Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...и Хилари
страх? Очевидно, нет. Ее хрупкое тело, опиравшееся на меня, было легким и
расслабленным, а дыхание — тихим и спокойным. Она просто сидела в лунном
свете между мной и Томом Дэбни, с детским нерастраченным терпением ожидая,
что на нее снизойдет чудо.
И оно снизошло спустя полчаса — после тридцати минут молчания, пылающей
белизны и наползающего холода.
И вот пришли олени. Они возникли внезапно. Стадо примерно в восемьдесят
оленей, больших и маленьких. Они появились из темноты на дальней стороне
заводи и спускались, как духи, по ее крутым склонам свободными двойными
рядами, как будто они возникли из пения неслышимых свирелей. Можно было
различить их очертания, широкие плечи и тонкие ноги, можно было видеть
белизну их животов и хвостиков, слабую пятнистость подрастающих оленят и
огромную корону рогов одинокого самца, замыкавшего шествие. И можно было
рассмотреть сверкающие брызги воды, доходящей им до лодыжек, когда они шли
по ней, и пар от их легкого дыхания в прохладном воздухе ночи. Но ничего,
ничего не было слышно...
Или я ничего не могла услышать? Как будто тени стада из другого времени,
давно умершего и все еще живущего, сошли вниз, в этот огромный затопленный
лес, и прошествовали через заводь.
Олени не смотрели по сторонам, не останавливались, не спотыкались, не щипали
траву. Они просто пересекали темные воды...
Все видение продолжалось около десяти минут — десять минут, чтобы пройти
перед нашими глазами и раствориться в лесу на противоположной стороне озера.
И за все это время мы не проронили ни звука, и ни звука не донеслось со
стороны черной воды и кипарисовых деревьев.
Когда последний из оленей, огромный самец с ветвистыми рогами, исчез из виду, Хилари просто сказала:
— Мне хочется плакать.
— Надеюсь, что это так, — отозвался Том. Я не повернула головы,
чтобы взглянуть на него, — я знала, что если посмотрю, то снова увижу
на его лице серебряные следы слез.
— Что это? — спросила я, стараясь говорить как можно
естественнее. — Почему они так идут — рядами? Что это, какая-то
ежегодная миграция?
— Я не знаю, — ответил Том. — Я был свидетелем этого всего
три раза, тогда же, когда видел заводь сухой. Но никогда не встречал ничего
подобного в других местах. Может быть, они совершают такой переход каждый
год, просто я не видел... Может, они переплывают ее. Я проверю и посмотрю в
следующую осень, когда настанет время Волчьей луны, как сейчас. Но я
представления не имею, нуда они идут и почему. Обычно олени бродят
небольшими стадами: самец, несколько самок и оленята, и никогда дальше мили
или двух от их основного ареала. Самец посылает дамочек и оленят вперед, как
и сейчас, а сам замыкает шествие. Но никогда не бывает больше пяти-шести
самок и одного самца. Может быть, этот — Хозяин, король-олень...
— А что это такое? — оживилась Хилари.
— Во многих охотничьих мифологиях люди верили в суперживотное, в
Хозяина, в животное-короля. Это нечто вроде направляющего духа животных, на
которых они охотились. Хозяин обладает огромной властью, и у него душа, как
у человека. Поэтому, когда следовало на охоте убить медведя, бизона или кого-
то еще, охотники исполняли сложный ритуал, а после охоты они хотели, чтобы
другие люди испрашивали прощение у души, духа животного-короля, чтобы тот не
наказал их за убийство. Все культуры имели такие мифы. И у всех наших
индейцев были подобные ритуалы.
Так же, как класть листок дуба в рот мертвого оленя? Как окрашивать себя
его кровью?" — подумала я.
— Вы, должно быть, хорошо знакомы с мифами, — заметила я
вслух. — Это уже второй за сегодняшний вечер.
— Иногда я думаю, что мифы — единственные реальные истины, которые есть
у нас, — произнес Том, глядя туда, где проходили олени. Его голос
звучал как-то отвлеченно. — Мне кажется, мифы — это способ привести
себя в гармонию с реальностью, в них мы соприкасаемся с подлинным опытом
жизни. Я думаю, мифы помогают нам узнать не только, где именно в мире мы
находимся, но и что мы есть на самом деле. И кто мы. В этом просвещенном
столетии мы убили большинство наших мифов, и результаты можно увидеть в
любом гетто, в палатах, где лечат алкоголиков и наркоманов, в каждом
сумасшедшем доме, в каждом отравленном потоке на планете. Без мифов у нас не
осталось ничего, что бы мы уважали. Мифологическое мышление — это способ
видеть все одухотворенным и разумным, способ быть со всем окружающим на
ты", как с братом. Без этого все в жизни становится бессмысленным, каким-
то... оно
. И вы дважды подумаете, прежде чем обесчестить брата своего, но
кто будет беспокоиться о бездушном оно
?
Том замолчал, а затем усмехнулся. Я увидела его белозубую улыбку.
— Так рассуждает сумасшедший с Козьего ручья, — произнес он после
небольшой паузы.
— Но это прекрасное сумасшествие, — было моим ответом.
Я была тронута его словами. Я знала, что могла согласиться насчет
сумасшествия в ярком свете дня в моем офисе, но там, в безмолвном лесу, где
мы только что видели оленей, прошедших, словно видение, по заводи, и эта
картина все еще стояла перед моими глазами и жгла сердце, я чувствовала
смысл и истину в словах черноволосого человека.
Я надеялась, что Хил тоже слышала весь разговор. Выраженное с элегантной
краткостью, это было именно то, с чем должна была вырасти моя дочь. Но когда
я посмотрела на девочку, я обнаружила, что Хил заснула.
Я подумала о времени и о долгом пути домой. Хотя нам давно уже было пора
уезжать, я все откладывала отъезд.
— И вы действительно любите все это? — спросила я Тома.
— Да, люблю. Леса — самая великая душа, какая только существует на
свете. И животные тоже. Леса для меня — это все. — Том посмотрел на
меня. — Я не хочу сказать, что больше ничего нет в моей жизни. Я люблю
свою жизнь. Она полна вещей, которые я люблю. Просто я имею в виду, что лес
— то место, откуда все происходит. Это исток. Это... образец, порядок,
естественное течение и ритм всей жизни, первый и самый древний импульс и
реакция на него. Все это здесь, в дикой природе. Она — наивысший и
наичистейший порядок, какой только существует. Когда мы потеряем все это, мы
потеряем и сердце, и нашу суть.
— Люди говорят так о Боге, — заметила я. — И они поклоняются
ему.
Он снова улыбнулся:
— Можно назвать мои слова поклонением. Но это не нуждается в названии.
Оно нуждается в признании.
— Словом, это то, чему вы поклоняетесь? Это... как это назвать? Дикая
природа? Как друид?
— Нет. Я не друид. Не романтизируйте меня. Я просто парень, который
любит леса больше всего на свете. Вы тоже можете поклоняться им. Нечто
подобное люди делали когда-то во всех культурах и в общем-то очень хорошо
себя чувствовали. С некоторыми оговорками, конечно. Думаю, существуют люди,
которые и до сих пор поклоняются лесам. А если и не поклоняются, то по
крайней мере живут по правилам дикой природы, что, может быть, то же самое.
Возможно, я один из последних могикан. И я знаю, что нахожу своих братьев
здесь, в лесах.
— Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что у вас не все в порядке с
мозгами? — легко сказала я, но сразу же почувствовала нелепость своих
слов.
— Не так, чтобы очень, — засмеялся он. — Но это наверняка
приходило в голову множеству других людей. Спросите хотя бы моих бывших жен.
А как насчет вас, Диана? Думаете ли вы, что я в самом деле не в своем уме?
Я задумалась. Мне казалось, что за шутливостью разговора Том прятал
серьезность.
— Нет. Вы просто целеустремленный. То, что японцы называют
живущий
одной мыслью". И думаю, что это пугает меня больше, чем помешательство.
— Не бойтесь меня, — промолвил Том мягко. — Я никогда не
причиню вам вреда. Я — или скорее то, что я знаю, — смогло бы даже
исцелить вас.
— Вы все время говорите об исцелении. Считаете, что я в нем нуждаюсь?
— А почему бы еще вы приехали сюда? — ответил он просто. —
Почему привезли с собой дочь?
Хилари зашевелилась и тихонько вскрикнула. Я поднялась и потянула ее за
собой.
— Мы действительно должны ехать. Уже, наверно, за полночь.
— Позвольте мне. — Том нагнулся и положил Хилари к себе на плечо,
она уткнулась головой в ямку между его шеей и плечом, вздохнула и скользнула
обратно в сон. Ее длинные и легкие, как у жеребенка, ноги свободно свисали с
его рук, Том опустил свой острый подбородок на макушку девочки.
Легко держа ребенка, Том пошел впереди меня в проход между тростником. А к
тому времени, когда мы подошли к дому, Волчья луна всплыла высоко на небе, и
ее свет вновь стал обычным, белым ночным светом ранней зимы.
Все волшебство рассеялось.
— Скажите, то, что завод находится там, тревожит вас? — спросила я
у Тома, когда мы устраивали Хил в тойоте
.
— Нет, это не моя проблема.
Слова эти были так не похожи на него, что я остановилась и посмотрела в лицо
Тома.
— Просто я хочу сказать, что есть люди, которые занимаются вопросами
завода, люди из Гринпис
, специалисты из департамента по изучению энергии,
которые наблюдают за производством, контролируют все чрезвычайные ситуации и
заставляют руководство быть честным. Это их работа. Моя же работа — смотреть
вот за всем этим: за лесами, животными.
Я не знала точно, что он имеет в виду. Что, он вообразил себя лесничим?
Смотрителем лесов?
— Но ведь вы убиваете. Вы сами охотитесь.
— Когда-нибудь я расскажу вам об этом. Когда будет больше времени. И
когда подойдет соответствующее время. Я хотел бы, чтобы вы знали об...
убийстве животных.
— Я никогда не смогу этого сделать. Может быть, я смогу понять, почему
вы это делаете, но никогда не смогу сама убить.
— Ну что ж, о'кей. Для вас достаточно только знать о лесах. Я покажу
вам. И научу вас. Мы можем начать, когда вы захотите.
— Не теперь. Пока еще нет. Думаю, что захотела бы узнать, но... пока
еще нет.
— Только дайте мне знать, — сказал Том Дэбни на прощание.
Глава 7
Через неделю после ночи Волчьей луны наступила холодная, сырая и ненастная
погода. Сильный, что-то поющий ветер бродил среди верхушек деревьев и
отправлял последние листья в кружащемся вихре на землю.
Было слишком ненастно, чтобы думать о набегах на болото Биг Сильвер, и я
убедила Хилари отложить наш следующий визит до улучшения погоды. Но девочка
была беспокойной и раздражительной и постоянно приставала с просьбой поехать
проведать Тома и Мисси.
В конце концов в воскресенье, когда она, Картер и я в течение долгих часов
оставались у камина в нашем коттедже, прислушиваясь к дождю, стучащему по
оконным стеклам, и проигрывая Парчизи, приставания Хил обернулись небольшим
взрывом.
— Почему ты не хочешь, чтобы я отвез тебя в конюшню, где ты можешь
ездить на Питтипэт в манеже? — спросил Картер с терпением, которому я
могла только позавидовать. — Я на днях видел Пэт, и она сказала, что
уже прошло более двух недель с тех пор, как она тебя видела в последний раз.
Питтипэт скучает по тебе. И ты не должна отставать — большая выездка
состоится весной.
— Я не хочу ездить верхом, — заявила Хилари. — Я устала от
лошадей. Я хочу поехать обратно к Тому. И хочу видеть Мисси и Эрла. Это
можно сделать и внутри дома. Я не промокла бы.
— Но, возможно, у Тома найдется дело и поинтереснее, чем развлекать
тебя, — кратко заметила я. В присутствии этого мужчины я находила
привязанность моей дочери к нему трогательной и милой, но в его отсутствие
подобное проявление чувств каким-то непонятным образом раздражало и
беспокоило меня. Я чувствовала в Хил огромный запас преданности и понимала,
ощущала собственным телом огромную пропасть, которая образовывалась на месте
любви дочери к отцу. Кто бы ни занял это место, он станет ее полным и
абсолютным властелином. И я удивлялась, что таковым еще не стал Картер. Но
хотя он нравился Хилари и она доверяла ему, все же я знала, что потайную
дверь своей души девочка держала запертой.
— У него нет более интересных дел, — вспыхнула Хил. — Ему
нравится, когда я гощу у него, в любое время. Он так сказал мне. Это ты не
хочешь везти меня туда. Не думаю, что Том тебе нравится. Мне кажется, ты
боишься Козьего ручья. И олени, и большие деревья в ту ночь напугали тебя до
смерти.
— Ну-ну, Хилари, — сказал Картер, — конечно, никто не
принуждает тебя идти кататься на Питтипэт, если ты этого не хочешь. Но ты
должна прекратить дерзить своей маме.
— Кто это говорит? — Хилари злобно взглянула на Картера.
— Я говорю! — ответил он ровно.
— Вы не мой отец, — закричала девочка. — И я не ваша
собственность. Я не обязана делать все, что вы скажете.
Она расплакалась и убежала к себе в комнату. Я приподнялась, готовая пойти
следом за ней, причем моя ладонь чесалась нашлепать ее по заднице. Картер
остановил меня, положив свою руку поверх моей.
— Оставь. Уже давно пора было ей проявить свой характер в отношении
меня. У нас не может быть взаимопонимания, пока она этого не сделает. И меня
беспокоило, почему Хил была такой вежливой со мной. Я потеснил ее на ее же
территории, и девочка дала мне это понять.
— К чертям ее территорию. — Мое лицо пылало. — Это сущее
отродье! Я не допущу подобного. Она распустилась потому, что ни у кого не
хватало духу ограничивать ее, пока она была такой хрупкой. Но теперь, когда
она чувствует себя лучше, ей предстоит снова придерживаться правил.
— Чьих правил? — спросил Картер мягко.
— Моих, — отрезала я.
— Да, она чувствует себя лучше, в этом нет никакого сомнения, —
заметил Картер. — Козий ручей, очевидно, совершает свое хорошо
разрекламированное волшебство. А что это она говорила по поводу оленей и
деревьев?
Я начала было отнекиваться, но потом, сочтя, что нет оснований скрывать
правду, рассказала Картеру о нашем походе к сухой заводи, фантастических
парящих воздушных опорах кипарисов и вызывающем суеверный страх шествии
безмолвных оленей. Рассказывая, я умышленно все сократила и обесцветила,
чувствуя странное недовольство от того, что Картер спросил об этой истории.
— Господи, — произнес он, когда я закончила, — как прекрасно
это должно было быть! Почему ты мне сразу не рассказала?
— Думаю, что просто забыла, — соврала я, зная, что он мне не
поверит. Можно, скорее, забыть землетрясение или цунами.
— Может быть, Хилари права, — решил Картер, серьезно глядя на
меня. — Ты боишься Козьего ручья... или чего-то еще там, в лесу?
— Нет, — отмахнулась я раздраженно. — Ни Козьего ручья, ни
леса, ни воды, ни Тома Дэбни, если ты это хочешь сказать.
— Да, именно это я и хочу сказать, — улыбнулся Картер. — И я
не знаю, радоваться мне по этому поводу или сожалеть.
— Картер, мне безразличен Том Дэбни во всех отношениях, кроме одного: я
рада, что его маленький лесок, кажется, приносит много пользы Хилари. И до
тех пор, пока это будет продолжаться, я буду возить ее туда, и до тех пор,
пока я буду это делать, я буду думать о Томе Дэбни так же, как думаю
сейчас, — как о приятном, безвредном помешанном, который добр к моей
дочери. Все. Точка. Конец истории. Мы уже обсуждали эти вопросы, и мне они
изрядно надоели. Не хочу больше говорить об этом. Просто я хочу продолжать
работать и растить свою дочь. И быть с тобой. Пусть все остается так, как
сейчас. Мне хочется, чтобы мы были... просто продолжали быть самими собой. И
я хочу, чтобы ты постарался сделать это и оставил в покое Тома Дэбни в его
лесах.
Картер потянулся ко мне, обнял и произнес:
— Прости, Энди. Я никогда не умел хорошо изобразить сцену подростковой
ревности. Именно так мы и поступим — просто будем самими собой. Это самые
приятные слова, которые я услышал за долгое время.
Мы были вместе каждый день в течение недели или около того, вместе так, как
не были никогда раньше. Каждый день он возвращался после работы в наш
коттедж, а у меня уже был зажжен намин и охлаждены напитки, и мы вместе
готовили обильные ароматные обеды: тушеное мясо, икра, суп и рагу — блюда,
которые мне никогда не приходилось есть в других домах Пэмбертона и которые
я никогда не готовила в Атланте.
Часто я задерживалась на работе — это случалось теперь почти каждый
день, — казалось, что мисс Дебора решила изыскивать все больше и больше
дел, которые задерживали бы меня в Бюро. Но когда я входила в дом из
промозглых сумерек, Картер уже готовил обед.
Иногда я ненадолго оставалась сидеть в автомобиле перед коттеджем и смотрела
сквозь его запотевшие стекла в освещенные окна домика, наблюдая за ними,
двигавшимися внутри перед прыгающими языками пламени камина, — за моей
дочкой и моим другом и любовником: одна — темный огонь, другой — золотистый
медведь, и слезы собирались в узел в моей груди и обжигали нос. Хилари
обычно болтала, как белка, а Картер улыбался, помешивал что-то и
прислушивался. И тогда меня охватывал прилив благодарности: чего еще в целом
мире я могла желать больше, чем этого? Как будто смотришь в магический
кристалл, видишь всю твою оставшуюся жизнь и понимаешь, как она хороша, мало
того — почти волшебна...
Почти никогда в те дни не слышала я голоса, беспомощно кричащего во мне:
Наполни меня!" Никогда во время наших вечеров, проведенных вместе с Тиш и
Чарли и другими парами, ни в течение счастливых, мирских, заполненных
домашними хлопотами выходных дней, ни в кино, ни в бакалейных лавках, ни на
тренировочных дорожках, ни в пэмбертонской Гостинице. Ни в густой темноте
моей холодной спальни под огромным, соскальзывающим стеганым одеялом на
гусином пуху, которое Картер выписал из Орвиса и под которым теперь почти
каждую ночь он овладевал мной в своей деликатной любви. Почти никогда не
слышала я этого голоса. Но только почти.
— Я или должен жениться на тебе, или бросить тебя, — сказал Картер
как-то утром в густой предрассветной мгле, когда он встал, чтобы отправиться
домой и переодеться для наступающего дня. — Злые языки начнут болтать
повсюду — вплоть до Уэйкросса.
— Почему тебя это беспокоит? — спросила я. — Учительница
среднего возраста с десятилетним ребенком после всех лет чувственной
неумеренности цветущей и изобретательной миссис Пэт Дэбни. Что в этом
плохого? Мы для них так скучны, что они падают в обморок.
— Это меня и беспокоит. Я подумал, что ты можешь волноваться. Мне не
хотелось бы, чтобы Хилари пришлось выслушивать гадости из-за меня. Дети
могут быть злобными и испорченными — тебе и ей это хорошо известно. И
некоторые взрослые тоже. Мисс Дебора не будет молча терпеть такое положение
вещей, особенно если это положение счастливое.
Я потянулась так сильно, что мои коленные и плечевые суставы захрустели, как
смятая фольга. Пух так легко плавал по моему нагому телу, что мне хотелось
громко смеяться от удовольствия. Но, однако, в одну из ночей на той же
неделе мне приснилось, что это был дикий, тайный вес меха, давивший мне на
живот и грудь.
— Не могу представить себе, что хоть один человек может чувствовать что-
либо иное, кроме радости, от того, что рядом с Хил есть мужчина, который
любит ее и нежно заботится, — заметила я. — А что касается детей в
ее школе, то у половины из них есть дяди
, которые остаются на ночь с
мамашей. Ну а если говорить о мисс Деборе, то, Картер, будь серьезней. Что
она может мне сделать? Если она попытается уволить меня за то, что я живу с
тобой, то колледжу придется уволить половину факультета.
— Не недооценивай ее, — предупредил Картер. — В свое время
она потопила много невинных душ.
— Ходят ли разговоры обо мне и Картере? — через неделю спросила я
у Тиш по дороге домой с собрания клуба пэмбертонских дам.
— Весьма незначительные. Ты и Картер тихие. Пэт Дэбни в ее самый
ленивый день — лучший предмет для пересудов, чем вы. Но, между прочим, я
слышала пару намеков о тебе и Томе.
Я уставилась на подругу. Она не повернула головы, чтобы посмотреть на меня,
но широко улыбнулась, веснушки на ее лице слились вместе, как патока.
— Я была у него только один раз, — заявила я с
негодованием. — Один раз, и это было две недели тому назад. Хилари была
на ручье пару раз, Том забрал ее после школы и привез к обеду, он даже не
входил в наш дом, просто высаживал ее, сигналил и ехал дальше. Он подарил
Хил маленькую козочку, которую держит там, у себя... Слушай, Тиш, ты это
выдумала сама!
— Нет. Все слышала своими ушами. Может быть, и был всего один раз, но
ты вернулась после полуночи, и мне известно из надежных источников, что на
заднице твоих брюк была грязь от земли и травяные пятна. Это послужило
предметом разговора в химчистке.
— Тиш... — Я не отрываясь смотрела на подругу. Жгучая ярость
кипела в груди. — Мы ходили в лес смотреть оленей. Господи, Хилари была
с нами все время!
— Успокойся. — Тиш улыбнулась. — Однажды я села на красное
вино, которое Чарли разлил во время званого обеда, и на следующий день весь
город говорил, что у меня был выкидыш. Ведь наш город очень маленький. И, в
сущности, никому ни до чего нет дела. Просто всем доставляет удовольствие
посплетничать по поводу того, кто с кем встречается.
— Я не встречаюсь с Томом Дэбни.
— Я знаю. Дело в том, что он, ну как будто любимый сын Пэмбертона. Все
хотят видеть его вновь с хорошей женщиной, особенно после мрачной дамы-
юриста из Таллахасси. Вернемся к твоему первому вопросу. Между вами с
Картером есть что-нибудь, о чем стоит говорить? Кроме того, что он,
очевидно, переселился к тебе в коттедж. Мы все предполагали, что он сделает
это рано или поздно. Мне бы хотелось знать первой.
— Ты узнаешь первой, если будут какие-нибудь новости, — заверила я
подругу. — Сейчас я просто счастлива тем, что есть.
— Не становись слишком счастливой, — предупредила Тиш. —
Природа не терпит пустоты.
За неделю до Рождества мой колледж и школа Хилари закрылись на
продолжительные праздники, и сезон в Пэмбертоне переключился на самую
высокую скорость. Я ходила на кофе, бранчи, чаи, приемы, обеды и балы. Я
вынула из целлофановых пакетов вечерние платья, бывшие моей зимней униформой
для приемов в дни Криса и Бакхеда, и надевала их, чувствуя себя элегантной,
наконец-то равной со всеми окружающими меня людьми и в то же время
предательницей, будто облачившись во все это богатство, я изменила хрупкому
началу чего-то нового и драгоценного. Шелка, атлас и бархат, касающиеся моих
ног, вызывали одновременно ощущение и чего-то знакомого, и чужого. Я не
знала, сама ли я кивала и улыбалась, принимая комплименты Пэмбертона.
Рядом со мной гордо улыбался Картер в великолепном консервативном вечернем
костюме. Люди прищелкивали языками и суетились вокруг нас, словно каждая
вечеринка устраивалась в нашу честь.
Однажды вечером, когда мы оставляли Хилари в сверкающем, переполненном
детьми доме Марджори, девочка сказала:
— Я помню тебя, когда ты ходила в гости и выглядела так же, как сейчас.
Это было дома. И пахло от тебя так же. Ты теперь приходишь домой смеясь. А
раньше ты плакала, возвращаясь из гостей. И я тоже плакала, после того как
ты целовала меня на ночь и гасила свет. Мне было страшно, когда ты выходила.
Мое сердце сжалось.
— Но теперь никаких слез, крошка, — обещала я, — только
улыбки. И так будет всегда. Ведь ты не боишься теперь, когда я ухожу?
— Нет, — ответил мой выздоравливающий ребенок. — Так было,
когда я была маленькой.
21 декабря Пэт Дэбни устраивала ежегодный вечер с эгногом в своем
миниатюрном кирпичном Малмезоне, выстроенном стариком Бельведером для дочер
...Закладка в соц.сетях
