Жанр: Любовные романы
Королевский дуб
...что
тебе потребуется, чтобы выжить среди дикой природы. Могу научить находить и
делать укрытие, ночлег и инструменты, утварь и даже одежду из шкур и волокна
растений. Могу научить добывать огонь только при помощи лука, палочки и
камня. Могу научить делать ножи и копья, обрабатывать камень, но в южных
приречных болотах тебе это никогда не потребуется. Достаточно одного лука. Я
могу научить тебя находить воду, но опять-таки это не проблема в Биг
Сильвер. Могу научить находить, собирать и готовить растения, которые смогут
поддерживать твою жизнь и даже будут довольно приятны на вкус, а также
растения, которые исцелят тебя. Научу, как избегать растений, способных
убить. Могу научить, как подманивать почти каждое животное, обитающее в Биг
Сильвер, как выслеживать его, стрелять, обрабатывать шкуры и готовить мясо.
Даже как выделывать шкуры и изготовлять из них укрытие и одежду, а из костей
животных — кухонную утварь. В лесах не должно быть никаких отходов. Я могу
научить тебя всему, что ты захочешь узнать. Причем обучать буду вас обеих.
— Почему? — Голубые глаза Хилари смотрели на Тома с любопытством.
— Потому что это значит гораздо больше, чем повторные показы
Звездного
пути", — ответил Том, протягивая руку, чтобы убрать шелковистые волосы
девочки, закрывающие ей глаза. — Потому что это древнее и ценное
знание, потому что это истина о людях, животных и лесах. Должны существовать
такие люди, которые познают все для того, чтобы истина оставалась живой. Я
думал, что, может быть, вы — одни из тех, кому моя идея может понравиться.
— Мне могла бы понравиться, — согласилась Хилари. — Я бы... Я
бы хотела узнать все, о чем ты говорил.
— Что ж, узнаешь, — пообещал Том.
Они вместе вышли из темного дома в холодное сияние полуденного солнца. Рука
мужчины покоилась на плече девочки, а ее темная головка была поднята к его
лицу; они разговаривали. Как и маленькая козочка, Хилари тоже подросла, а я
как-то не заметила этого. Шея и руки удлинились, стройные ноги в мешковатых
тертых джинсах тоже стали длиннее, и уже начали оформляться талия и бедра, а
ее макушка почти достигала плеча Тома. Блестящие волосы мужчины и девочки
сверкали на солнце каштановым блеском, она приспособила свои легкие шаги к
его быстрой и мягкой походке. Там, под зимним солнцем, их можно было бы
принять за отца и дочь. Она походила на Тома Дэбни намного больше, чем на
меня или на Криса. Опять в моем паху медленно и вкрадчиво зашевелилось
тайное тепло. Я стиснула зубы и стала вспоминать любую раздражающую мысль о
Томе и каждую привлекательную черту в поведении Картера. Я не потерплю этот
предательский жар! Не потерплю! Ведь я сама установила правила...
У края воды, где земля была чистой, а ручей — мелким и залитым солнцем, как
раз на том месте, где — я это помнила — они танцевали вместе в лунном свете,
Том установил мишень. Я испытала некоторое потрясение, когда увидела, что
это был силуэт оленя, черный на белом квадрате. Олень стоял в профиль, на
его плече был изображен большой круг. На земле рядом с мишенью лежали
другие, тоже с силуэтами оленей — вид спереди, сзади, под разными углами. На
каждой из них были круги. Я остановилась, чувствуя тупой гнев.
— Одну минуту, Том. С нас достаточно разговоров о смертях и убийствах
для одного дня. У меня нет возражений против стрельбы в цель, но я не
собираюсь стрелять в оленя. И я не позволю Хилари делать подобное.
Он не слишком долго смотрел на меня, а потом сказал:
— Вполне справедливо. У меня есть старая круглая мишень с яблочком. Она
в козьем сарае. Ты можешь использовать ее. Однако, я думаю, что Хил имеет
право выбирать сама, во что ей стрелять.
Я открыла было рот для новых упреков, но вовремя остановилась. Смысл моих
отчаянных попыток всегда состоял в том, чтобы выработать у Хилари привычку
принимать самостоятельные решения, по крайней мере в отношении тех вещей,
которые были ей по силам. Я не могла все решать за свою дочь.
— Прекрасно, — сдержанно заметила я. — Конечно, пусть Хилари
выбирает.
— Я выбираю оленя, — быстро произнесла девочка, искоса глядя на
меня. И хотя я понимала, что она выбрала эту мишень только для того, чтобы
доставить удовольствие Тому, я кивнула так спокойно, как только могла. И
переключила внимание на собственный лук и стрелы. Возможно, нам удастся
поговорить обо всем этом с дочкой наедине попозже. Я не хотела, чтобы она
просыпалась в поту от кошмаров, пораженная убийством бумажного оленя.
— Ну так вот, по поводу лука и стрел... — начал Том, садясь по-
турецки на траву у ручья. Хил, Мисси и Эрл устроились вокруг него. Я тоже
села, чтобы послушать. Том взял лук девочки.
— Эта модель называется лук с двойным изгибом. Перед нами
первоначальная форма охотничьего лука. У Купидона был такой же. И турки
использовали его, а римляне переняли эту форму лука уже у турок. Позже ему
на смену пришел английский длинный лук — в рост стрелка, хотя одному только
Богу известно почему: более неуклюжего и неточного оружия история, наверно,
не знает. Луки с двойным изгибом снова вошли в моду примерно в тридцатые
годы нашего века. А потом они уступили место сложным лукам, в которых
используется система рычагов, уменьшающих усилия стрелка и увеличивающих
силу натяжения тетивы. Такие луки — жестокая вещь. Ручки, прицелы, рамки для
стрел и Бог знает что еще — все это закреплено на них. Ты, Энди, видела
подобный в Королевском дубе" тогда, в сентябре. Ими так легко пользоваться,
и они так точны при стрельбе, что любой идиот может через некоторое время
овладеть этой наукой. В этом-то и проблема. Какой-нибудь дурак, который
попадает в мишень на расстоянии пятидесяти ярдов у себя на заднем дворе,
стреляя из сложного лука стрелами с широким наконечником, отправляется в
леса и подстреливает в живот оленя, а затем не удосуживается пойти по его
следу, и олень-подранок погибает через много-много дней, дней очень тяжелых.
Стрела не убивает ударной силой, как пуля, животное умирает от потери крови.
Если при первом выстреле не поражена жизненно важная точка, то животное
умрет от слабости, инфекции, голода, просто от боли и страха. Я не пользуюсь
никаким другим оружием, кроме лука с двойным изгибом, причем ручной работы,
и не применяю прицельные устройства. И не учу пользоваться ими. Вы будете
учиться самому старому и самому трудному способу, какой только есть, но,
когда научитесь, вы попадете в животное с первого раза.
— Вы также научитесь стрелять сверху, с деревьев, и снизу, —
продолжал Том, — научитесь подкрадываться, выслеживать и бесшумно идти
по следу, чтобы подобраться достаточно близко для хорошего выстрела. Лучник
должен подходить почти вдвое ближе, чем охотник с ружьем. Когда я закончу
ваше обучение, вы сможете выследить крупного самца и свалить его с
расстояния в пятьдесят ярдов, если захотите, конечно. Вы будете обучаться
стрельбе полевыми стрелами и стрелами для стрельбы по мишени. А затем
начнете все сначала со стрелами с широким наконечником. И через год или два
вы будете поражать какое угодно животное, начиная с белки и заканчивая
оленем, дикой свиньей или крупной рыбой. Вам никогда не потребуется в лесу
ружье. Я держу ружье только от змей и незваных гостей. И чтобы избавлять от
страданий. Эйтаназия.
— Эти луки были сделаны, как я уже говорил, из прокопченной огнем
ивы, — напомнил Том. — Я сделал их без ножа, при помощи куска
кремня, нагревал концы на огне, загибал их на камне, натянул тетиву,
сделанную из жил оленей, и обернул концы такими же жилами. Я смазывал луки
оленьим жиром и протирал много дней подряд, пока не придал им такой вид,
какой хотел. Можно сделать лук и за два дня, если возникнет такая
необходимость, но большинство доисторических охотников были настоящими
мастерами, и им требовались недели, чтобы изготовить оружие, и они делали
прекрасные вещи просто ради удовольствия. Я думаю, у них было не так уж
много занятий долгими зимними вечерами. Я потратил на каждый из этих луков
по три недели и получил удовольствие от каждой минуты работы.
— Должно быть, ты начал их делать даже раньше, чем познакомился со
мной, — удивленно заметила Хилари. — Как ты узнал, что мой лук
подойдет мне?
— Твой лук я начал делать сразу же после Дня Благодарения, то есть я
только-только познакомился с тобой. К тому времени я почти закончил лук для
твоей мамы.
— Здорово! — воскликнула Хилари.
— Вот именно, здорово! — усмехнулся Том. — Ну что ж, мисс
Хил, вот тебе шесть слов, которые ты возненавидишь за ближайшие несколько
недель: стойка, натягивай, закрепляй, целься, отпускай, следи. Повтори их, а
затем подойди сюда, и я покажу тебе, что они означают.
Все время после полудня моя дочь и Том Дэбни практиковались в стрельбе по
мишени.
Том поставил девочку приблизительно в двадцати ярдах от щита с изображением
оленя, встал позади Хил и показал ей правильную стойку для стрельбы из лука.
На запястье ее руки он прикрепил кожаный предохранитель, защищающий от удара
стрелы, а на голову девочке надел свою кепку
Атланта Брейвз" от солнца.
Через час Хилари поражала силуэт оленя в середину крестца. Через три часа
она попала прямо в центр черного пятна на его груди. Девочка стреляла не с
дальнего расстояния, но не смогла повторить этот точный выстрел. Правда
следующая стрела попала не слишком далеко от центра круга.
Хилари стояла, высокая, прямая и стройная, сама похожая на стрелу, ее чистый
серьезный профиль был спокоен, спина слегка прогнута, левая рука вытянута и
неподвижна, правая оттянута назад настолько, что концы пальцев, удерживающие
оперение стрелы, слегка касались ее круглого подбородка. Естественно, как
будто она делала это всю жизнь, Хилари задержалась с натянутой тетивой, как
мне показалось, на невозможно долгое время, когда Том скомандовал ей это
сделать, а лук не дрожал и не прыгал в ее руках. По тихой команде наставника
она выпустила стрелу, и та полетела, как натренированная птица, чтобы
остановиться на плече оленя. Но Хил все еще стояла неподвижно.
Внезапно дочка показалась мне молодым языческим божеством, сосредоточенным,
бесстрастным и полностью отдалившимся от меня. Дыхание остановилось в моей
груди. Мне хотелось вырвать этот лук, схватить дочь и бежать. Только когда
Хил увидела, что попала в оленя, она опустила оружие, сняла кепку, откинула
шелковистые волосы с глаз и с улыбкой взглянула сначала на Тома, а затем —
на меня.
— Вызывает приятные ощущения, — заметила девочка. — Такое
чувство, будто я уже знала, как это надо делать.
— Ты именно так и выглядела, — улыбнулся ей Том. Это была,
подумалось мне, довольно странная улыбка, мимолетная, понимающая и очень
гордая.
— Никогда не видел никого — ребенка, взрослого, мужчину или женщину,
неважно, — кто бы сделал то, что сделала ты с первого же раза. Ты
выглядела как молодой Ипполит. Конечно, я должен был бы сказать: как
Диана", но в этом вопросе твоя мама имеет преимущество. Месяца через два ты
будешь стрелять лучше, чем стрелял я, когда был вдвое старше тебя. Мне бы
очень хотелось, чтобы мой отец мог увидеть тебя. Может быть, дядя Клэй
сможет... когда-нибудь. Оба они говорили мне, что редкие женщины стреляют из
луков, подобных этому, лучше любого мужчины.
— Ты видела, мама? — Хилари вновь стала маленькой девочкой,
порозовевшей от гордости и удовольствия. Лесная богиня-ребенок исчезла. Я
наконец-то вздохнула с облегчением.
— Видела. Здорово! — ответила я. — Это действительно нечто.
Мне не сделать ничего подобного и за миллион лет.
— Давай посмотрим, что у тебя получится, мам, — воскликнула
Хилари. — Попробуй, теперь твоя очередь. Посмотрим, как ты постараешься
и побьешь мой рекорд!
Однако явное, простое нежелание продемонстрировать свое неумение вынудило
меня сказать:
— Не сегодня, малыш. Уже становится поздно, солнце садится. Как-нибудь
в следующий приезд я обязательно попробую.
Я почувствовала, что сержусь на Хилари, на Тома, на себя саму, а когда
девочка запротестовала и Том поддержал ее, то я резко оборвала дочку:
— Пойди в дом и вымой руки и лицо. Тому я заявила:
— В конце концов именно ты решил, что мне следует быть дома до
наступления темноты.
Только после этих слов, вспомнив, кто предложил условия, я ужасно покраснела
до корней волос. Том рассмеялся.
Когда Хилари ушла, он сказал:
— Не слишком дави на нее по поводу стрельбы из лука, Диана. Она
прирожденный лучник, притом лучший из тех, кого я видел за свою жизнь. И,
если она не слишком щепетильна в использовании животных в качестве мишени,
будет просто несправедливо заставить ее чувствовать мир иначе. Она — не
снятая с тебя копия. Ее страхи могут очень отличаться от твоих, и это
нормально.
Сам факт его проницательности и таящейся за ней симпатии разозлил меня еще
больше. Я подождала, пока не убедилась, что Хилари нас не слышит, села на
верхнюю ступеньку, освещенную холодным розовым закатом, и спокойно
посмотрела на Тома. Мне было очень холодно без куртки, но я не хотела
признаваться в этом. Том же стоял так непринужденно на поднимающемся
вечернем ветру, как животное, покрытое густым мехом, стоял, засунув руки в
карманы и слегка покачиваясь в мягких старых мокасинах. Глаза сверкали
голубым огнем под темным крылом волос.
— Мне по-настоящему не нравится, что Хил учится убивать, — заявила
я. — На самом деле я считаю это варварством. Ей только десять лет, что
бы ты ни говорил, и я — ее мать, и мне думается, что уроки охоты должны
прекратиться немедленно.
Он немного покачался молча, а затем сказал:
— Ей нужно знать, как позаботиться о себе, Энди.
— Ради Бога, Том, когда ей пригодится умение подстрелить кого-то при
помощи лука и стрел? — раздраженно возразила я.
— Нет, я неправильно объяснил. Мне следовало бы сказать, что ей нужно
самой заботиться о себе. Самой. Человеку необходимы уважение к себе,
легкость и комфорт даже наедине с самим собой. Если хочешь, чувство почтения
к собственной личности. Не думаю, что она этим обладает; как она может
испытывать подобные чувства после того, что позволял себе ее отец? Послушай,
Диана, все дело в опыте. Опыт дает чувство уверенности и отшлифовывает до
совершенства все другие побочные ощущения. Сознание того, что ты обладаешь
огромными возможностями и можешь в любой момент сконцентрироваться по
собственной воле, беспредельно расширяет границы бытия. А леса — наилучшее
место на свете, где все это можно познать. Леса позволяют обратиться ко
всем, даже скрытым, духовным ресурсам. Нет ничего, что даже отдаленно
походило бы на дикую природу в этом отношении.
— Ты превратил бы Хил в странное существо, если бы я позволила тебе
действовать по собственному желанию.
— Нет, хотя мне хотелось бы вернуть девочку в естественное, дикое
состояние. Ты, ее отец, город... все вы вытравили из нее при помощи
цивилизации скрытую в ней силу. В Хил достаточно цивилизации, хватит на всю
жизнь. Но ей нужна ее естественная сторона. И тебе, Диана, тоже, если
подумать. Как ты можешь управлять своей естественной дикой частью, если ты
ее не познала? Как ты можешь использовать ее, если не признаешь ее
существования? Но она есть. Есть в Хилари и в тебе. Во всех нас. Я хотел бы,
чтобы девочка познала свою естественную сторону и научилась не бояться ее.
Ты познала свою, но все еще напугана ею до смерти.
Меня вновь залил жар, несмотря на пронизывающий ветер, на теле и лице
выступил холодный пот. Я снова ощутила танцующее пламя костра, его руки и
его рот на моей голой коже.
— Я полагаю, что ты пользуешься всеми своими... возможностями и
ресурсами, — сердито заявила я. — В отличие от большинства из нас,
простых смертных, которые обладают прискорбной наклонностью тратить силы и
время по пустякам и дурачиться. Неужели ты никогда не... лежишь просто в
постели, не ешь чипсы и не читаешь какую-нибудь дребедень? Ты что, никогда
не смотришь Вэнну Уайт и не решаешь кроссворд из телепрограммы? О нет, ты
полностью посвятил себя людям, ты чувствителен и честен, ты принимаешь
участие в делах человечества каждую минуту своего существования!
— Только не Вэнну Уайт! — Лицо Тома было серьезно, волчьи черты
отточены тенями, в голосе звучала задумчивость. — Однако я
действительно полеживаю в кровати, пью бурбон и приветствую эротические
мечты о невысоких хрупких греческих леди в чем мать родила. И я читаю Генри
Миллера и от этого возбуждаюсь, а по ящику я смотрю все, что могу найти с
участием Джемми Ли Кертис, потому что у нее самые большие груди, какие я
только видел, за исключением твоих.
— Том... — вскрикнула я, ужасно, до слепоты покраснев и чувствуя
жар во всем теле.
— Разве я прикоснулся к ним? — спросил он. — А? Но я никогда
не говорил, что не буду смотреть на них. Ты что, вносишь дополнение в наш
договор? Ты требуешь слишком многого, моя дорогая.
Я уставилась на него в безмолвной ярости, а он в ответ бесстрастно воззрился
на меня, а затем, подвигав вверх-вниз бровями, осведомился:
— Хочешь купить утку?
Я начала беспомощно и отчаянно хохотать и смеялась до тех пор, пока мы не
выехали с разбитой колеи, ведущей на Козий ручей, и направили
тойоту
к
западу по темнеющей дороге на Пэмбертон.
В рождественское утро Картер подарил Хилари полный официальный костюм для
верховой езды. Все, начиная с сапог и галстука и заканчивая брюками галифе,
курткой, хлыстом и котелком
дерби
.
— Это для экзамена по выездке, но нам, наверно, придется положить книгу
тебе на голову, чтобы помешать вырасти из этого наряда. Пойди, надень его,
малыш, мне хочется посмотреть, как ты будешь выглядеть, когда тебя наградят
голубой лентой победителя.
Хилари быстро отправилась к себе в комнату и вернулась в костюме. Она
выглядела значительно старше своих лет, более тонкой и стройной и почему-то
богатой. Официальные черный и белый цвета подходили к ее глазам и волосам
цвета воронова крыла, а нежный розовый румянец, которым солнце окрасило ее
щеки за целый день, проведенный в лесу, был просто восхитителен. Я невольно
улыбнулась — почему-то я никак не могла привыкнуть к красоте своей дочери.
— Ты наверняка выиграешь хотя бы приз за самый красивый костюм, если не
за что другое, — сказала я.
— Ты само совершенство, — заявил Картер. В его глазах появилось
влажное мерцание. Это странным образом поразило меня в самое сердце.
Хилари обняла Картера. Она ходила в наряде наездницы все утро, но моя
материнская антенна" очень быстро сообщила мне, что подарок девочке не
особенно понравился. Когда Хил переоделась перед нашим отъездом на
рождественский обед к Тиш и Чарли, она объяснила, что не хочет испачкать
костюм. Картер тоже понял, что подарок не пришелся по вкусу.
— Ты хотела бы получить что-нибудь другое, дорогая? — спросил он.
— Нет, прекрасный подарок, он мне очень нравится, — сказала она и
поцеловала Картера в щеку.
Больше он ничего не говорил. Но я знала, что это его обеспокоило и немного
обидело. Вечером, когда я укладывала Хилари спать, я заметила:
— Разве тебе не нравится твой костюм, Хил? Картер потратил много
времени и денег, чтобы купить его.
— Костюм прекрасен, — промямлила девочка, пряча лицо в
подушку. — Только мне, наверно, больше нравятся мой лук и стрелы.
— Хил, это вовсе не значит, что ты не останешься верна Тому, если тебе
придутся по душе подарки Картера, — заявила я, обеспокоенная таким
поведением дочери. — Между ними нет соревнования. Тебе могут нравиться
и Картер и Том вместе с их подарками, понимаешь? Картер для тебя — почти как
отец, а Том — другой, он... друг, но друг особенный...
— Я бы хотела, чтобы было наоборот, — голос девочки был приглушен
подушкой.
— Возможно, — очень твердо заявила я. — Но этого не будет. Ты
не должна думать, что что-то изменится. Такие мысли приведут к тому, что ты
начнешь еще больше мучить себя.
— Ты могла бы изменить все, если бы захотела, — отозвалась Хилари
так тихо, что я почти не расслышала.
Я смотрела на ее темную голову, а раздражение и непонятный страх стучали в
висках.
— Да, но я не намерена этого делать, поэтому приучи себя к нынешнему
положению вещей, — наконец произнесла я, потушила настольную лампу и
закрыла за собой дверь. В ту минуту мне показалось, что дочь проговорила:
Вот именно, что намерена". Я уже было захотела вернуться и сделать ей
замечание, но затем все-таки передумала.
Головная боль, трепавшая мой затылок и виски, как злобный терьер, целый день
и вечер, наконец схватила меня своими стальными челюстями. Я вернулась в
гостиную в поисках аспирина и покоя. У Тиш и Чарли не было ни того, ни
другого.
День Рождества был серым и мягким, таким, каким никогда не должен быть, но
часто бывает зимний праздник на Юге. Неспокойный ветер, пахнущий сыростью и
болотной гнилью, сквозил в щели и налетал порывами на окна в столовой
Колтеров. Что-то от ветра перешло, казалось, и в людей. Дочери Тиш — Кейти и
Энсли — были дома, но создавалось впечатление, что им здесь невероятно
скучно. Они тяжело вздыхали по поводу задержки с обедом и уносились в свои
комнаты, чтобы позвонить далеким подругам.
Чарли приготовил старомодные предобеденные напитки, и они оказались слишком
крепкими, а мы выпили их слишком много. Тиш сильно обожгла руку чугунной
сковородой, и мне пришлось заканчивать приготовление обеда, косясь сквозь
туман от бурбона, застилавший глаза, в старые, заляпанные жиром поваренные
книги и потрепанные вырезки рецептов.
К тому времени, когда я наконец подала обед на стол, Кейти и Энсли стали какими-
то отчужденными и подчеркнуто вежливыми, а Хилари — бледной и сердитой от
голода. Тиш, Чарли и Картер опьянели и завывали рождественские гимны, а я
была суровой из-за головной боли и раздражения, которое вызывали у меня мои
друзья.
Когда в конце концов я привезла Хилари домой, уложила ее в постель и
добралась до гостиной, освещенной огнем камина и елочными свечками, я
почувствовала, что теплый ветер все еще бродит в моих венах. Кожа моя
покалывала и чесалась, а вид Картера, расслабленно растянувшегося на диване,
снявшего галстук и ботинки, улыбавшегося мне с любовью, вызывал желание
заскрежетать зубами. Я понимала, что Картер хотел заняться любовью, это было
ясно из того, как он смотрел на меня весь вечер, из его многочисленных,
будто случайных прикосновений. Между нами не было близости с ночи перед
приемом у Пэт Дэбни. По всем признакам Сегодняшняя ночь — рождественская
ночь любви, щедрости и торжеств — должна была бы стать ночью, когда я
вернулась бы к нему и полностью завершила бы полосу отчуждения.
Но я не хотела. Ветер, головная боль, похмелье, раздражение и что-то еще —
какая-то тоска по прохладе, чистой темноте и резкому запаху зимнего леса,
которую я не хотела замечать или понимать, — распространялась по моей
крови, как вирус. Я подобрала юбки красивого темно-зеленого бархатного
платья, которое подарил мне Картер, села на подушку у камина, в отдалении от
своего друга. Я пыталась улыбнуться ему, но боль и упрямство перекосили
улыбку.
— Иди сюда, ко мне, и дай мне очень медленно снять с тебя это
платье, — сказал Картер, протягивая ко мне руки. — Главная
причина, по которой я подарил его тебе, — именно чтобы я мог сделать
это.
— Картер, я не могу, не сегодня. Я чувствую себя так, будто мой череп
вот-вот расколется пополам, как грецкий орех, — ответила я.
Он помолчал секунду, а затем расхохотался. Это был его прежний смех,
глубокий и теплый.
— Это что, наше первое
не-сегодня-милый-у-меня-головная-боль
? —
усмехнулся Картер.
— Но у меня действительно болит голова. Просто убийственно. Билет
действителен на следующий раз? До завтра?
Он поднялся с дивана, подошел ко мне и поцеловал в лоб.
— Конечно. Я благодарен за то, что мы настолько близки и ты чувствуешь,
что можешь спок
...Закладка в соц.сетях
