Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...sp;— Только ненадолго. Простите,
что была раздражительна. Очень мило, что Том обеспокоен здоровьем Хил. Я
была к нему несправедлива. Это потому, что он так активно действует.
Начинаешь думать, не хватает ли он иногда через край.
— Он все время это делает. И даже хуже того, как утверждает Пэт, —
заметил Картер благодушно. — Но в этом-то и состоит его
привлекательность. Он делает то, что мы только мечтаем сделать, причем
прячем эти желания очень глубоко в себе. Он своего рода наш громоотвод. И
его помешательство благотворно.
Таким образом, мы впервые приехали на Козий ручей в осенний день, такой
голубой, золотой, горько-радостный и нежный, что просто быть живым в
подобный день означало все равно, что быть чуть захмелевшим. Утром ощущалась
свежесть, полуденное солнце пригрело наши лица через тонированные лобовые
стекла
ягуара
. Далеко-далеко и высоко над коричневой стерней соевых полей
парила большая птица; она делала петли и круги и, как временами казалось,
висела неподвижно в нежном осеннем небе.
— Краснохвостый ястреб, — заметил Картер, следя за взглядом
Хилари. — Он использует теплые воздушные струи, поднимающиеся от земли.
Эти струи теплее остального воздуха, поэтому он практически может висеть на
них и будет болтаться там, пока не увидит свой ланч, и тогда спикирует, как
ракета. Приятный способ добывать пропитание, правда?
Хилари не ответила. Она спрятала голову под мою руку, свободно обнимавшую
ее. Я откинула густые волосы со лба дочери.
Девочка дала согласие поехать при условии, что я никуда не отойду и не
оставлю ее с кем-нибудь, кого она не знает, особенно с незнакомыми детьми. Я
согласилась, так как думала, что лучше будет уступить и дать ей возможность
поехать и, может быть, найти что-нибудь интересное в этом незнакомом ей
месте, чем спорить, рискуя довести дочь до слез и получить отказ. Я знала,
что Хил не только страдает сама, но и манипулирует мной, хотя это и не
уменьшает ее страданий. Я решила попросить в понедельник Тиш порекомендовать
компетентного терапевта для Хилари. Дальше так продолжаться не может. Но я
не знала, где мне достать денег на врача...
Мы миновали въезд в
Королевский дуб", и, проехав около двух миль, Картер
уменьшил скорость и свернул на изрытую грунтовую дорогу, отмеченную только
проржавевшим жестяным почтовым ящиком, который болтался, как пьяный, на
верхушке подгнившего деревянного столба. Внезапно мы оказались в лесу, таком
же густом, молчаливом и каком-то первобытном, как лес, через который мы
ездили в Королевский дуб". Я сказала об этом Картеру.
— А это часть того же участка, — объяснил он, не отводя глаз от
изрытой дороги. — Том оставил себе только полосу, проходящую через
середину плантации, между землями Клэя и завода Биг Сильвер". Длинная
полоса. Должно быть, она тянется на двадцать миль вверх по реке. Но она не
шире восьми-девяти миль. Сандвич между Клэем и заводом. Или, скорее, хотдог,
сосиска.
— Мы едем туда, где бомбовый завод? — выдохнула Хилари.
— Нет, моя радость, — заверил девочку Картер. — Мы будем на
Козьем ручье. Он течет параллельно реке, а земли завода начинаются только за
рекой. А настоящие здания и оборудование вообще находятся на расстоянии
многих миль.
— Ручей и река... — начала Хил напряженным высоким жужжанием,
которое означало, что нечто, вызывающее у нее ужас, было поблизости.
— Хилари, тебя никто не принуждает подходить к воде, — произнесла
я так твердо, как только могла. — Тебе даже необязательно ее пить. Но я
надеюсь, ты не сочтешь необходимым показать мистеру Дэбни, что его вода
беспокоит тебя. Он был очень любезен, пригласив тебя на свой праздник и
предложив посмотреть его животных, и я надеюсь, что ты будешь вежлива с ним.
— Не хочу, — пробормотала Хил. Это было хныканье очень маленького
больного ребенка. Думаю, она даже не осознавала смысла своих слов. Я
почувствовала слезы отчаяния, собирающиеся под ресницами.
Мы выбрались из леса на большую, залитую солнцем поляну, бывшую вырубку, и
перед нами предстал маленький дом Тома Дэбни, раскинувшийся на вершине
невысокого холма на берегу ручья. Одна его сторона нависала над зеленой,
пятнистой от солнечного света водой. Я просто задохнулась от удовольствия и
почувствовала, что улыбаюсь. Это был заколдованный домик, рисунок Артура
Рэкхема, страничка из английских сказок. Я почувствовала, как Хилари подняла
голову с моего плеча и посмотрела на дом.
— Это то место, нуда мы ехали? Праздник будет здесь?
— Именно здесь, — ответил Картер. — Ну как? Правда, неплохо?
— Да, — ответила девочка.
Домик был небольшим и приземистым, но так раскинулся по холму и вниз по его
склонам, что казался значительно больше своих размеров. Он был построен из
широких, неподогнанных досок, которые под воздействием атмосферных явлений
превратились в дивное шершавое серебро, жестяная крыша проржавела и стала
насыщенного малинового цвета. Она сверкала на солнце, как гранат или слива.
Весь дом был окружен осевшей верандой, такой широкой, что она почти вдвое
увеличивала корпус самого дома, и по расстановке старой просиженной мебели,
размещенной в нескольких местах веранды, я поняла, что эта часть дома
используется как жилое помещение.
Сидя в автомобиле, я могла видеть кресла, старомодные качели для веранды,
веревочный гамак, плетеный стол и обеденные стулья, помятое бюро с
задвигающейся крышкой и что-то похожее на огромный уэльсский кухонный шкаф
для посуды. Я подумала, что только сильный штормовой ветер способен задуть
дождь внутрь веранды настолько, чтобы достать до мебели. Какое-то вьющееся
растение ярко-багряного цвета оплетало отдельные участки галереи, образуя
занавес, а в одном углу сучковатая старая глициния придавала веранде вид
маленькой пещеры.
Внизу за домом я увидела кайму небольших ив, волочащих белесые ветви по
медленной воде, островки тростника и водяных растений цвета львиной шнуры.
За ними широкий ручей тек медленно-медленно, и определить, что вода вообще
движется, можно было единственным способом: если случайная ветка или охапка
красной листвы проплывет мимо, лениво вращаясь.
Противоположную сторону ручья также покрывали золотистые тростники и заросли
подлеска, за ними стояла громада сверкающих осенних лесов. Я видела остаток
старого, повидавшего виды причала — серый перст, уходящий в воду. Серебряное
каноэ легко ударялось о него. Я уже видела это каноэ раньше с лежащим в нем
прекрасным телом мертвого оленя. Я перевела взгляд на несколько автомобилей,
стоящих на полосе серого песка у кромки коричневой травы. Людей я не видела.
— Где же все? — спросила я так же, как когда-то в
Королевском
дубе".
— Наверно, сзади, за домом, на веранде, выходящей на ручей. Том обычно
там принимает гостей. Та веранда шире, чем эта. Даже отсюда я чувствую запах
дыма из ямы для барбекю.
Мы с Хилари вышли из машины, и я тоже уловила запах, богатый, густой,
чудесный запах острого, едкого дыма, вызывающий слезы. Мы с дочкой немного
поели перед отъездом, и здесь, за городом, в этом ясном и странном свете, на
теплом, густом, пахнущем лесом воздухе, я внезапно почувствовала волчий
голод.
Том Дэбни вышел из-за дома, одетый в голубые джинсы, вылинявшую фланелевую
рубашку и мокасины на босу ногу. Он появился бесшумно, казалось, возник из
сверкающего света и подошел к нам, широко улыбаясь. В ярком солнечном свете
я увидела морщинки между его темными прямыми бровями и сетку темных линий в
уголках узких, глубоко сидящих голубых глаз. Они были точной копией глаз его
матери и сестры. Но их выражение было совершенно иным. Глаза будто танцевали
от веселости, которая была близка к помешательству. Том слегка задыхался, и
у меня промелькнула мысль, что он только что танцевал. На крепком
заостренном подбородке виднелась темная тень бороды, а на черных волосах
покоился венок, сплетенный из каких-то небольших острых и блестящих листьев.
И — это было восхитительно, волшебно — на плече у Тома сидел большой енот с
черными глазами-пуговками, посверкивающими из бандитской маски. Зверек
цеплялся за волосы хозяина маленькими, умными, темными лапками.
Хилари робко и недоуменно улыбнулась.
— Очаровательные женщины семьи Колхаун, — произнес Том
Дэбни, — очень рад, что вы прибыли на мой праздник в День Благодарения.
Это придает моему дому еще большее значение. Картер, дружище! Спасибо, что
привез их.
Он наклонился и поцеловал меня в щеку — серьезный, целомудренный поцелуй. Я
затаила дыхание и медленно выдохнула. Том протянул руку, поднял кисть
Хилари, наклонился и поцеловал, пробормотав: Мадемуазель, я очарован. Вы
оказываете мне честь".
Хилари захихикала — тоненький, невообразимый звук. Том продолжал держать
руку девочки в своей, он повернул голову и пробормотал что-то еноту. Зверек
проковылял по его руке на плечо Хилари и примостился у ее волос. Хил
вздрогнула, сгорбила плечи и посмотрела на меня, затем очень медленно
повернула голову так, что ее щека легла на густой полосатый мех енота. Едва
заметная улыбка вновь появилась и стала разрастаться, девочка подняла руку и
опасливо прикоснулась к пушистой шее зверька. Енот застрекотал, протянул
свои маленькие лапки и похлопал Хил по лицу.
— Это не страшно? — опасливо спросила я Тома. Я тоже улыбалась,
едва осмеливаясь позволить себе чувствовать улыбку.
— Нет, конечно, — заверил Том. — Старый Эрл живет у меня с
тех пор, как я нашел его в лесу, под деревом, плачущим мальчуганом. Какая-то
задница подстрелил его маму. Он не знает, что он енот. Но он очень разборчив
и на ном попало не катается. Это должно польстить тебе, Хилари.
Мы обошли вокруг дома. Около тридцати человек стояли и сидели на огромной
старой веранде. Она не имела крыши, как патио или палуба, простиралась над
ручьем и была открыта солнцу, которое лилось с небес, подобно дикому меду.
Должно быть, она поддерживалась сваями — темная вода текла прямо под ней, и
я могла видеть ее через щели в широких досках. В дальнем конце дома часть
веранды была огорожена; я не знала, что там находится.
Я подумала, что лес и вода были в такой же степени частью жизни в этом
пристанище чародея, как обои и ковер в нормальном доме. Наверное, обычные
стены и крыша вскоре могут надоесть и даже станут давить на того, кто жил в
подобной обители. И я решила, что теперь понимаю, почему Том Дэбни не желал
покидать лес.
— Было бы тяжело оставить все это, — заметила я.
— Самое прекрасное время здесь — осень и весна, — рассказывал
Том. — Вы видите самое лучшее, что здесь может быть. В середине августа
в лесах невозможно глубоко вздохнуть от духоты, а москиты вооружены
обрезами; в феврале — все равно что жить в холодильнике, полном грибов.
Каждое лето и зиму я называю себя дураком. Зато когда наступает осень или
весна, я кажусь сам себе гением. Рад, что вам здесь нравится, надеюсь, это
не просто из вежливости.
Он пристально посмотрел на меня. Голубые глаза казались почти
противоестественно сосредоточенными.
— Конечно, нет, это место действительно волшебно, — воскликнула
я. — Оно похоже... на что-то, описанное в книге, мифе или сказке.
Том усмехнулся:
— Да. Я тоже так думаю.
Он провел нас к гостям и представил. Хил все еще держала на плече Эрла, как
талисман. Среди приглашенных была небольшая группа жителей Старого
Пэмбертона, с которыми я уже была знакома, среди них Тиш и Чарли; они сидели
в продавленных шезлонгах, пили пиво и лениво улыбались нам. Гвен и Фиппс
Каррингтон помахали с перил веранды; они выглядели до смешного элегантно во
всей окружающей простоте даже в свободных брюках и сапогах. Также там
присутствовал один из партнеров Картера по юридическим делам, с которым я
уже познакомилась раньше, и его жена, а кроме них — Арн Вольф, управляющий
пэмбертонской Гостиницей, которого я видела несколько раз в обществе Тома
Дэбни. Он пил что-то из бумажного стакана и спокойно кивал головой, как
старая черепаха, разомлевшая на солнце. Он явно был гостем, а не нанятым для
обслуживания человеком, как я сочла вначале.
На веранде также расположился и худой юрист с замотанными проволокой очками.
Он блаженно улыбался, прикрыв веки, и постоянно потягивал что-то из стакана.
Мартин Лонгстрит, декан Пэмбертонского колледжа, держал в руне высокий бокал
с плавающим там лаймом, причем ухитрялся выглядеть как преподаватель-
англичанин даже в ужасно неподходящих камуфляжных брюках, рубашке и высохших
старых сапогах. На головах двух последних были надеты ухарские венки, как у
Тома Дэбни. Больше не было никого из колледжа и никого, с кем я была знакома
или виделась раньше.
Том представил меня присутствующим, среди которых были владельцы салона
Беттиз бьюти бокс" в Нью-Моргантоне, помощник библиотекаря из средней школы
Эрнеста П. Фортнума, механик, работник строительной фирмы, фермер,
специализирующийся на выращивании соевых бобов, владелец сети прачечных-
автоматов, хозяин оружейной лавки с Пальметто-стрит, молодой католический
священник из Таллахасси и бородатый молодой человек, который управлял
отделением Гринпис
в Олбани.
Глядя на их хаки, камуфляжные брюки, клетчатые рубашки, пуховые жилеты и
резиновые туфли, можно было решить, что они — завсегдатаи тренировочных
дорожек Старого Пэмбертона. Гости улыбались и были какими-то томными, словно
солнце и пунш из нового оцинкованного таза, стоящего в углу веранды,
заколдовали их и погрузили в нечто подобное полусну: все они держались
дружелюбно и непринужденно с Хилари и со мной. Картер, видимо, был знаком со
многими из гостей.
У края воды, на небольшом мысе, отгороженном ивами, кричали и смеялись дети,
и им аккомпанировал счастливый лай больших собак и кряканье множества уток.
А откуда-то из-за дома звучали дисканты блеющих коз.
Я вытянулась на солнце, наблюдая за дочкой и сидящим на ее плече енотом и
думая о том, что в отличие от Другой Стороны Пэмбертона здесь не было
скрытых мелей, рифов и подводных течений. Здесь, на этой серо-серебряной
веранде над Козьим ручьем, в этот осенний полдень было возможно просто
сидеть на солнце и просто существовать.
— Хотите посмотреть остальную часть дома? — спросил подошедший Том
Дэбни.
— Да, — ответила я. — С удовольствием.
— Тогда пошли. Хилари, бери с собой Эрла. Этот дом больше его, чем мой.
Мы последовали за хозяином через дверь с защитной сеткой и очутились в
огромной комнате с низкими потолками, балками из неотесанных кипарисовых
бревен и стен, состоящих только из ширм и занавесей. Главное место в комнате
занимал огромный камин из природного камня. Книжные полки, из которых книги
высыпались на столы и на пол, служили своего рода стенами. Перед камином
располагался старый удобный диван с потертой обивной, а по бокам от него —
два старомодных больших кресла и оттоманки. Над каминной полкой висела
голова оленя с великолепными ветвистыми рогами, на мощную шею животного была
надета гирлянда из осенних листьев. Рога оплетал плющ, и вдоль верхних
книжных полок также висели цепи и гирлянды из листьев и плюща. На
шероховатой каминной полке под головой оленя стояли подсвечники с огарками
свечей, а на столах и полках были расставлены керосиновые лампы.
В комнате лежали две или три гитары. В углу стояло еще одно бюро с
откидывающейся крышкой — двойник того, что я видела на веранде. А на нем
располагался персональный компьютер и принтер.
— Так я и знала: в Эдеме должен быть змей, — заметила я.
— Да, давным-давно я отказался от гусиных перьев при свете
камина, — ответил Том.
— А для чего все эти листья, свечи? — спросила Хилари, переводя
взгляд с Тома на голову оленя над намином.
— Это украшение в честь Дня Благодарения, — объяснил хозяин
дома. — Почему только на долю Рождества должны приходиться все
удовольствия?!
Том провел нас за камин, и я увидела, что обратная сторона очага расположена
в той части дома, которой предназначалось быть спальней. Это была та самая
отгороженная комната, которую я видела в конце веранды. Как и галерея, она
стояла на сваях над ручьем, и Том так расположил свою кровать, что, лежа в
ней, можно было видеть лишь темную воду и леса Биг Сильвер.
По всей спальне были размещены части сложной аудиосистемы, колонки
примостились под потолочными балками. На каминной трубе была развешана целая
коллекция охотничьего оружия. Небольшая, простая, по-видимому, старая
винтовка, огромное, тоже старинное двухствольное ружье, два или три красивых
лука, подобных тому, что я видела в каноэ Тома в то утро у Королевского
дуба, коллекция сверкающих острых ножей различных размеров. На трубе
помещался еще один венок из листьев. Но в этой комнате самое почетное,
главное место занимала все-таки кровать.
Кровать была огромная, намного больше обычных размеров, явно очень старая и
очень дорогая. Ложе из красного дерева с балдахином, которое, казалось,
переливалось как бы изнутри от возраста и полировки, оно полностью было
закутано в покров из ткани, легкой, как дымка. Красивая сложная резьба. Кровать-
аристократка. Казалось, она должна была бы вносить диссонанс в эту
деревенскую простоту, но этого не происходило.
На кровати лежало огромное покрывало из норок, очевидно, превосходного
качества. Я подумала о том, что я слышала по поводу Тома Дэбни и женщин,
которые бывали на Козьем ручье, сильно покраснела и отвернулась в сторону.
Образы, которые эта мысль пробудила в моем мозгу, были близки к порнографии.
Том вновь усмехнулся, заметив мое смущение.
— Бесспорно, кровать сибарита, — произнес он. — Ей следовало
бы стоять в спальне Хью Хефнера. Но она мне досталась честным путем. Была
сделана в Англии для моего прадеда Пинкни и доставлена морем в Чарльстон на
парусном судне; моя мать охотно от нее отказалась, потому что это ложе
всегда ставило ее в неловкое положение. А покрывало из норок — подарок к
одному из юбилеев от моей второй жены. Той, у которой раздвоенный язык. Это,
наверно, единственная вещь, которую я не отдал ей, когда она уходила отсюда.
Здесь зимой холодно, как в одном из кругов ада, и кроме того, вы просто
представить себе не можете, как оно приятно ощущается на голом теле. Его
усмешка стала еще шире.
— А что вы делаете зимой? — поспешно спросила я. — Не вижу
здесь никаких стен, кроме ширм.
— У меня брезентовые тенты вокруг дома, которые я держу скатанными до
тех пор, пока не становится совсем холодно, — ответил Том, и я увидела
длинные рулоны с кожаными шнурами, аккуратно сложенные один на другой до
самой крыши.
— И, кроме того, я постоянно поддерживаю огонь в камине и много времени
провожу в постели. Там у меня электрическое одеяло. Очень эффективное
средство от холода. А иногда я подтягиваю матрас прямо к камину в гостиной и
устраиваю нору на месяц или два. Или сижу в горячей ванне до тех пор, пока
не начинает сходить кожа.
— Горячая ванна, — пробормотала я. — Да-да, конечно.
Мы обошли камин с другой стороны и действительно увидели большую ванну,
установленную на платформе над Козьим ручьем. Из нее струился пар. За
прозрачной ширмой находились туалет, умывальник и душ. Неподалеку стояли
громадная старая чугунная печь, холодильник и удобная двойная алюминиевая
мойка на тумбе из терракоты. Большой уэльсский кухонный шкаф, который я
видела из автомобиля, хранил блюда, скатерти, полотенца и посуду для
приготовления еды. Из духовки доносился запах, который трудно не
узнать, — запах жарящейся индейки, а на плите тихо побулькивал
громадный котел. Я уловила аромат пекущегося хлеба и острый запах лука и
других приправ — ускользающий, экзотический, чудесный букет. Неподалеку от
веранды над мягкой береговой землей на вертеле, вращаемом детьми, шипел
огромный кусок мяса, на решетке над ямой медленно истекали соком отбивные на
ребрах.
Я посмотрела на Тома. В глубокой тени дома, когда еще не были зажжены лампы,
сверкали только его светлые глаза, белые зубы и кособокая корона из листьев.
— Вы, я вижу, построили дом по своему вкусу, — заметила я. —
Не могу представить себе, чтобы что-либо подобное строили просто так, для
кого-то.
— Мой отец заложил этот дом много лет назад, когда я был еще маленьким
и когда мы еще владели всей землей вдоль ручья и на другой стороне
реки. — Голос Тома был бесстрастным. — Мы использовали его как
охотничью сторожку; он и я приходили сюда и оставались на несколько дней, а
то и на неделю или две. Когда мать продала владение, я ухитрился сохранить
дом и немного его достроил. Добавил веранды, подвел воду и электричество и
приобрел кое-какую мебель.
— И вы жили здесь с тех пор... как...
— С тех пор как окончил Йельский университет. И в шторм, и в хорошую
погоду, и при обеих женах. Женщинам вначале здесь нравится, в некотором роде
напоминает жилище благородного дикаря в духе Руссо. Романтично. Но когда
ударит первый мороз или наступит ужасная жара, они не склонны торчать здесь.
И я не сказал бы, что осуждаю их.
— А я бы осталась, — проговорила Хилари. — Я бы осталась
навсегда. Никогда бы не уехала.
— Уверен, что так оно и было бы, Принцесса. — Том улыбнулся
девочке. — Было бы прекрасно жить рядом с лесной принцессой. Это как
раз то, что приказали духи.
— Духи? — Хил посмотрела на него, затем на меня. Кажется, она не
боялась, а только была заинтересована.
— Духи деревьев, животных и вод, — сказал Том, улыбаясь. —
Самые древние обитатели этих и любых других мест. Те, кто объединяет все это
и делает возможным существование. Они славные ребята, но очень определенно
высказываются по поводу необходимости в лесу принцессы и все время пристают
ко мне.
— И вы можете их видеть? — серьезно спросила девочка.
Я пристально посмотрела на нее. Фантазия — дело хорошее, и волшебное место
на Козьем ручье в некоторой степени способствовало ее появлению, но —
довольно!
— Нет, — ответил Том. — Они со мной не обедают. Может быть,
они разговаривают только с принцессами? Но я знаю наверняка, что они
повсюду. Они устраивают мне ад, когда я неправильно поступаю и не оказываю
им достаточно уважения, например, выгоняют отсюда при помощи штормовых
ливней, наводнений, молний и грома или насекомых...
Хил медленно и слабо улыбнулась:
— Они что, просто... в вашем воображении, да?
— Ну, ты знаешь, все зависит от точки зрения, — пожал плечами
Том, — что реально, а что нет. То, что реально здесь, может оказаться
нереальным в городе. Все зависит от того, с какой точки зрения это
рассматривать.
Но Хилари не слушала. Она подошла к мольберту, стоящему в тени, и подняла
ткань, которой была завешана работа.
— Вот это да! — воскликнула девочка. — Красиво. Кто это
сделал?
Я подошла посмотреть. Том последовал за мной. Когда я приблизилась
настолько, что можно было что-то разглядеть в сумраке, я тихо воскликнула от
удивления и восторга. Это был акварельный рисунок оленя, очень похожего на
того, что я видела в каноэ, и того, что лежал на капоте грузовичка у
Пэмбертонского колледжа, рисунок был прост и утонченно красив.
Художник лишь вчерне набросал линии, как будто сухой кистью, и нанес
очертания и тени широкими простыми мазками красок такого естественного
чистого цвета, что казалось, они были рождены самой землей. Детали не были
выписаны, но стройное тело, ноги и точеная голова выглядели настолько живо,
что можно было почти уловить движение благородного животного и нервное
подрагивание белого хвостика и живота.
Эффект движения и жизни был чрезвычайным и почти ощутимым на грубой кремовой
бумаге. Рисунок одновременно казался и примитивным, и сложным, а степень
умения и мастерства необычайной. Это изображение что-то напомнило мне, что-
то ускользающе-знакомое дразнило мою память. И я вспомнила: рисунок мог
сойти со стен огромных пещер Ласко во Франции.
— Это сделали вы? — спросила я, уже зная, что передо мной рисунок
Тома.
— Да, —
...Закладка в соц.сетях
