мысль была выражена лучше. Если на этой планете и существует чудо,
то оно заключено в воде... Может быть, один раз в жизни нам удается
вырваться из границ плоти. Один раз в жизни, если повезет, можно так слиться
с солнечным светом, воздухом и бегущей водой, что бесконечные тысячелетия,
которые знакомы горам и пустыням, незаметно промелькнут за один день. Ум
погружается в самое свое начало среди старых речных корней, неясных струек и
движений, которые пробуждают к жизни даже неодушевленные предметы. Как будто
человек однажды неожиданно вступил в зачарованный волшебный круг, а когда
вышел из него, понял, что целое столетие пролетело в одну ночь. И он никак
не может разгадать этот секрет, но я уверен, ответ на загадку скрыт в
обыкновенной воде. Эта материя проникает повсюду — она притрагивается к
прошлому и готовит будущее, она движется под обоими полюсами и рассеяна в
воздушных высотах. Она может принять такую изящную и совершенную форму в
снежинке и безжалостными волнами моря может ободрать некогда живых до голых,
сверкающих костей". Том поднял голову и взглянул на меня.
— Я понимаю, — сказала я просто. Я действительно понимала.
— Во всяком случае, я отправлюсь вверх по ручью и займусь оленихой.
Если смогу, рано утром в субботу. И совершу очистительный ритуал. Я думаю...
я думаю, настало время и тебе пойти вместе со мной. Это будет чистая,
быстрая и милосердная смерть. И необходимая. У тебя не возникнет никаких
противоречивых чувств. Это хороший способ, чтобы начать объяснять тебе
сущность акта убиения животных. И я бы хотел, чтобы ты увидела очищающий
ритуал.
Я колебалась секунду, но затем произнесла:
— Я ничего не потеряю, если сделаю это. Все и так уже думают, что я
совершаю тайные ритуалы. Но, Том, Хил не трогай.
— Нет, только ты.
— А ты считаешь, что я смогла бы участвовать в ритуале? — внезапно
для самой себя спросила я.
— А ты веришь в это, Диана? — Том был серьезен.
— Это скорее вопрос о желании веры. Я все еще пытаюсь понять, что дает
тебе твоя вера, что ты чувствуешь. Но кажется, я не могу следовать за тобой.
Я думала, может быть, если я буду участвовать в одном из ритуалов, я
приближусь к пониманию и вере.
— Может быть, может быть... По сути дело заключается в том, что я хочу
чувствовать то, что чувствует животное. Все, абсолютно все. И все знать.
Страх преследования, натруженное сердце, удар стрелы, конвульсию, дыхание
смерти, которое становится исходом жизни...
— Но для того, чтобы в самом деле почувствовать все это, ты должен
умереть от раны, нанесенной стрелой, — возразила я. — И тогда
какую пользу принесет тебе знание?
— Это не столько само знание, сколько момент познания, расщепленная
секунда, краткое мгновение, смертельное сейчас
.
— Я не понимаю, — проговорила я, оставаясь в знакомом
одиночестве. — Я отстала от тебя. Ты слишком углубляешься... Я не могу
быть с тобой, даже если думаю, что потеряю тебя. Это слишком тяжело. А что,
если желание чувствовать все непосредственно приведет тебя самого к смерти?
Я не могу допустить, чтобы Хилари потеряла тебя.
— Это не так, — нежно сказал Том, прикасаясь пальцами к моему
лицу. — Я говорю о жизни, а не о смерти. О наивысшем жизненном
переживании. Не знаю, смогу ли объяснить тебе это. Я должен показать.
Поэтому и хочу, чтобы ты пошла со мной. Время наступило. Я думаю, ты готова
увидеть и понять.
— Хорошо. Но я не буду стрелять. Ни из лука, ни из винтовки.
— Пусть так. Это всегда остается твоим и только твоим выбором.
В течение двух следующих дней я частично сожалела, что согласилась пойти с
Томом. Во время сражения со старой копировальной машиной в нашем офисе или
перед прилавком с йогуртом в супермаркете я вдруг начинала размышлять о том
деле, в котором согласилась участвовать, и меня охватывало чувство
абсурдности, предельной странности и возмутительности происходящего. Но подо
всеми этими эмоциями скрывалось сильнейшее любопытство: как мы будем
выслеживать зверя и проводить очистительный ритуал. Я погрузилась в дикую
природу и леса намного глубже, чем предполагала.
В субботу я приехала на Козий ручей еще до восхода солнца, дрожа от холода в
весенней темноте. Однако под прохладой рассвета таилась пышная нежность, она
обещала, что наступит ласковый и нежный, как шелк на обнаженной коже, день.
Том ожидал меня перед входной дверью. Я открыла рот, чтобы поздороваться с
ним, но он покачал головой:
— До акта убиения и очищения важно быть спокойным, углубиться в себя,
остаться наедине с животным. Это нелегко, но это придет. Только надо
двигаться спокойно и медленно и повторять то, что делаю я.
— Хорошо, — прошептала я. Меня охватило чувство странности всего
происходящего.
Том снял с себя старый полинявший фланелевый халат и повесил его на один из
деревянных крючков, прибитых на стене спальни. Он двигался размеренно и так
тихо, что я не слышала его шагов. Он подошел ко мне и медленно снял с меня
спортивный костюм и белье.
Пока Том делал это, он не отводил взгляда от моих глаз. Его зрачки стали
темными и огромными, но сам Том был где-то далеко. Я решила, что мы займемся
любовью, но мой друг вывел меня на один из помостов над ручьем, где
испускала пар горячая ванна.
— Мы всегда омываем тело перед актом убиения, — произнес он мягким
голосом, словно произносил заклинание. — Это вода из ручья, она была
благословлена дубом и сосной. Скретч пришел и сделал это вчера вечером.
Когда мы отправляемся на священную смерть и очищение, мы идем такими
чистыми, какими нас может сделать вода.
Том помог мне войти в ванну; в холоде утра вода показалась чудесной, горячей
до головокружения, шелковистой, приемлющей, как чрево женщины. Я стояла
спокойно, зажмурив глаза. Том взял губку и медленно омыл меня от волос до
кончиков пальцев, тихо напевая одно из нежных атональных песнопений, которое
я слышала раньше от него, Мартина, Риза и Скретча. Я не могла уследить за
словами, мне было все равно, о чем говорится в песне. Вода и мелодия смыли
странность этого утра. Вода пахла свежей сосной, я видела, что на ее
поверхности плавали листья дуба и хвоя.
Все еще безмолвные, мы вышли из ванны, Том вытер меня большим белым махровым
полотенцем. Оно казалось совершенно новым. Затем Том привел меня в спальню,
где наши камуфляжные костюмы были разложены на огромной, неясно
вырисовывающейся, нелепой кровати с балдахином. Костюмы оказались
сморщенными, словно их выстирали и высушили на солнце. Когда я облачилась в
свою одежду, я смогла услышать запах застрявшего в ней солнечного света и
остатки апрельского ветра, на которых она сохла.
— Мы идем в леса с запахом, приближающимся насколько возможно к запаху
ветра и воды, — пояснил Том.
Он повесил на плечо лук и колчан со стрелами, а на пояс привязал один из
страшных кривых охотничьих ножей, поднял маленькую винтовку и вручил ее мне.
Сделав знак следовать за ним, он прошел в гостиную, где в очаге гудел огонь.
Том встал перед камином на колени, вытянул свое оружие перед собой так, что
нож и стрелы стали заигрывать с пламенем. Мужчина жестом показал мне, что
следует сделать то же самое, я протянула винтовку к намину, стараясь, чтобы
ствол не касался огня. Том запрокинул голову, закрыл глаза и вновь запел что-
то атональное и по-странному ритмичное. Глядя на смуглого мужчину, я
почувствовала прилив такого же удивления, граничащего с ужасом, какой я
ощущала, когда видела мою дочь, сидящую на солнце в окружении коз и играющую
на своей ивовой свирели. В этот момент в Томе не было ничего смешного, не
было ничего от настоящего времени, он удалился от меня в дикую природу и
времена, бывшие до начала всех времен.
Том пел долго, а когда закончил, помог мне подняться на ноги, закинул за
спину свое оружие и повесил мне на плечо
рюгер
.
— Перед священным актом убиения мы поем животному хвалебную песнь,
чтобы оно знало, что мы чтим и уважаем его, что мы окажем все возможные
почести его памяти и его братьям, — объяснил Том. — Мы говорим
ему, что его смерть — это таинство, а не простое исчезновение с лица Земли,
и что именно благодаря смерти оно будет жить всегда в наших песнях и в нашей
памяти. Мы обещаем передать эту песнь последующим поколениям. Мы просим
даровать нам богатую охоту и не скрывать от нас братьев этого животного. И,
если зверь болеет, мы обещаем ему облегчение в смерти. Мы посвящаем наше
оружие только благородной смерти. И обещаем животному, что пропоем лучшие
песни после того, как умертвим его. И мы действительно поем, рассказываем;
каким великолепным и достойным всех наших охотничьих умений было животное, и
мы танцуем. Нельзя исполнять танец до акта убиения. Этот танец —
прославление. И великая благодарность. Я покажу тебе его — он прекрасен.
Если олениха не в слишком плохом состоянии, я принесу ее сюда и зарисую
перед тем, как мы похороним и освятим ее. Ты ведь знаешь: ты видела один из
подобных рисунков.
— Да, я видела их, и нечто подобное встречала на стенах в пещерах
Ласко. Их значение одно и то же, ведь так?
— Да.
Мы вышли в жемчужное утро. Белое серебро апрельского рассвета, разбавленное
лихорадочным румянцем зимнего утра, только начинало просвечивать между
деревьями. Я знала, что через час свет станет чистым, сверкающим и зеленым,
похожим на цвет подводного рифа.
— В сегодняшнем путешествии нет ничего особенного, это просто спокойная
и продолжительная прогулка, — заявил Том. — Мы не начнем
выслеживание, пока не достигнем Королевского дуба. Стадо пасется где-то
поблизости от него. К тому времени, как мы доберемся туда, они только
проснутся к завтраку. Следуй за мной так тихо, как только можешь, и не
разговаривай. Когда мы подойдем на достаточное расстояние, чтобы начать
подкрадываться к стаду, я подам тебе знак. Тогда ты замрешь и будешь делать
шаги, только когда их буду делать я, и не допускай абсолютно никаких
движений между шагами. Ты знаешь — я показывал тебе.
Том подошел к опушке леса и исчез, я последовала за ним. Среди деревьев тьма
казалась зеленой и остро пахла вновь зарождающейся жизнью. Еще не возникли
звуки утра. Впервые я почувствовала, что лес сомкнулся вокруг и поглотил
меня, как поглощал Тома. Ощущение было совершенно реальным, будто каким-то
движением клеток я сделалась частью лесов, а они — частью меня, они проникли
в мою кровь и пульсировали в ней. Мою кожу покалывало от красоты и
необычности этого явления. Значит, это и было то состояние, которое Том
называл состоянием дикости. Я чувствовала, что в этот момент я хочу
опуститься на четвереньки и бродить по лесам, как это делают четвероногие
существа, ощущать, как лес саднит, зудит и бурлит в моей крови. И я хотела
громко кричать от ликования, вызванного подобным ощущением. Но чувство
исчезло так же быстро, как и возникло. И тем не менее я сознавала, что
произошло нечто, что навсегда изменит, разделит время на то, что было, и то,
что будет. В какой-то момент я, как и все, что окружало меня, стала частью
дикой природы.
Мы спокойно и размеренно шли больше часа. У меня не было с собой часов, но я
обнаружила, что могу с некоторой уверенностью определять время по углу
падающего света; не знаю, когда появилось такое умение. Я слышала свои шаги
на ковре из листьев, похожем на губку, но это уже не были треск и грохот,
какие я производила, когда впервые отправилась в леса с Томом. Его шагов я
совершенно не слышала. Я могла лишь различать его силуэт, двигающийся среди
деревьев спокойно и ровно, как призрак.
Мы постоянно шли вдоль Козьего ручья. К тому времени, когда белое небо
начало превращаться в бледно-голубой атлас и проглядывать сквозь новые
листья у нас над головой, мы подошли к острову посреди мелкой воды, где
возвышался Королевский дуб. Монолитные, ясные очертания, тотем, сердце
окружающей тьмы. Дневной свет ни в малейшей степени не принизил его
значительность и мощь. Вдали от этого исполина мне казалось, что лишь мое
воображение наделило его подобной силой, почти живым ощущением
одушевленности. В конце концов, это было только дерево, одно из миллионов в
этом бесконечном старом лесу. Но, когда я видела его вновь, я понимала, чем
он был на самом деле: центром и источником диких здешних мест. Он не походил
ни на одно другое дерево.
Том остановился на минуту. Я подошла к нему и склонила голову на плечо
друга. Он притянул меня к себе, и мы стояли и смотрели на огромный дуб.
— Помнишь, я рассказывал тебе, когда мы пришли сюда в первый раз, о
Короле священной рощи, взявшем в жены Охотницу под священным дубом, чтобы
сохранить в безопасности животных и землю? — спросил Том.
— Да, но в тот момент я считала, что ты просто рассказываешь легенду,
которая тебе кажется интересной. Ведь это не совсем так?
— Да. — Я скорее почувствовала, нежели увидела, что мой спутник
улыбается. — Я посчитал, что если не могу взять тебя законным путем, то
по крайней мере смогу сделать это священным способом. В первый раз это
должно было произойти именно здесь, Диана.
— Мне кажется, так оно и случилось, — ответила я. — Хорошо,
что я поехала с тобой в ту ночь. Иначе мы бы до сих пор обнимались по углам.
— И мы вновь займемся любовью здесь после охоты, — объявил
Том. — Мы не можем сделать это до акта убиения. Но после мы устроим
празднество под дубом, точно на том же месте, где произошло наше соединение
в первый раз. Да и время удачное. Скоро май. Помнишь старую песенку:
Эй,
май, приди скорей, секс на свежем воздухе слаще и милей".
— Жду не дождусь этого, — ехидно заметила я, однако внутренний жар
и знакомая слабость в коленях подсказывали мне, что это на самом деле так. Я
подумала, придет ли такое время, когда мысль о сексе с Томом Дэбни не будет
сотрясать меня, подобно землетрясению. И не могла представить себе
подобного.
Мы миновали Королевский дуб, и, пройдя еще около пяти минут, Том резко замер
впереди меня. Он остановился так внезапно, что одна нога осталась в воздухе
посреди шага. Я также застыла на месте, дрожа от усилия не двигаться. Я
ничего не слышала и не видела, но понимала, что олени близко и что Том
знает, где именно они находятся.
Медленным движением Том вытянул стрелу из колчана и вложил ее в лук. Таким
же плавным движением он пригнулся к земле, оттянул тетиву далеко назад, так,
что его тонкие пальцы оказались рядом с глазами, и удерживал лук в таком
положении, как мне казалось, в течение трепещущей бесконечности, тысячелетия
задержанного дыхания. Тетива не дрожала. Я ничего не видела и не слышала.
И лишь когда Том начал бормотать заклинания, я увидела их: беззвучный ряд из
пяти оленей, возникший, казалось, из зелени и наземного тумана; они
двигались мимо нас по другому берегу ручья. Последняя, небольшая серо-
коричневая самка, шла медленно и неровно, ее голова была опущена, белый
хвостик повис. Мне она не казалась больной, но она двигалась не так, как
другие, а между оленихой и остальными животными сохранялась дистанция, будто
какое-то болезненное отличие в ней вынуждало оленей удерживать ее в
отдалении. Я знала, что именно это животное собирался подстрелить Том, и
закрыла глаза. Я услышала звон тетивы, негромкий, упругий хлопок, шуршание
листьев в течение какого-то времени, а затем я услышала звуки падения
животного на покрытую папоротниками землю и панического бегства через
подлесок остальных оленей.
Больше не раздалось ни звука. Я открыла глаза. Том бесшумно перешел ручей,
поднялся на берег к тому месту, где спиной к нам лежала олениха. Я смотрела,
как он остановился и стоял над трупом, наклонив набок голову, будто не
понимая чего-то. Он стоял неподвижно, а я, ощущая огромное любопытство,
пересекла ручей и подошла к охотнику.
Том вновь насторожил голову, словно прислушиваясь к чему-то, а затем
принюхался, будто изучал ветер. Потом он встал на колени и повернул
небольшую самку на спину, так, чтобы мы могли видеть ее шею и живот. Я не
видела стрелы, поразившей животное. Глаза оленихи были спокойны, открыты,
все еще влажны, но уже подернулись дымкой смерти, язык пока не вывалился изо
рта. Но я не задержала взгляд на морде самки, а скользнула глазами вниз, на
живот, и тут же задохнулась от потрясения и ужаса, прикрыла рот рукой и
резко отвернулась, чувствуя, как последний обед кислым столбиком поднимается
из желудка. Бесконечно долгую, звенящую секунду я стояла в отдалении,
пытаясь сдержать рвоту. Вдруг я услышала долгий, тихий вздох Тома,
длившийся, казалось, бесконечно.
Серебряно-белое брюхо животного было безобразно изуродовано, испещрено и
перетянуто огромными разбухшими опухолями и почерневшими открытыми язвами.
Оно было раздуто так, будто самка ждала олененка, но подобный живот не мог
принести ничего, кроме смерти. Поверхность его была такой же неровной, как
покрытая кратерами Луна, а в одном месте плоть настолько истончилась, что
виднелся лоснящийся виток бело-голубой кишки. Мухи ползали по коже и гудели
над трупом. Никогда раньше я не видела ничего столь же ужасного, это было
абсолютно противоестественно. Мы с Томом понимали это каким-то внутренним
чутьем. Подобной болезни в природе не существовало.
У меня за спиной Том издал звук, заморозивший кровь в моих венах. Я
почувствовала покалывание волос на шее и предплечьях и подумала, что все-
таки правду говорят, что волосы становятся дыбом о
...Закладка в соц.сетях
