Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
... поглощать барбекю, мясо
по-брауншвейгски и запивать неограниченным количеством спиртного. В конце
веранды будет оркестр, а другой расположится у бассейна для детей,
чернокожих женщин, наблюдающих за ними, и спасателей из городского клуба.
Весь праздник продлится до полуночи, когда последний перепивший выберется,
шатаясь, отсюда, а тех, кто не сможет, Клэй уложит спать на койки в
охотничьем домике. Прислуга утром приготовит им завтрак перед тем, как
распрощаться. Просто как в романе
Унесенные ветром". Не знаю, почему Клэй
это терпит, но, кажется, праздники веселят его, как ребенка.
— Вот именно — я большой ребенок в душе, — раздался глубокий
мужской голос, и Клэй Дэбни вышел из тени веранды с дымящейся сигаретой в
руке. — Я сидел здесь с четырех утра, ожидая, когда ты, жалкий пес,
привезешь миссис Энди. Я собираюсь сам отвести ее к Королевскому дубу и
посадить среди ветвей. Я тебе нисколько не доверяю.
Взглянув вверх, я увидела темные веселые глаза и лицо, коричневое, как
грецкий орех, под кипой серебряных волос.
Клэй Дэбни не был слишком высоким, но мускулистым и стройным мужчиной,
правда, все дело портил небольшой арбуз живота. Серебряная солома волос
придавала Клэю какое-то сенаторское величие, которое у меня ассоциировалось
с либеральными главами государств и великими кинозвездами прошлых лет. Он
стоял прямо, в вылинявшей камуфляжной одежде, и на сгибе руки легко держал
небольшое ружье. Само его присутствие, казалось, вызывало почти ощутимое
колебание воздуха.
Темный цвет лица еще более оттенял белозубую, поистине мужскую улыбку. От
него пахло лесом, дымом сигареты и чистым хлопчатым костюмом. Еще
присутствовал какой-то непонятный графитный запах — как я узнала позже,
запах ружейного масла, чудесный аромат. Я почувствовала, как мои губы
непроизвольно растянулись в улыбке.
— Меня зовут Энди Колхаун, — представилась я. — С вашей
стороны было очень любезно позволить мне приехать. Я знаю об охоте и лесе не
больше, чем гейша.
— Что ж, этого вполне достаточно для начала. Вы выглядите как настоящий
человек леса", вернее, как лесная леди. Вы просто сольетесь с Королевским
дубом. — Клэй с одобрением оглядел мои брюки, рубашку Энсли Колтер и
прочные ботинки Тиш.
— Да это самое настоящее притворство, — запротестовала я. —
Я, честно говоря, никогда даже не держала ружья и по-настоящему не была в
лесу. Я так говорю, чтобы вы не подумали, будто я разбираюсь в охоте лучше,
чем это есть на самом деле. Я прихожу в ужас, как только подумаю, что могу
причинить животным неприятности, и вообще меня не было бы здесь, если бы
Картер не настоял на своем. Поверьте, я не собираюсь стрелять в оленя или в
кого-нибудь еще.
— Ну, со стрельбой можно и подождать, в конце концов. Главное, чтобы
появился подлинный интерес. Первый раз отводится для того, чтобы смотреть и
слушать. И дать лесу возможность говорить с вами.
Я посмотрела на него более пристально. Слишком поэтический оборот речи для
человека с абсолютно мужским характером.
— Надеюсь, что так оно и будет, — произнесла я. — Мне было бы
неприятно пойти в лес, если при этом он ничего не сказал бы мне.
— Я думаю, у леса есть много что рассказать вам. Ну как? Готовы? Я
отвезу вас к Королевскому дубу на джипе. А ты, Картер, иди дальше — твой
участок Ф
, а позиция — у развилки ручья. И доброй тебе охоты.
— Чего и вам желаю, полковник, — отозвался Картер, потом
повернулся, открыл багажник автомобиля и что-то вынул оттуда. Я вздрогнула —
это был странный лун, гладкий, сложно изогнутый, с туго натянутыми
перекрещенными нитями тетивы и прикрепленными на концах маленькими
колесиками. Длинные серебряные стрелы были укреплены на раме его сверкающей
рукоятки. Все это выглядело дико и ужасно. Я не могла вообразить себе полет
стрел и ощущение, когда они вонзаются в тело животного. В туманном рассвете,
со страшным оружием в руках, Картер показался мне каким-то другим,
незнакомым. Как я могла знать человека, который способен применять такое
оружие?!
— А, новый лук, Хойт-Истон
, — сказал Клэй Дэбни.
— Да, — согласился Картер, — профессиональный охотничий.
Может быть, более выгнут, чем нужно, но колесики, как предполагается,
увеличивают силу натяжения в сто раз. А помощь мне не помешает.
— Слышал, будто Хойт-Истон
— наилучший из всех, что есть. Тебе
не придется далеко идти по следу за подстреленным зверем. Твой лук выглядит
так, как будто способен уложить даже буйвола. — Клэй увидел мое лицо и
улыбнулся. — Страшновато, да? Но это самый гуманный вид лука для охоты
на оленей. У него достаточно мощности, чтобы уложить зверя. Почти столько
же, сколько и у ружья. Большинство животных даже не успевают понять, что их
поразило, если, конечно, стрелок опытный.
— А что, если нет? — Мое горло пересохло.
— Если стрелок плохой, он не охотится в Королевском дубе". По крайней
мере, когда я здесь, — заявил Клэй.
Мы сели в джип и затряслись по песчаной тропе, ведущей в наступающие на
опушку леса. Как только большой дом и поднимающийся над ним дымок скрылись
из виду, показалось, что мы удалились на тысячу миль и на столько же лет
прочь от цивилизации. Темная дикая природа, присутствие которой мы ощущали
всем телом, казалось, была беспредельной. Я чувствовала эту огромную мощь,
дремлющую, пульсирующую, дышащую, как исполинское животное.
Насколько я могла видеть вокруг в слабом утреннем свете, островки черно-
зеленых великанов, погруженные до колен в темный подлесок и неподвижную
хмурую воду, отступали прочь от дороги. Свет был рассеянным, будто
профильтрованным сквозь какую-то зеленую сеть, натянутую над деревьями.
Густой воздух касался лица, как влажная кисея.
Вначале были видны лишь очертания предметов, но с каждой минутой они
становились все более узнаваемыми. Форма и цвет их были странными и новыми,
словно рожденными ослепительными лучами жестокого молодого солнца.
Я нечасто смотрела по сторонам, не желая видеть эти места, и тем более
заранее боялась остаться одна — я не знала, что может явиться из
первозданной тьмы на призыв яркого света нарождающегося дня.
— Здесь очень таинственно, не так ли? — Мой голос почти гремел в
тишине. — Как будто там, в глубине, скрывается нечто древнее и тайное,
нечто, что не видело свет миллионы лет. Скажите, вы случайно не разводите
динозавров?
Клэй покосился на меня. В его глазах сверкнуло одобрение:
— Нет, но я понимаю, что вы имеете в виду. Как мне кажется, эти леса на
болотах — одна из последних настоящих тайн. Не каждый способен ощутить
подобное, и я предполагал, что вы сможете. Думаю, не удивлюсь, если увижу
здесь выходящего из чащи на водопой единорога. Между прочим, есть люди,
которые уверены, что видели его. Конечно, они подолгу оставались тут и
прикладывались к рюмочке. А если ты в лесу один, да еще долгое время, то
можешь увидеть и не такое. Поэтому я и взял для вас маленькое ружье. На
всякий случай. Если в лесах и можно увидеть единорога, то, скорей всего,
сидя в ветвях Королевского дуба.
— Я бы никогда не стала стрелять в единорога, — сказала я так
шутливо, как только можно было в этом месте.
— Конечно, убивать вы его не станете. Но, возможно, захотите
предупредить его об опасности, чтобы никто другой не убил за вас такую
красоту. Ведь стрела — вещь быстрая и летит без шума.
Я посмотрела на Клэя и поняла, что он не шутит. Поймав мой взгляд, он
улыбнулся:
— Про леса существует много легенд. Вам не приходилось читать их или
изучать? Картер сказал, что у вас диплом по английской словесности.
— Практически нет таких, которые запомнились бы. Я читала кое-какие
мифы, когда была маленькой. Главным образом греческие. И помню отрывки о
лесных нимфах, озерах, ну и тому подобное.
— Вы встретите эти мотивы и в северных сказаниях, особенно в
германских, — сказал он. — Но не все цивилизации имели легенды о
лесах и охоте. Мой дед изучал мифологию в Германии и передал эти знания
моему отцу. Я вспоминаю, как сидел буквально часами на настиле, устроенном
на дереве, слушая бесконечные рассказы отца. Я и мой брат Клод. Удивительные
вещи. В основном чепуха, конечно, но иногда можно почувствовать
действительно что-то очень странное в лесу. Какой-то покой, как в церкви. И
силу. Мой племянник знает все мифы про леса. Клод был великим рассказчиком,
а у Тома ум так устроен, что он запоминает подобные вещи без особого труда.
Он — преподаватель английской словесности в колледже, вы непременно
встретитесь с ним. Я рассказывал несколько мифов старине Чипу, моему
мальчику, но над теми, которые не пугали его, он смеялся. Ну, вот мы и
приехали. В самое яблочко, как говорится. Старый дуб, в честь которого мой
дед назвал все поместье.
Я еле выбралась из джипа — тело одеревенело от длительной езды — и
посмотрела в том направлении, куда Клэй указывал рукой. Свет был еще
тусклым, но достаточным, чтобы видеть на небольшом расстоянии.
Мы стояли на берегу ручья, спокойного, черного и такого мелкого, что он, как
озеро, разливался среди наклонившихся прибрежных деревьев. Прямо в середине
разлившейся воды находился небольшой островок размером с маленькую гостиную,
покрытый изумрудно-зеленым мхом. В центре островка стоял самый большой и
самый старый дуб, какой я когда-либо видела.
Он был массивный, симметричный, как монумент или античная крепость,
сучковатый, раскинувшийся надо всем островом; его громадные ветви утопали в
густой зелени, сквозь которую ничего нельзя было увидеть. Мне кажется, можно
было спокойно жить под ним и никогда не почувствовать дождя, не увидеть
солнца. В обхвате дуб был не меньше автомобиля. Нижние ветви росли так
близко от земли, что по ним можно было подняться к вершине и совершенно
исчезнуть из виду. Мелкие темно-зеленые листья казались бесчисленными, а
шаль из испанского мха почти касалась травы, как волосы склоненной головы.
Он поражал взор, дыхание замирало в груди от увиденного. И возрастом, и
статью он был таким же мощным, как один из греческих богов, только само
воздействие огромного дерева не несло ничего миру, кроме добра.
Без сомнения, дуб был властелином, средоточием леса. Первозданная дикость
истекала из него, подобно меду.
Я посмотрела на Клэя Дэбни и улыбнулась.
— Не правда ли, в нем есть что-то особенное, — произнес мой
спутник. — Живой дуб. На всей реке Биг Сильвер нет другого такого
дерева, как Королевский дуб. Мой дед всегда говорил, что одно это создание
природы стоит столько же, сколько вся наша земля. И я согласен с ним
полностью. Иногда я просто прихожу сюда, даже зимой, сажусь под ним и смотрю
вверх на крону. Мисс Дэйзи думает, что ее муж совсем помешался. А я не
променял бы Королевский дуб даже на целый мир. Человек, которому принадлежит
такое сокровище, — настоящий богач.
Грубая старая лестница, сделанная из посеребренного возрастом дерева, вела
вверх, на площадку в ветвях этого исполина. Я сказала:
— И самое приятное, что там есть домик. Клей засмеялся.
— Я же говорил вам, что я ребенок в душе. Таковы все охотники и все
люди леса". Эти ступеньки ведут на настил. Тут-то я и собираюсь устроить
вас. Это место на плантации — самое любимое оленями: вода достаточно мелка,
чтобы перебраться на остров, и почему-то желуди Королевского дуба для всех
белохвостов — предел мечтаний. По обеим сторонам ручья — открытые поля,
масса прекрасных больших деревьев, о которые можно чесать бона, недалеко
протянулась полоса дубов, под которыми круглый год желудей почти по колено,
а они приходят именно сюда. Поэтому я не часто использую охотничью позицию
на Королевском дубе. Это было бы просто нечестно по отношению к оленям. Но
вы стрелять не будете, а я хочу, чтобы вы все-таки увидели эту красоту.
У берега стояла небольшая алюминиевая лодка. Клэй помог мне войти в нее и,
отталкиваясь шестом, переехал на остров. Плеск капель с шеста казался
громким в туманной тишине.
— В это время года сюда можно перебраться и в болотных сапогах, но на
лодке все же поспокойнее, — сказал он. — И вы бы не захотели
сидеть там все утро в тяжелых мокрых брюках. Каким-то образом олени
чувствуют запах мокрого человека. Да, чуть ли не за целую милю. Вы
пользовались духами или чем-нибудь еще?
— Нет, — ответила я, — а разве нужно было? Олений одеколон? Какой-нибудь О д'Олень"?
— Нет. Чувство обоняния — самое сильное оружие белохвостов. Они могут
почувствовать запах чего-нибудь, чего не должно быть в лесу, за полчаса до
того, как увидят предмет или человека, если находятся с подветренной
стороны. Множество охотников применяют специальный аэрозоль — с любым
запахом, от желудей до скунса. Такое доводит оленей до бешенства. Я не шучу.
Предпочел бы оказаться рядом с настоящим скунсом, чем сидеть в засаде с
дураком, который обрызгал себя аэрозолем с его запахом. Но эти меры
заглушают запах человека. И многие охотники делают все возможное, чтобы не
пахнуть, как человек: они моются три-четыре раза почти в кипятке, заставляют
жен стирать камуфляж без мыла и вывешивать для просушки в лесу. И, простите
за подробность, берут с собой в засаду баночку, чтобы мочиться. Вы знаете,
мне не нравятся подобные приготовления, и я ненавижу аэрозоли. Люди, знающие
меня, не используют их в Королевском дубе". Все это оскорбляет и животных и
человека. А главное — оскорбляет леса.
— Не вижу большой разницы между обрызгиванием себя соком желудя и
засадой на дереве для убийства животных, — заметила я. В этот момент я
почувствовала, что могу сказать все, что угодно, Клэю Дэбни.
— Ну что же, вот дерево. Оно реально существует. Оно часть леса. Оно
естественно. Олени прячутся — и я прячусь. Это тоже естественно. Олени не
используют аэрозоль с запахом скунса — и я тоже. Мы в равных условиях.
— Да, но олени не носят оружия.
— Не носят. Но могут ускользнуть от человека, могут услышать его запах,
могут бегать быстрее, чем он, спрятаться, наконец. Да, они не носят оружия.
В этом отношении охота несправедлива. Но нужно вести саму охоту на таких
равных условиях, на каких только возможно. Тогда животное будет иметь шанс.
Убийство — это финал, и оно необходимо, чтобы охота стала охотой. Но дело
все равно не в этом.
Клэй помог мне забраться вверх по лестнице на настил, который оказался
платформой на ветвях с перилами с двух сторон. Со стороны лестницы
ограждения не было, а четвертая сторона примыкала к стволу дуба.
Поднявшись на настил, я оказалась в уютной маленькой зеленой комнатке,
сказочной обители из листьев, мха и пятнистого света. Меня удивило, как
хорошо я могу видеть сквозь листву землю под дубом и берега ручья. Я была
уверена, что сама остаюсь невидима снизу. Комнатка была на удивление удобна.
Я уселась, скрестив ноги, на платформе и оперлась спиной о ствол. Клэй
передал мне ружье, стоя на половине лестницы. Внезапно я подумала, что он
похож на духа дерева или на какого-то лесного бога. Нижняя часть его тела
была погружена в зелень, грудь и плечи стали пятнистыми от солнечных бликов,
а лицо окрасилось в древесный и ореховый цвета.
— Только помните, что один выстрел вызовет сюда кого-нибудь через пять
минут. И я пришлю парней за вами около одиннадцати часов. Вас будет ожидать
Кровавая Мэри". Счастливой охоты, мисс Энди!
— Счастливой охоты, мистер Дэбни.
Он прикоснулся рукой к серебряным волосам, как бы отдавая честь, и исчез. Я
оказалась наедине с утренним солнцем и тишиной реки Биг Сильвер.
Вначале сидеть на платформе было довольно удобно. Сама новизна ситуации была
привлекательна, и ощущение окружающего зеленого одиночества, царящего за
пределами моей укрытой листьями палаты, приятно щекотало нервы.
Я сидела так неподвижно, как только могла, держа ружье на коленях. Мне
хотелось бы положить его на настил рядом с собой, но я буквально восприняла
слова Клэя Дэбни и замерла на месте. Почему-то для меня стало очень важно
увидеть оленя.
Я почувствовала себя ребенком, оставленным в одиночестве в абсолютно
незнакомом месте, ребенком, которого взрослые заверили, что скоро придут за
ним; он слегка побаивается, но чувствует свою собственную значительность:
его сочли достаточно взрослым, чтобы оставить одного.
Изо всех сил я прислушивалась к любому звуку, который мог обозначать
приближение оленя, продирающегося через заросли. И до меня в самом деле
долетали какие-то шорохи: тихое сухое шуршание, всплески, когда мелкие
амфибии входили в воду, слабый шелест листвы в горячем густом воздухе,
случайный крик птицы.
Казалось, по мере того как солнце поднималось все выше и выше, а утро
разгоралось все сильнее и сильнее, звуки начинали стихать, песни птиц
замирали, а потом прекратились совсем; я больше не слышала всплесков, и даже
листья перестали шелестеть, как только стих ветер.
В моей зеленой палате стало душно. У края волос и на верхней губе выступил
пот. Комар зажужжал у самого уха. Я поднесла руку к лицу и медленно
отмахнулась от назойливого насекомого. Маленькое ружье осторожно положила
рядом с собой на дощатый пол. Я посмотрела на часы. Они остановились.
И в этот момент началось что-то странное. Мое сердце сжалось, как у попавшей
в клетку птицы, когда я поняла, что не знаю, который час, и, хотя я уверяла
себя, что это не имеет никакого значения, сердце продолжало трепетать, как
воробей. Я посмотрела на шатер из листвы над головой, затем вниз на землю и
ручей, но не смогла определить, изменилось ли положение солнца на небе. В
ушах начался какой-то шум, я поняла, что это шум крови, стучащей, как
барабан в тишине, тонкое пульсирующее жужжание, которое постепенно возросло
до рева водопада и, казалось, заполнило весь мир. Однако каким-то непонятным
образом этот шум не нарушал огромную, бесконечную тишину, окружавшую меня.
Мне внезапно пришла мысль, что нужно сделать все, что возможно, только бы не
нарушить безмолвие леса.
Паника накатывалась на меня, как волна, и я не могла даже пошевелиться,
чтобы справиться с ней. Она рассыпалась надо мной, подобно холодному
соленому морю, и увлекала вниз. Стихия была бездонна, казалось невозможным
выбраться на поверхность, а в черной глубине ждало только отчаяние.
Я сидела, обхватив голову руками, уткнув ее в колени, и ощущала абсолютный,
смертельный страх. Все было ужасно: моя слабость и неспособность
позаботиться о себе и дочери, разбитый брак, мое избитое тело, расстроенные
нервы дочки, тайный темный изъян, спрятавшийся где-то внутри, который
испортил мою жизнь и неизбежно будет продолжать делать свое дело и дальше,
любовь, которая ранила и убивала, жизнь, висевшая над пропастью, и смерть,
ожидавшая меня в конце всего этого кошмара...
Прошедшие годы, страх перед годами грядущими, потери и одиночество. Вот! Вот
в чем все дело — одиночество...
Оно расположилось подле меня. Дикое, абсолютное, пустое и бесконечное,
одиночество изливалось из меня, как родник. Я была одновременно его
источником и его жертвой. Я буду носить его внутри, куда бы ни пошла, и в
конце концов оно навсегда унесет меня с собой...
Шатаясь, я поднялась на колени. Пот заливал лицо. В панике я начала
карабкаться вниз по лестнице. Сейчас я побегу, побегу через лес, туда, где
другие охотники. Я побегу обратно в дом и найду кого-нибудь, кто отвезет
меня к дочке.
— Хилари, Хилари, — шепотом раз за разом повторяла я, — иду,
крошка, иду!
Вдруг я поняла, что просто не имею понятия, в какую сторону нужно бежать. Во
всяком случае, до дома я добраться не смогу — он расположен за много миль
отсюда, за лесом таким густым, что никакая дорога или тропинка не могла бы
пробраться через него.
Грунтовая дорога закончилась задолго до того, как мы с Клэем добрались до
ручья. Мой проводник ехал через подлесок, чтобы добраться до воды...
И я осталась на месте, стоя на коленях. Мне хотелось закричать, поэтому
пришлось зажать рот руками. Я знала, что не смогу произвести никакого звука,
не смогу выстрелить из ружья. Во всей окружающей меня зеленой пустоте звук
будет расти, пока не заполнит собой все небо и не коснется края земли. На
свете не было ничего, что могло бы остановить этот звук.
Я осела на платформу, как мешок, легла на бон и расплакалась. Плакала
громко, стонала и рыдала и, кажется, даже визжала от горя и ужаса. Плакала
так, как не плакала после побоев Криса, после смерти щенка, после развода. И
выплакала наконец всю ярость, всю безнадежность и печаль, которым так долго
не разрешала выйти на поверхность. Я плакала по надежде, помощи и жалости,
зная, что они не придут.
Помню, как я скулила:
— Мне нужна моя мама, мне нужна хоть чья-нибудь мама!..
И понимала, что это невозможно.
Наверно, я плакала целый час, хотя, конечно, час уж слишком много. И в тот
момент, когда я в конце концов остановилась от усталости и изнеможения,
поднялся небольшой ветерок, прокравшийся через дубовую листву. Я с
благодарностью подставила ему иссушенное слезами горячее лицо, потерла
кулачками, как обиженный ребенок, распухшие глаза и посмотрела вниз на
ручей.
Весь покрытый солнечными пятнами, спокойный, как вечность, несмотря на то
что ветерок и резвился в верхушках деревьев над ним, ручей был пустынен и
тих. И вдруг все изменилось.
Бесшумно и не поднимая зыби, он брел вниз по ручью, к острову и дубу, а
каноэ, следующее за ним, казалось, скользит по черным водам беззвучно, как
по волшебству. Я видела, как вода расступается перед его ногами и
закручивается серебряными водоворотами у носа каноэ, но все равно не могла
расслышать ни звука.
Он мог быть видением, рожденным пустынностью и тишиной, созданным лесами или
бесконечностью времени, стройный и гибкий, с темной ножей и черными
волосами. Его голова была опущена вниз, и волосы в беспорядке падали на лоб
и лицо. Солнце, бьющее в воду ручья, освещало его обнаженное тело.
В лодке лежал крупный серо-коричневый олень, самец. Его голова свешивалась
через борт так, что большие, вылинявшие до белизны рога тащились по воде,
оставляя водовороты в непрозрачной зелени ручья.
На корме каноэ, на сиденье, лежал лун, не такой, как Картер вынул сегодня
утром из багажника автомобиля, а простой деревянный, с изящным полированным
изгибом и туго натянутой тетивой. Рядом лежал колчан со стрелами.
Я не могла разглядеть крови на теле оленя. Он выглядел так, будто лег
отдохнуть в лодку охотника, если бы не темный глаз, подернутый пленкой и
посеребренный смертью.
Мужчина потянул лодку к островку и вышел из воды на мох. Я наблюдала за ним,
как во сне. Мне не приходило в голову, что он мог увидеть меня на дереве. Он
и не увидел.
Его тело было подтянутым, коричневым и словно отполированным водой, гибким и
красивым. Длинные и гладкие мускулы играли на руках и плечах, когда он
вытаскивал из лодки за рога оленя и тащил его, чтобы положить прямо под
деревом.
Звуки как будто все еще не проникали через густой заколдованный воздух. Я
могла подумать, что этот мужчина создан моим воображением и соткан из страха
и душевного напряжения. Но темное тело было бесспорно реальным. Мускулы
играли, когда он укладывал оленя на бок и запрокидывал назад его голову так,
что белое горло сияло, а черные мертвые глаза смотрели прямо вверх, на меня.
Олень лежал естественно и величественно, словно это было предусмотрено
ритуалом.
Я старалась сдерживать дыхание и сидеть Неподвижно. Почему-то я знала, что
мужчина не будет смотреть вверх. Он был совершенно один рядом с убитым
оленем.
Бесшумным шагом он направился к каноэ, подцепил со дна нож, вынул его из
чехла и вернулся к туше.
Половые органы мужчины были развиты и совершенны и находились в состоянии
сильнейшего возбуждения. Я не могла отвести глаз. Человек нагнулся, что-то
пробормотал в мертвое ухо, взял лист дуба с земли и положил его на свисающий
язык оленя.
И потом медленно провел ножом по горлу животного. Кровь брызнула и забила
фонтаном. Мужчина, полуприсев, оставался недвижим долгое время, кровь
обрызгала его колени.
Длительная, сильная дрожь пронзила его тело, он медленно протянул руку к
горлу оленя, которое, как помпа, выталкивало кровь, поднял испачканную кисть
и нанес красные полосы на все свое тело.
Потом мужчина наклонился над черным раскрытым ртом животно
...Закладка в соц.сетях
