Жанр: Любовные романы
Один день
...глядит совершенно футуристично: полная противоположность учительской с
кружками в пятнах от чая, видавшей виды мебелью и унылым расписанием
дежурств, атмосферой неприветливости, жалоб и недовольства. Конечно, дети
просто замечательные, точнее, некоторые дети и иногда, но в последнее время
она все чаще конфликтует с учениками, и это ее все больше тревожит. Недавно
ей впервые высказали, что
им всё это не надо
, и ей трудно смириться с
таким отношением. А может, у нее нет уже прежней сноровки, желания, энергии?
Да и натянутые отношения с директором не идут на пользу.
А что, если бы жизнь сложилась иначе? Что, если бы она упорно продолжала
писать письма в издательства, когда ей было двадцать два? Могло ли случиться
так, что она, Эмма Морли, а не Стефани Шоу, сейчас питалась бы сэндвичами из
гастрономического бутика и носила узкие юбки? С недавнего времени ее не
оставляло чувство, что жизнь ее вот-вот изменится, потому что так должно
случиться, — и, может быть, сегодня и есть тот день, может, эта встреча
и есть ее новое начало? В животе снова порхают бабочки от волнения:
секретарь кладет трубку и подходит к ней. Марша готова ее принять. Эмма
встает, разглаживает юбку, потому что видела по телевизору, что так делают
офисные сотрудники, и заходит в стеклянную коробку.
Марша — мисс Фрэнком — высокая, статная женщина с орлиными чертами, что
делает ее грозной и похожей на героиню романов Вирджинии Вулф. Ей чуть за
сорок; седые волосы коротко пострижены и зачесаны на лоб — советская
укладка, — а голос хриплый, командирский. Она встает и протягивает Эмме
руку:
— Вы, видимо, у меня на двенадцать тридцать?..
Эмма торопливо отвечает, что да, ей на двенадцать тридцать, хотя на самом
деле ей было назначено на двенадцать пятнадцать.
— Sitzen Sie bitte hin, — говорит Марша.
Почему по-немецки? — думает Эмма. С какой стати она говорит по-немецки?
Пожалуй, лучше ей подыграть.
— Danke, — говорит Эмма, оглядывается, садится на диван и бросает
взгляды по сторонам: полки с наградами, книжные обложки в рамках —
свидетельства блистательной карьеры. У Эммы вдруг возникает сильная
уверенность, что ей здесь не место, что она тут лишняя и лишь зря тратит
время этой уважаемой дамы, ведь та издает книги, настоящие книги, которые
покупают и читают люди. Да, нелегко находиться рядом с такой женщиной. В
комнате повисает молчание; Марша опускает жалюзи и подкручивает их, чтобы из
офиса, где работают ее сотрудники, не был виден кабинет. Внутри кабинета
становится сумрачно, и у Эммы неожиданно появляется чувство, что она сейчас
получит взбучку или ее начнут допрашивать.
— Извините, что вам пришлось ждать, — говорит Марша, садясь в
кресло за рабочий стол, — я сегодня очень занята. Едва удалось найти
время. Но мне не хочется принимать поспешных решений. Когда речь идет о
таких важных вещах, важно сделать правильный выбор, как вы думаете?
— Просто необходимо. Полностью согласна.
— Итак, давно вы работаете с детьми?
— Дайте подумать... с тысяча девятьсот девяносто третьего года — около
пяти лет.
Глаза Марши загораются, и она немного подается вперед:
— И вам нравится ваша работа?
— О да. Ну, по большей части. — Эмме кажется, что она чересчур
зажата, чересчур официальна. — Когда они меня не доводят...
— Дети вас доводят?
— Бывает, ведут себя как маленькие поганцы, если честно.
— Да что вы говорите!
— Ну, сами знаете. Хамят и поднимают бучу.
Марша хмурится и откидывается на спинку кресла:
— И что вы тогда делаете, чтобы навести порядок?
— Ну, обычно кидаюсь стульями! Шутка! Да всё как обычно — велю выйти и
тому подобное.
— Хм... Понятно. — Марша ничего больше не говорит, но на лице ее
написано глубокое неодобрение. Глаза ее возвращаются к бумагам на столе, и
Эмма думает, когда наконец-то начнется разговор о ее книге.
— Что ж, — говорит Марша, — должна сказать, ваш английский
гораздо лучше, чем я думала.
— Простите?
— Ну, вы так бегло говорите по-английски. Как будто прожили в Англии
всю жизнь.
— Но... так и есть.
Марша смотрит на нее раздосадованно:
— Но в вашем резюме другое сказано.
— Не поняла?
— В вашем резюме говорится, что вы немка!
И как ей теперь исправить ситуацию? Притвориться немкой? Ничего хорошего из
этого не выйдет. Немецкий она не знает.
— Нет, я англичанка, уж поверьте, — говорит Эмма. И думает: что за
резюме? Никакого резюме она не посылала.
Марша качает головой:
— Извините, мы, кажется, не понимаем друг друга. Ведь вы у меня на
двенадцать тридцать?
— Да! Думаю да. Или нет?
— Вы няня? Вы насчет работы няней?
— Погоди-ка... а у меня есть репутация?
— Ну, вроде как. В шоу-бизнесе.
— И что обо мне говорят?
— Ну... тебя считают ненадежным, вот и всё.
— Ненадежным?
— Непрофессионалом.
— Это как понимать?
— Ну, ты выпиваешь. Еле языком ворочаешь на съемочной площадке.
— Эй, да я никогда...
— А еще ты сноб. Люди считают тебя снобом.
— Сноб? Я не сноб, я просто уверен в себе!
— Декс, я просто повторяю, что люди говорят.
— Люди? Что за люди?
— Люди, с которыми ты работал.
— Серьезно? Ну надо же...
— Я вот что хочу сказать. Если тебе кажется, что у тебя проблемы...
— Не кажется.
— ...сейчас самое время обратить на них внимание.
— Но у меня нет проблем.
— Ну значит, мы в шоколаде. А пока дам тебе совет: подсократил бы ты
свои траты. По крайней мере, в течение пары ближайших месяцев.
— Эмма, простите, ради бога...
Она направляется к лифтам со слезами на глазах, сгорая от стыда, Марша идет
за ней по пятам, а Стефани семенит за Маршей. Из кабинок выглядывают
любопытные, наблюдая за процессией. Так ей и надо, наверное, думают они,
нечего строить воздушные замки.
— Простите, что потратила ваше время, — извиняющимся тоном
произносит Марша. — Вам должны были позвонить и отменить встречу...
— Ничего, вы не виноваты, — бормочет Эмма.
— Стоит ли говорить, что моя ассистентка получит по первое число?! Вы
уверены, что не получали сообщение? Я не люблю отменять встречи, но у меня
просто руки не дошли прочесть вашу рукопись. Я бы сейчас ее бегло
просмотрела, но, оказывается, бедняжка Хельга все это время ждала в зале для
совещаний...
— Я все понимаю.
— Стефани заверила меня, что вы очень талантливы. Мне очень хотелось бы прочесть ваши работы...
Эмма подходит к лифту и с силой нажимает кнопку вызова:
— Да уж...
— Ну, по крайней мере, будет чем повеселить друзей!
Повеселить друзей? Она тычет в кнопку лифта, точно
пытается выколоть глаз. Да не хочет она веселить друзей; она хочет изменить
свою жизнь, вырваться из этого болота, а не веселить друзей! Вся ее жизнь —
сплошные веселые истории, бесконечная вереница анекдотов, а ей хочется хоть
раз сделать что-то стоящее. Хочется добиться успеха или хотя бы надеяться на
это.
— Боюсь, на следующей неделе встретиться не получится, я уезжаю в
отпуск, поэтому придется подождать. Но до конца лета непременно увидимся,
обещаю.
До конца лета? Месяц за месяцем будет идти без изменений. Она снова нажимает
кнопку лифта и молчит, как насупившийся ребенок: пусть мучаются. Они ждут.
Марша, которую происходящее как будто нисколько не смущает, изучает ее
внимательными синими глазами.
— Скажите, Эмма, а чем вы в данный момент заняты?
— Работаю учительницей английского. В средней школе в Лейтонстоуне.
— Наверное, это очень сложная работа. Как у вас находится время писать?
— Я пишу по вечерам. По выходным. Иногда рано утром.
Марша прищуривается:
— Должно быть, вы действительно увлеченный писатель.
— Это единственное, чем мне сейчас хочется заниматься, — говорит
Эмма, не только удивляясь собственной искренности, но и сознавая, что это
действительно правда. За ее спиной открываются двери лифта, она смотрит
через плечо и почти жалеет, что нужно уходить.
Марша протягивает руку:
— Что ж, мисс Морли, до свидания. С нетерпением жду нашей следующей
встречи.
Эмма пожимает ее длинные пальцы:
— А я надеюсь, вы найдете себе няню.
— Я тоже. Последняя оказалась просто психопаткой. Вы-то, конечно, вряд
ли согласитесь? Почему-то мне кажется, вы весьма подходите на это
место. — Марша улыбается, и Эмма отвечает улыбкой; Стефани за спиной у
начальницы закусывает губу, шепчет:
Прости-прости-прости
— и показывает
жестом, чтобы звонила.
Двери лифта закрываются; Эмма сползает по стене, кабина падает вниз с высоты
тридцати этажей, и Эмма чувствует, как волнение сменяется унылым
разочарованием. Сегодня в три часа утра она не могла уснуть и все
представляла, как она и ее редактор спонтанно решают вместе пообедать. Вот
она пьет холодное белое вино в модном ресторане на крыше небоскреба,
развлекая новую знакомую забавными историями из школьной жизни... И вот как
вышло — ее вышвырнули на улицу меньше чем через двадцать пять минут после
появления в редакции.
В последний раз она была на южном берегу Темзы в мае, праздновала результаты
выборов, но теперь от той эйфории даже следа не осталось. Поскольку у нее
якобы желудочный грипп, она не может даже пойти на учительское собрание. Ну
и что, все равно ее там ждут лишь очередные конфликты, упреки, злые
инсинуации. Чтобы развеяться, она решает прогуляться и идет в направлении
Тауэрского моста.
Но даже прогулка по Темзе не способна поднять ей настроение. В этой части
набережной идет ремонт; всё в лесах и завешено брезентом, а здание
электростанции на южном берегу кажется облезлым и унылым в летний полдень.
Она проголодалась, но по пути нет ни одного кафе, да и не с кем туда зайти.
Звонит телефон; она роется в сумке, обрадовавшись возможности поделиться
своим негодованием, и слишком поздно понимает, кто звонит.
— Так, значит, желудочный грипп? — с сарказмом произносит директор
школы.
Эмма вздыхает:
— Именно.
— Хочешь сказать, ты лежишь в постели? Однако судя по звукам, ни в
какой ты не в постели. Судя по звукам, ты гуляешь на солнышке!
— Фил, прошу... не начинай.
— О нет, мисс Морли, нельзя же иметь все и сразу. Нельзя разорвать наши
отношения и ждать от меня поблажек! — Он уже несколько месяцев говорит
с ней таким подчеркнуто вежливым, бесстрастным и презрительным тоном, и она
снова испытывает прилив злости оттого, что попалась в собственную
ловушку. — Если ты хочешь, чтобы наши отношения были исключительно
профессиональными, то они и будут исключительно профессиональными! Вот так!
Так что скажи на милость — почему пропустила сегодняшнее важное собрание?
— Не надо, Фил, прошу. Я не в настроении...
— Мне не хотелось бы применять к тебе дисциплинарные меры, Эмма...
Она отводит руку с телефоном от уха, пока директор читает нотации.
Громоздкий и устаревший, это тот самый телефон, что ей подарил любовник,
чтобы
слышать ее голос, когда захочется
. Они по этому телефону даже сексом
занимались. По крайней мере, Фил.
— Тебя ясно проинформировали, что присутствие на собрании обязательно.
Четверть еще не кончилась, знаешь ли.
На мгновение она думает о том, как здорово было бы швырнуть чертов телефон в
Темзу. Но сначала ей пришлось бы вынуть сим-карту, а это несколько опошлит
символический жест, к тому же такой драматизм бывает только в кино и
сериалах. Да и новый телефон ей не по карману.
Ведь с этого момента она безработная.
— Фил?
— Теперь я для тебя мистер Годалминг, не забывай, пожалуйста.
— Ладно. Мистер Годалминг...
— Да, мисс Морли?
— Я увольняюсь.
Он издает фальшивый смешок, который необычайно ее бесит. Она так и видит,
как он медленно качает головой.
— Эмма, ты не можешь уволиться!
— Могу. И еще кое-что, мистер Годалминг...
— Эмма?
Ругательство уже готово сорваться с ее губ, но она не может заставить себя
произнести его вслух. Вместо этого она с наслаждением мысленно проговаривает
бранные слова, прерывает соединение, опускает телефон в сумку и, словно
опьянев от волнения и страха перед будущим, шагает дальше на восток по
набережной Темзы.
— Извини, не могу угостить тебя обедом, у меня встреча с другим
клиентом.
— Ничего страшного. Спасибо, Аарон.
— Как-нибудь в другой раз, Декси. Что с тобой? Ты как-то приуныл,
приятель.
— Да нет, все в порядке. Просто немного встревожен.
— По какому поводу?
— Ну, знаешь, по поводу будущего. Моей карьеры. Я совсем не того
ожидал.
— Ну а разве бывает иначе? Это же твое будущее. Это и делает жизнь
такой интересной, черт возьми! Эй, поди сюда. Я сказал, подойди! У меня на
твой счет есть одна теория, приятель. Хочешь услышать?
— Валяй.
— Ты нравишься людям, Декс, правда. Проблема в том, что они не
воспринимают тебя всерьез: это такая любовь-насмешка, любовь-ненависть. Вот
если бы заставить их полюбить тебя искренне...
Глава 12
Я люблю тебя Декстер и сам не заметил, как это произошло, просто в один прекрасный день
проснулся и понял, что влюблен, и жизнь превратилась в сплошной праздник.
Сильви Коуп. Ее зовут Сильви Коуп — прекрасное имя, и если кто-нибудь просит
его рассказать о ней, он качает головой, выдыхает и говорит, что она
потрясающая, просто удивительная. Она красива, разумеется, но не так, как
другие, — не как пустышка с обложки мужского журнала вроде Сьюки Медоуз
или Наоми, Ингрид, Иоланды, которые красивы лишь потому, что одеты по
последней моде. Нет, ее красота спокойная, классическая; будь он по-прежнему
телеведущим, то сказал бы, что у нее есть
класс
, или даже назвал бы ее
иконой стиля
. Длинные прямые светлые волосы со строгим прямым пробором;
мелкие, аккуратные черты бледного лица в форме сердечка, идеально
пропорциональные. Она напоминает ему героиню картины, название которой он не
может вспомнить: это какое-то средневековое полотно, женщина с цветами в
волосах. Вот такая она, Сильви Коуп; женщина, которая выглядела бы вполне
уместно рядом с единорогом, обнимая его за шею. Высокая, стройная, немного
суровая, часто серьезная — у нее редко меняется выражение лица, — она
лишь хмурится или изредка обращает к небу глаза, когда он скажет или сделает
какую-нибудь глупость. Сильви идеальна, и она требует того же от других.
У нее чуть-чуть, самую чуточку, оттопыренные уши, и оттого, когда свет
падает сзади, они светятся коралловым светом, как и пушок на ее щеках и
висках. В другой жизни, когда внешность много для него значила, эти детали —
красные уши, пушок на висках — могли бы показаться ему отвратительными. Но
когда он смотрит на нее сейчас — она сидит напротив него за столом на
английской лужайке в самый разгар лета, подперев подбородок рукой с длинными
пальцами, над ними летают ласточки, а пламя свечей освещает ее лицо, прямо
как на полотнах того самого художника, который любил рисовать одну
свечу, — он словно загипнотизирован ее красотой. Она улыбается, глядя
на него через стол, и он решает, что сегодня вечером признается ей в любви.
Раньше он никогда никому не говорил
я тебя люблю
, по крайней мере искренне
и трезвым. Он говорил
ведь я люблю тебя, чертова стерва
, но ведь это
совсем другое; Декстер чувствует, что именно сейчас пришло время произнести
я тебя люблю
. Он так занят обдумыванием своего плана, что на мгновение
теряет нить разговора.
— Так чем вы занимаетесь, Декстер? — спрашивает мать Сильви,
сидящая на дальнем конце стола. Хелен Коуп — холодная, похожая на птицу
женщина в бежевом кашемире.
Декстер не слышит и продолжает смотреть на Сильви; та предупреждающе
вскидывает брови:
— Декстер?
— Хм?..
— Мамочка задала тебе вопрос.
— Извините, я задумался.
— Он телеведущий, — говорит Сэм, один из братьев-близнецов Сильви.
Сэму девятнадцать, у него спина капитана команды по гребле, самодовольная
фашистская физиономия, и он копия своего братца Мюррея.
— Или
бывший телеведущий? — с ухмылкой
прибавляет Мюррей, и оба братца встряхивают своими пепельными челками.
Атлетичные, гладколицые, голубоглазые — они выглядят так, будто их вырастили
в лаборатории.
— Мамочка не тебя спрашивала, Мюррей, — произносит Сильви сквозь
стиснутые зубы.
— Ну, я все еще телеведущий, в некотором роде, — говорит Декстер и
думает: я еще до вас доберусь, маленькие ублюдки. У Декстера
с
близнецами и раньше были стычки, еще в Лондоне. Своими ухмылками
и перемигиваниями они ясно продемонстрировали, что не слишком высокого
мнения о новом приятеле сестрички, что она могла бы найти кого и получше.
Семейство Коупов принадлежит к той категории людей, которые всегда
выигрывают и признают лишь подобных себе. А Декстер всего лишь
очаровательный молодой мужчина, бывшая знаменитость, опальный шут. За столом
воцаряется молчание. Или от него ждут ответа?
— Извините, какой был вопрос? — спрашивает Декстер, растерявшись
на мгновение, но полный решимости вернуться в седло.
— Я спрашивала о вашей нынешней работе, — терпеливо отвечает
миссис Коуп, ясно показывая, что тестирует Декстера как кандидата на пост
нового бойфренда Сильви.
— Вообще-то, я работал над парой новых программ. Сейчас мы как раз ждем, какую из них выберут.
— И о чем они, эти программы?
— Одна о лондонской клубной жизни — из категории
что творится в
столице
, а вторая спортивная. Об экстремальных видах спорта.
— Экстремальные виды спорта? Что это значит?
— Ну, горный велосипед, сноуборд, скейтборд...
— А ты сам-то занимаешься хоть каким-нибудь
экстремальным
спортом? — с ухмылкой спрашивает Мюррей.
— Ну, я немного занимаюсь скейтбордингом, — сдерживая злость,
отвечает Декстер и замечает, что Сэм, сидящий по другую сторону стола,
запихивает салфетку себе в рот.
— Могли ли мы видеть вас на Би-би-си? — спрашивает Лайонел, отец
Сильви. Лайонел — красивый, полный, самодовольный мужчина, как ни странно,
все еще блондин, хотя ему уже под шестьдесят.
— Не думаю. Мои программы обычно транслируют поздно ночью. —
Программы транслируют
,
немного занимаюсь скейтбордингом
... Господи, что
он такое несет? В присутствии Коупов он почему-то ведет себя так, будто
находится на съемках фильма о жизни викторианской Англии.
Да, сэр,
программы транслируют...
Но раз так надо, значит, надо.
Мюррей, второй близнец, — а может, Сэм? — говорит с полным ртом
салата:
— А мы в детстве смотрели это твое шоу,
зашибись!
. Там еще все время
матом ругались и девки танцевали в клетках. Помнишь, мам, ты нам еще
запрещала его смотреть?
— О боже,
это шоу? — миссис Коуп
хмурится. — Что-то припоминаю, смутно.
— Да ты его просто терпеть не могла, — говорит Мюррей или Сэм.
—
Выключите немедленно!
— кричала ты, — добавляет второй
близнец. —
Выключите! Вы повредите себе мозги!
— Забавно, моя мать говорила то же самое, — замечает Декстер, но
все его игнорируют, и он тянется за бутылкой.
— Так это были вы? — Отец Сильви выгибает брови, словно джентльмен
за его столом вдруг оказался грубияном.
— Да, я, но этим же все не ограничивалось. Я, например, брал интервью у
рок-групп и кинозвезд. — Он думает, не кажутся ли со стороны
хвастовством его разговоры о рок-группах и кинозвездах, но не успевает
понять — близнецы обрушивают на него новый удар.
— Ну и как, по-прежнему тусуешься с кинозвездами? — говорит с
притворным восторгом один арийский ублюдок.
Декстер решает ответить честно, но без сожалений и жалости к себе:
— Да нет. Уже нет. Это все... в прошлом.
— Декстер скромничает, — подает голос Сильви. — Ему постоянно
делают новые предложения. Просто он очень разборчив, что касается экранной
работы. А на самом деле он хочет быть продюсером... У Декстера своя
продюсерская компания! — гордо добавляет она, и родители кивают с
одобрением. Бизнесмен, предприниматель — такое амплуа им гораздо больше по
вкусу.
Декстер тоже улыбается, но от правды не убежишь: в последнее время
предложений у него раз-два и обчелся. У
Мэйхем ТВ
так и не появилось ни
одного клиента, даже ни одного потенциального клиента — компания по-прежнему
существует лишь в виде логотипа на дорогой бумаге. Его агент Аарон его
бросил. Нет ни заказов на озвучку роликов, ни на рекламу, даже приглашения
на премьеры приходят все реже. Он больше не является лицом элитного сидра,
его членство в покерном клубе незаметно приостановили, и даже парень, что
играет на барабанах в
Jamiroquai, больше не звонит. Тем
не менее, несмотря на все это, несмотря на все неудачи в карьере, он
чувствует себя хорошо, потому что влюблен в Сильви, прекрасную Сильви, и на
выходные они всегда куда-нибудь уезжают.
Выходные обычно начинаются и заканчиваются в аэропорту Стэнстед, откуда они
летят в Геную или Бухарест, Рим или Рейкьявик. Сильви планирует эти поездки
с точностью военного вторжения. Поразительно красивая пара из европейской
столицы, они останавливаются в эксклюзивных маленьких отелях-бутиках, гуляют
и ходят по магазинам, ходят по магазинам и гуляют, пьют черный кофе из
крошечных чашечек в уличных кафе, а потом запираются в роскошном номере,
отделанном в естественных тонах, обставленном в минималистском стиле, с
непременной душевой кабиной и стеблем бамбука в высокой узкой вазе.
Свободные от прогулок по маленьким частным лавкам крупных европейских
городов вечера они проводят в Западном Лондоне с друзьями Сильви — хрупкими,
красивыми девушками с высокомерным лицом и их розовощекими толстозадыми
бойфрендами, которые, как и Сильви и ее подружки, работают в сфере
маркетинга или рекламы в Сити. По правде говоря, эти суперуверенные в себе
супербойфренды ее подружек не совсем в его вкусе. Они напоминают ему старост
и отличников из его колледжа: не то чтобы с ними было неприятно общаться,
просто они совсем не отвязные. Но ничего. Нельзя же всю жизнь тусоваться, да
и потом, более упорядоченный и спокойный образ жизни тоже имеет свои
преимущества.
Благопристойность и пьяный угар не слишком сочетаются, поэтому, за
исключением одного бокала шампанского и вина за ужином, Сильви не пьет. Она
также не курит, не употребляет наркотики, не ест красное мясо, хлеб,
рафинированный сахар и картофель. Но самое главное, она не терпит, когда
Декстер напивается. Его слава знаменитого мастера по коктейлям для нее
ничего не значит. Для нее опьянение — это стыд, недостойный мужчины, и
Декстер уже не раз оказывался в одиночестве в конце вечера всего лишь из-за
третьего по счету мартини. Хотя вслух Сильви никогда об этом не
заговаривала, его поставили перед выбором: или ты бросаешь пить и
разбираешься со своими проблемами, или до свидания. Поэтому в последнее
время его все реже мучает похмелье, все реже у него идет носом кровь и все
реже по утрам он испытывает угрызения совести и ненавидит себя. Он больше не
ложится спать с бутылкой красного на случай, если ночью захочется пить, и за
это он благодарен Сильви. Он чувствует себя новым человеком.
Но самое удивительное в Сильви то, что она нравится ему больше, чем он ей.
Ему по душе ее прямота, ее уверенность и самообладание. Ее беспощадная, не
терпящая извинений амбициозность и вкус ко всему дорогому и безупречному.
Разумеется, ему нравится, как она выглядит и как они выглядят вместе, но он
также любит ее за полное отсутствие сентиментальности; она тверда, прекрасна
и желанна, как алмаз, и впервые в жизни он выступает в роли
...Закладка в соц.сетях
