Жанр: Любовные романы
Один день
...ез толпу и разнимает дерущихся. Соня Ричардс, худая
чернокожая девочка в наряде Плута, вцепилась пальцами в светлые кудри
Оливера, и Эмма берет ее за плечи и смотрит ей в глаза:
— Отпусти его, Соня. Отпусти сейчас же. Ладно?
Соня отпускает и отходит в сторону; ярость утихла, уступив место ущемленной
гордости, и в глазах девочки появляются слезы.
Мартин Доусон, он же Оливер Твист, ошарашенно озирается по сторонам.
Несмотря на пять футов одиннадцать дюймов роста и крепкое телосложение — он
даже крупнее мистера Бамбла, — мясистый
сиротка
вот-вот расплачется.
— Она сама начала! — произносит он басом, в котором прорываются
визгливые ноты, вытирая грязное лицо рукой.
— Довольно, Мартин...
— Да, Доусон, заткнись!
— Я не шучу, Соня, хватит! — Эмма стоит в центре круга и держит
противников за локти, как судья на боксерском ринге. Она понимает, что для
того, чтобы спасти спектакль, ей надо срочно придумать воодушевляющую речь,
одну из многих с тех пор, как она поступила на эту работу.
— Посмотрите на себя! Посмотрите, какие вы красивые в этих костюмах!
Взгляните на маленького Самхира с такими огромными баками! — Все
смеются, и Самхир подыгрывает своей учительнице, почесывая накладные
бакенбарды. — Ваши друзья и родители уже ждут, и все они хотят увидеть
настоящее шоу, замечательное представление. И я надеялась, что
увидят... — Сложив руки на груди, она вздыхает. — Но ведь теперь
нам, наверное, придется отменить спектакль.
Она блефует, разумеется, но ее слова оказывают идеальное действие — дети
начинают хором возражать.
— Но мы ничего не сделали, мисс! — возмущается Фагин.
— А кто кричал
Бей! Бей!
, Родни?
— Но у нее совсем крыша поехала, мисс! — дрожащим голосом
произносит Мартин Доусон.
Соня протягивает руку, чтобы до него дотянуться:
— О, Оливер, еще захотел?
Все смеются, и Эмма решает прибегнуть к методу
торжество, несмотря ни на
что
.
— Довольно! Вы, между прочим, труппа, а не шайка! Знаете, ведь сегодня
в зале есть люди, которым кажется, что вы ни на что не способны! Они думают,
что у вас ничего не получится, что для вас это слишком сложная задача.
Это
же Чарлз Диккенс, Эмма! — говорили они мне. — Им это не по зубам!
Они недисциплинированные дети и не смогут работать вместе, они слишком малы
для Оливера
, дай им что-нибудь попроще, попримитивнее!
— Это кто сказал, мисс? — рычит Самхир, уже намереваясь при случае
поцарапать машину обидчика.
— Неважно, кто это сказал, важно, что они думают. И знаете, может, они
и правы! Может, действительно стоит все отменить? — На какое-то
мгновение ей кажется, что она перестаралась, но подростки любят такие
драматические моменты; толпа в шляпках и цилиндрах принимается возмущенно
стонать. Даже если они раскусили ее педагогическую уловку, им нравится сама
напряженность ситуации. Эмма выдерживает эффектную паузу и прибавляет: —
Итак. Я с Соней и Мартином сейчас выйду, и мы поговорим, а вы пока
продолжайте готовиться, а потом сядьте тихонько и повторите свои роли. А
потом решим, что делать дальше. Договорились? Не слышу — договорились?
— Да, мисс!
Пока она шагает к двери с конкурентами, стоит тишина, но стоит Эмме закрыть
дверь, как раздевалка словно взрывается от шума. Эмма ведет Оливера и Плута
по коридору мимо спортивного зала, где, отчаянно фальшивя, репетирует
оркестр под руководством миссис Грейнджер. И Эмма вновь задается вопросом,
во что она ввязалась.
Сначала она обращается к Соне:
— Итак, что случилось?
Сквозь высокие окна с решетками класса
4Д
проникают лучи вечернего солнца.
Соня с притворно скучающим видом разглядывает окно кабинета химии напротив.
— Повздорили, только и всего. — Она садится на край стола,
раскачивает длинными ногами в старых школьных брюках, разрезанных снизу до
колена на полоски; на ее черных кроссовках блестят пряжки из фольги. Она
пальцем потирает шрам от прививки; маленькое, ожесточенное красивое личико
нахмурено, как бы предупреждая Эмму, чтобы та оставила свои игры в
доброго
учителя
. Соню Ричардс боятся все ее одноклассники, да и Эмма порой
опасается, как бы ей не перепало. Все дело в этом прямом взгляде, полном
злобы. — Я извиняться не буду.
— Почему? Только не говори, что он первый начал.
Девочка вспыхивает.
— Но это правда! — говорит она с возмущением.
— Соня!
— Он сказал... — Она осекается.
— Что он сказал, Соня?
Соня прикидывает, что хуже — позор прослыть ябедой или ощущение, что ее
обидели несправедливо.
— Он сказал, что у меня так хорошо получается играть Плута, потому что
я на самом деле не играю — я, мол, и в жизни плебейка.
— Плебейка?
— Да.
— Так Мартин сказал?
— Именно так, и я ему врезала.
— Что ж... — Эмма вздыхает и смотрит в пол. — Прежде всего,
неважно, что тебе кто говорит, — нельзя все решать кулаками.
Соня Ричардс — подопечная Эммы. Она знает, что плохо заводить подопечных, но
Соня такая умная, самая умная в ее классе, и при этом такая агрессивная —
тоненькая, как жердочка, но сколько же в ней обиды и оскорбленного
достоинства!
— Но он такой козел, мисс!
— Соня, прошу тебя, не надо ругаться! — говорит Эмма, хотя в
глубине души согласна с Соней насчет Мартина Доусона. Тот относится к детям,
учителям, к системе образования в целом так, словно он — снизошедшее до них
божество. Вчера на репетиции он плакал настоящими слезами, исполняя
Куда
ушла любовь
, выдавливая из себя высокие ноты, как камни из почек, и Эмма
поймала себя на мысли, что ей хочется подняться на сцену, накрыть его лицо
ладонью и толкнуть за кулисы. Назвать Соню плебейкой как раз в его духе, но
все же...
— Если он действительно так сказал...
— Правда, мисс...
— Я поговорю с ним и все выясню, но если он правда так сказал, это
свидетельствует лишь о том, какой он дегенерат... да и ты тоже хороша, раз
поддалась на его провокацию. — На слове
дегенерат
она спотыкается.
Надо говорить более понятным языком, приказывает себе Эмма. — Но если
мы не разберемся с этой... заморочкой, никакого спектакля не будет.
Соня снова хмурится, и с удивлением Эмма видит, что девочка вот-вот
заплачет.
— Вы этого не сделаете!
— Возможно, придется.
— Но мисс!
— Мы не можем так играть, Соня.
— Можем!
— Чтобы посреди действия ты на сцене влепила Мартину пощечину? —
Эмма замечает, что Соня улыбается сквозь слезы. — Ты умница, Соня,
большая умница, но люди расставляют тебе ловушки, и ты всегда наступаешь
прямо в капкан. — Соня вздыхает, успокаивается и смотрит на маленький
прямоугольник сухой травы за окном класса. — Ты могла бы себя проявить
— не только в спектакле, но и в учебе. В этой четверти ты была очень умной,
внимательной, вдумчивой ученицей. — Соня фыркает и хмурится. — А в
следующей сможешь добиться гораздо больше, но тебе надо научиться
контролировать свой темперамент, Соня. Ты должна показать людям, что ты
можешь стать лучше. — Еще одна воодушевляющая речь за один день; Эмме
начинает казаться, что она вкладывает в эти речи слишком много сил. Она
надеялась, что ей удастся вдохновить Соню, но та смотрит куда-то ей за
спину, в сторону двери. — Соня, ты меня слушаешь?
— Там Борода.
Оглянувшись, Эмма видит в стеклянном окошечке лицо, обрамленное темными
волосами; глаза вглядываются в окошко — настоящий любопытный медведь.
— Не называй так мистера Годалминга. Он наш директор, — говорит
она и приглашает директора войти. Но Соня права: первое слово, да и второе,
что приходит в голову при взгляде на мистера Годалминга, — это
борода
. Она у него удивительная, на все лицо — не клочковатая,
подстриженная очень коротко и аккуратно, но очень, очень черная, как у
конкистадора; голубые глазки на ее фоне кажутся дырочками, проделанными в
ковре. Одно слово — Борода. Он входит в класс, и Соня почесывает подбородок.
Эмма смотрит на нее широко раскрытыми глазами, точно говорит:
Не
нарывайся
.
— Всем добрый вечер, — говорит директор приветливым
внеклассным
голосом. — Что у вас тут? Все в порядке, Соня?
— Мне тут малость... шерсть повыдергивали, сэр, — отвечает
Соня, — но думаю, все будет хорошо.
Эмма прыскает со смеху, и мистер Годалминг поворачивается к ней:
— Все хорошо, Эмма?
— Мы с Соней просто немного поговорили перед спектаклем. Иди дальше
готовиться, ладно? — С облегчением улыбнувшись, Соня слезает со стола и
идет к двери. — Передай Мартину, чтобы подождал пару минут.
Эмма и мистер Годалминг остаются наедине.
— Итак... — произносит он с улыбкой.
— Итак.
Продолжая изображать лихого парня, мистер Годалминг седлает стул на манер
телеведущего, в процессе, видимо, передумывает, но потом понимает, что
обратной дороги нет.
— Трудный ребенок, эта Соня.
— Это все показное.
— Мне сообщили о драке.
— Ничего страшного. Ребята просто разнервничались перед спектаклем.
Кажется, мистеру Годалмингу очень неудобно сидеть по-ковбойски на стуле.
— А я слышал, что ваша протеже надавала по ушам нашему будущему
старосте.
— У молодых кровь горячая. Да и Мартин сам виноват.
— Мне доложили, что она отхлестала его по щекам.
— Кажется, вы неплохо информированы.
— Я же директор. — Мистер Годалминг улыбается заросшими губами, и
Эмма невольно задается вопросом: если долго смотреть на него, можно ли
увидеть, как растут волосы? И что там, под всеми этими волосами? Может,
мистер Годалминг на самом деле очень даже ничего? Он кивает на дверь. —
В коридоре я встретил Мартина. Он очень... переживает.
— В течение шести последних недель он сильно вжился в роль. Работает по
методу Станиславского. Как бы до рахита не дошло.
— И как, получается?
— О нет, он ужасен. Я бы его на сцену не выпускала. Советую запастись
берушами на время исполнения сольной партии. — Мистер Годалминг
смеется. — А вот Соня умница. — На лице директора отражается
сомнение. — Сами увидите.
Он неловко поерзывает на стуле.
— Что нам ждать от сегодняшнего вечера, Эмма?
— Не знаю. Всякое может быть.
— Лично мне больше нравится
Милая Черити
. Напомни, почему ты не
захотела поставить этот мюзикл...
— Ну, это мюзикл о проституции, и...
Мистер Годалминг снова смеется. Эмма вообще часто его смешит, и другие тоже
это заметили. В учительской поговаривают, что кое у кого появилась любимица,
и намекают, что кое-кто слишком пристально ее разглядывает. Проходит минута;
Эмма смотрит на дверь, где в окошке мелькает заплаканное лицо Мартина
Доусона.
— Мне надо сказать пару слов Эдит Пиаф, а то будет истерика.
— Конечно, конечно. — Мистер Годалминг с облегчением встает со
стула. — Удачи вам сегодня. Мы с женой всю неделю ждем этого вечера.
— Не верю вам ни капельки.
— Но это правда! Надо познакомить вас после спектакля. Может, я и Фиона
могли бы даже пропустить по рюмочке с вами и вашим... женихом?
— О господи, каким женихом — просто бойфрендом. Его зовут Иэн.
— Тогда в буфете после спектакля?
— Разбавленный тыквенный сок?
— Повар ходил в винный...
— А я слышала, будут котлеты по-киевски...
— Ох уж эти школьные праздники...
— А еще говорят, что учителя — зануды.
— Вы просто красавица, Эмма.
Эмма оглядывает свой наряд. Она накрасилась — немного помады в тон темно-
розовому винтажному платью в цветочек, пожалуй, облегающему чуть сильнее,
чем хотелось бы. Она смотрит на свое платье, словно не помнит, что на ней
надето: и правда, комплимент директора застал ее врасплох.
— Спасибо большое! — говорит она, но он успевает уловить сомнение
в ее голосе.
Спустя секунду он смотрит на дверь:
— Пригласить Мартина?
— Да, пожалуйста.
Директор идет к двери, затем останавливается и оборачивается:
— Извините, Эмма, я же не нарушил профессиональную этику или что-то в
этом роде? Говорить комплименты сотрудникам не запрещается? Если они хорошо
выглядят?
— Конечно нет, — отвечает она. Но они оба знают, что он не просто
сказал, что она хорошо выглядит. Он назвал ее красавицей.
— Извините, где тут ведущий, который
больше всего раздражает нас на
ТВ
? — раздается с порога визгливый капризный голосок Тоби Морей. На
Тоби клетчатый костюм, волосы его прилизаны и намаслены, за исключением
веселого хохолка. Декстер борется с искушением запустить в него бутылкой.
— Кажется, речь не обо мне, а о тебе, — отвечает он и вдруг
понимает, что с трудом выговаривает слова.
— Хороший ответ, суперзвезда, — говорит его соведущий. —
Значит, видел обзоры?
— Нет.
— А то я для тебя копию сделал.
— Подумаешь, Тоби, один плохой обзор.
— Значит, ты не открывал
Миррор
? И
Экспресс
? А
Таймс
?
Декстер делает вид, что изучает расписание.
— Ты знаешь хоть один памятник критику?
— Нет, но что-то я не припоминаю и памятника телеведущему.
— Иди в жопу, Тоби.
— Ах, грубиян!
— Ты вообще зачем пришел?
— Пожелать удачи.
Перекрестившись, он кладет руки на плечи Декстеру и крепко сжимает ладони.
Кругленький и юркий, Тоби играет в его шоу роль шута, для которого нет
ничего святого, никаких запретных тем, и Декстер презирает этого дерганого
эпизодического человечка, но и завидует ему. В пилотном выпуске и на
репетициях он нарезал вокруг Декстера круги, хитро высмеивал и унижал его,
заставляя почувствовать себя заторможенным неостроумным болваном, смазливым
мальчишкой, не способным быстро соображать. Он стряхивает руки Тоби.
Считается, что из подобной игры на контраст и рождается качественное
телевидение, но у Декстера в присутствии Тоби начинается паранойя — ему
кажется, что над ним издеваются. Чтобы вернуть хорошее настроение, ему нужно
еще выпить, но он не может, не может, пока совиная морда Тоби ухмыляется в
зеркале.
— Если не возражаешь, я бы хотел собраться с мыслями.
— Понимаю. Сфокусировать мозги.
— Тогда увидимся, ладно?
— Увидимся, красавчик. Удачи. — Тоби закрывает дверь, но тут же
снова ее открывает: — Нет, серьезно. Удачи.
Убедившись, что Тоби ушел, Декстер наливает себе выпить и смотрит в зеркало.
Ярко-красная футболка, черный пиджак, потертые джинсы, остроносые ботинки,
стильная короткая стрижка — само воплощение модного современного парня. Но
он почему-то чувствует себя старым и усталым, на душе невыносимая тоска. Он
надавливает на веки двумя пальцами, пытаясь установить причину этой
парализующей меланхолии, но рационально мыслить получается с трудом. Как
будто кто-то отнял у него его голову и встряхнул ее. Слова превращаются в
месиво, и он не понимает, как с этим справиться. Не разваливайся,
приказывает он себе, только не здесь, не сейчас. Возьми себя в руки.
Но час для прямого эфира — немыслимо долгий срок, и он решает, что ему
понадобится помощь. На туалетном столике стоит небольшая бутылочка для воды;
он выливает ее содержимое в раковину, смотрит на дверь, снова достает из
ящика бутылку водки, наполняет бутылочку для воды на треть, нет, наполовину
спиртным и завинчивает крышку. Подносит к свету. Разница незаметна, да он и
не собирается пить всё, но, по крайней мере, бутылка будет у него в руке, и
это поможет ему пережить сегодняшний вечер. Эта хитрость придает ему
уверенности и вызывает приятное волнение — он снова готов показать зрителям,
Эмме, своему отцу, на что способен. Он не просто какая-то там говорящая
голова. Он ведущий собственной программы!
Открывается дверь.
— У-ху!
Это Сьюки Медоуз, его соведущая. Для британской публики Сьюки — идеальная
девчонка, женщина, для которой жизнерадостность стала образом жизни и
граничит с идиотизмом. У Сьюки даже письмо с выражением соболезнования
наверняка начиналось бы с
У-ху!
, и Декстера давно утомил бы ее неустанный
энтузиазм, не будь она такой хорошенькой, популярной и без ума от него.
— Как делишки, сладкий? Небось в штаны наложил? — Еще один
бесценный талант Сьюки как телеведущей: с кем бы она ни говорила, она словно
обращается к толпе на пляжной вечеринке.
— Немного нервничаю, ты права.
— Как мило! Иди ко мне, сладкий! — Обвив его голову рукой, она
прижимает ее к себе, как футбольный мяч. Сьюки Медоуз хорошенькая и
миниатюрная, и она вся бурлит и искрится, как включенный вентилятор, который
уронили в ванну. Декстер заметил, что она с ним кокетничает — если можно
назвать кокетством, когда тебя тыкают лицом в грудь. Поскольку они ведут
программу вдвоем, было бы логично, если бы у них начался роман, и Декстер
чувствует, что их подталкивают в этом направлении, но не уверен, что у него
хватит на нее сил. Она зажала его голову под мышкой. — У тебя все
получится. — Вдруг Сьюки хватает его за уши и дергает, поворачивая к
себе лицом. — Послушай меня внимательно. Ты лучше всех, ты это знаешь,
и из нас получится такая отличная команда! Моя мама сегодня в зале, и после
программы она хочет с тобой познакомиться. Скажу по секрету: кажется, ты ей
нравишься. Ты нравишься мне, и потому не можешь не нравиться ей! Она хочет
взять у тебя автограф, но пообещай, что не будешь с ней заигрывать!
— Постараюсь, Сьюки.
— А кто-нибудь из твоих родных здесь?
— Нет.
— Друзья?
— Нет.
— Как тебе мой наряд? — На ней коротенький топ и крошечная юбка; в
руках, как обычно, бутылочка с водой. — Соски не просвечивают?
Она с ним флиртует?
— Если не присматриваться, то нет, — безучастно отвечает он и вяло
улыбается.
Сьюки чувствует подвох. Обняв Декстера за талию, сочувственно произносит:
— Что-то случилось, сладкий?
Он пожимает плечами:
— Тоби заходил, действовал мне на нервы... — Не успевает он
договорить, как Сьюки заставляет его встать, обвивает руками талию и
запускает руки ему под футболку. — Не обращай на него внимания, он
просто завидует, потому что у тебя получается лучше, чем у него. —
Подняв голову, она утыкается подбородком ему в грудь. — Ты прирожденная
телезвезда. Сам знаешь.
В дверях появляется режиссер:
— Все готово, ребята.
— Мы отлично сработаемся, верно? Ты и я, Сьюки и Декс. Декс и Сьюки. Мы
им покажем! — Она вдруг целует его очень жестко, точно припечатывает
документ резиновой печатью. — Продолжим позже, золотой мальчик, —
шепчет она ему в ухо, берет свою бутылочку с водой и уходит на съемочную
площадку.
Декстер задерживается еще немного и смотрит на свое отражение.
Золотой мальчик. Вздыхает и с силой вдавливает
подушечки всех десяти пальцев в череп, пытаясь не думать о матери. Соберись,
не облажайся. Будь хорошим. Сделай что-нибудь хорошее. Он надевает на лицо
специальную
телевизионную
улыбку, берет свою бутылку и выходит из комнаты.
На краю гигантской съемочной площадки его ждет Сьюки. Она берет его за руку
и сжимает ее. Вокруг них бегает съемочная группа; кто-то похлопывает его по
плечу, по-дружески толкает его локтем, а высоко над головой танцовщицы в
бикини и ковбойских сапожках оттягивают носочки в бутафорских клетках,
готовясь к исполнению подобия танца
гоу-гоу
. Тоби Морей разогревает
аудиторию; зрители реагируют на его слова оглушительным хохотом, и вот он
уже называет их имена:
Поприветствуйте наших ведущих, Сьюки Медоуз и
Декстера Мэйхью!
Ему не хочется выходить из-за кулис. В динамиках пульсирует музыка:
Start
the Dance
, композиция
The Prodigy, — и ему
хочется остаться за кулисами, но Сьюки тащит его за руку, выбегает под
слепящий свет прожекторов и кричит:
— Приииииииивеееееет!
Декстер следует за ней; он — более элегантная и спокойная половина их
тандема. Как обычно, на площадке большое количество декораций, и он и Сьюки
взбегают на возвышение и смотрят на аудиторию сверху вниз. Сьюки говорит без
остановки:
— Вы только посмотрите, какие замечательные у нас зрители! Готовы
повеселиться? Давайте погромче!
Декстер стоит рядом с ней на мостике, молчит в микрофон и внезапно понимает,
что пьян. Это его большой прорыв на национальном телевидении, а он водкой
накачался, да так, что все в глазах пляшет. Подмостки какие-то слишком
высокие, гораздо выше, чем на репетициях, и ему хочется прилечь, но если он
это сделает, у него будет два миллиона свидетелей, поэтому он собирается с
духом и кричит:
— Приииииииветкакнастроениерррбята?
В ответ из зала слишится отчетливый мужской голос:
— Дурачьё!
Декстер выискивает крикуна в толпе — им оказывается какой-то тощий,
улыбающийся паренек с прической
платформа
. Но зрители смеются над его
шуткой, смеются от души. Смеется даже оператор.
— Леди и джентльмены, это мой агент, — парирует Декстер, но в
ответ получает лишь вялые смешки. Наверное, все читали газеты. Кто больше
всего раздражает нас на ТВ? А ведь это правда, думает он. Они все меня
ненавидят.
— Одна минута, — сообщает режиссер, и Декстеру вдруг кажется, что
он стоит на эшафоте. Он ищет в толпе хоть одно дружелюбное лицо, но не
находит. Как же ему не хватает Эммы. Ради Эммы он бы разошелся; он старался
бы изо всех сил — только бы Эмма или его мать были здесь. Но их нет, здесь
только эти лыбящиеся, мерзкие лица зрителей намного, намного моложе него. Он
должен откуда-то взять силы, чтобы быть немного смелее, и железная логика
пьяницы подсказывает, что алкоголь поможет — почему бы и нет? Хуже не будет.
Танцовщицы в клетках приготовились, камеры на месте; он снимает крышку со
своей бутылочки с секретом, подносит бутылку к губам, делает глоток и
морщится. Вода. В бутылке для воды — вода. Кто-то вылил водку из его бутылки
и налил...
Его бутылка у Сьюки.
До прямого эфира тридцать секунд. Она взяла не ту бутылку. Она держит ее в
руке, как маленький модный аксессуар.
До эфира двадцать секунд. Она отворачивает крышку.
— Ты так с бутылкой и пойдешь? — тихо произносит он.
— А что такого? — Она встает на цыпочки и опускается, словно
разминается.
— Я случайно взял твою бутылку...
— Ну и что? Просто протри горлышко!
Десять секунд до эфира; зрители кричат и хлопают, танцовщицы берутся за
прутья клеток и начинают извиваться, а Сьюки подносит бутылку к губам.
Семь, шесть, пять...
Он тянется за бутылкой, но Сьюки со смехом отталкивает его руку:
— Отстань, Декстер, у тебя своя есть!
Четыре, три, два...
— Там не вода, — говорит он.
Она делает глоток.
Заставка.
Покрасневшая Сьюки кашляет и выплевывает водку; из динамиков несется
гитарная музыка, пульсируют барабаны, танцовщицы извиваются, а камера на
штативе пикирует на них с высокого потолка, как хищная птица, пронесшись над
головами зрителей по направлению к ведущим. И у тех, кто смотрит программу
по телевизору дома, возникает впечатление, что триста красивых молодых людей
приветствуют симпатичную девушку, которая стоит на возвышении и кашляет с
высунутым языком.
Музыка затихает, и слышно лишь, как кашляет Сьюки. Декстер застыл, окаменел,
примерз к воздуху; у него такое чувство, словно он в пьяном отупении ведет
машину прямо в дерево или падает на самолете и видит в иллюминатор неминуемо
приближающуюся землю.
Декстер, скажи что-нибудь, — раздается голос в
наушнике. — Декстер, слышишь? Скажи что-нибудь!
Н
...Закладка в соц.сетях
