Жанр: Любовные романы
Один день
...p;Нет,
миксологией.
— Извини, мне послышалось
мифологией
.
— Вот спроси меня, как сделать коктейль, любой коктейль.
Она потерла пальцем подбородок:
— Пиво с водкой!
— Серьезно, Эм. Это настоящая профессия, между прочим.
— Какая профессия?
— Миксолог. Есть даже специальные курсы.
— Может, тебе надо было диплом по миксологии защитить?
— А что, тогда бы мне по крайней мере этот вонючий диплом хоть
пригодился.
Эта фраза была произнесена таким враждебным и ядовитым тоном, что Эмма
напряглась, да и Декстер, кажется, сам себе удивился и спрятал глаза за
винной картой.
— Ты какое будешь, красное или белое? Я, пожалуй, возьму себе еще
мартини, начнем с хорошего мускаде к устрицам, а потом перейдем на что-то
вроде марго. Как тебе такая идея?
Он сделал заказ, а потом снова ушел в туалет, взяв с собой второй мартини,
что вызвало у Эммы удивление и смутную тревогу. Минуты ползли мимо. Она
прочитала надпись на винной этикетке, затем перечитала ее снова, затем
устремила взгляд в пространство и задумалась. Когда же Декстер успел стать
таким... таким... миксоло-гом? И почему в его присутствии она становится
такой злой, саркастичной, безрадостной? Ей было все равно, что надето на
продавщице сигарет, не так уж это ее и заботило на самом деле — так почему
она вдруг начала к нему придираться, его осуждать? Эмма решила с этой минуты
расслабиться и наслаждаться вечером. Ведь как-никак это Декстер, ее лучший
друг, и она его любит. Ведь любит же?
Тем временем в лучшем туалете Лондона Декстер мыл руки и думал почти о том
же. Он любил Эмму Морли, по крайней мере, ему так казалось, но с каждым
разом его все больше и больше бесила эта ее правильность, эта ее
общественная активность, дух самодеятельного театра, дух 1988 года. Как
можно быть такой... такой... серьезной? Это совершенно неуместно, особенно в
такой обстановке, где все сделано для того, чтобы мужчина чувствовал себя
Джеймсом Бондом. После мрачной идеологической тюрьмы середины 1980-х, после
колледжа, где им внушали комплекс вины и необходимость быть озабоченными
большой политикой, ему наконец-то можно расслабиться — и в самом деле, что
плохого в том, чтобы выпить коктейль, закурить, пофлиртовать с красивой
девушкой?
А эти ее подколы — зачем она постоянно над ним издевается, напоминая про его
неудачи? Он помнит их все. А все ее разговоры о том, что он
крутой
,
бесконечные самоуничижительные ремарки по поводу собственной толстой попы и
туфель на ортопедической шпильке
. Спаси его Боже от таких
комедианток
,
подумал он, с их подколами и умными замечаниями, с их комплексами и
ненавистью к себе. Ну почему эта женщина не может научиться изяществу,
элегантности, уверенности, а постоянно ведет себя как дешевый клоун?
А шик? В ней нет ни капли шика. Он приглашает ее в дорогой ресторан за свой
счет, а она тут же начинает свое
мы устриц не едали
. Да его просто тошнит
от того, сколько тщеславия и бедняцкой гордости в ее личине
простой, но
смелой девушки из рабочего класса
. Ну, сколько можно гордиться тем, что
отхватила бесплатный билетик, никогда не ездишь в отпуск за границу, в жизни
не ела устриц? Ей тридцать лет, и все эти разговоры давно, давно устарели;
пора ей уже наконец взять на себя ответственность за свою жизнь.
Вручив фунт нигерийцу, раздающему полотенца, Декстер вышел из туалета и
увидел Эмму в другом конце зала — она вертела вилку, сидя в своем дешевом
похоронном платье, и его захлестнула новая волна раздражения. Возле стойки
бара справа от него стояла девушка с сигаретами. Увидев его, она улыбнулась,
и он решил немного отклониться от намеченного курса.
—
Мальборо лайтс
, пожалуйста.
— Ту пачку уже выкурили? — со смехом сказала она, коснувшись рукой
его запястья.
— Что я могу сказать? Курю, как паровоз.
Она снова рассмеялась, и Декстер представил, что это она сидит рядом с ним
на бархатной скамейке и он опускает руку под стол и кладет на ее бедро в
шелковом чулке. Он потянулся за бумажником.
— Я со своей старой приятельницей по колледжу потом иду на
вечеринку... — Старая приятельница — это он хорошо придумал. — Не
хочу остаться без сигарет. — Он протянул девушке пятифунтовую бумажку,
хрустящую и сложенную вдоль пополам, зажав ее между большим и указательным
пальцами. — Сдачи не надо.
Девушка улыбнулась, и он заметил крошечный след от красной помады на ее
белоснежных передних зубах. У него возникло непреодолимое желание взять ее
за подбородок и вытереть помаду большим пальцем.
— У вас тут помада...
— Где?
Он поднял руку, и кончик его пальца оказался в двух дюймах от ее рта.
— Вот. Здесь.
— Я сегодня опаздывала. — Она провела по зубам кончиком розового
язычка. — Так лучше? — спросила она с улыбкой.
— Намного. — Декстер тоже улыбнулся и направился к Эмме, но,
сделав несколько шагов, остановился и обернулся. — Просто
любопытно, — проговорил он, — когда вы сегодня заканчиваете?
Принесли устрицы. Они лежали на подушке тающего льда, блестящие и
загадочные. Эмма коротала время, тихо напиваясь с застывшей улыбкой
человека, который сидит один и делает вид, что ему это нравится. Наконец она
увидела Декстера, который шел в ее сторону не совсем твердой походкой. Он
ввалился в кабинку.
— Я уж думала, ты в унитазе утонул! — Так шутила ее бабушка.
Ну вот, она уже говорит бабушкиными словами.
— Извини, — сказал он и умолк.
Они принялись за устрицы.
— Послушай, у нас сегодня вечеринка, — сказал через некоторое
время Декстер. — У Оливера, моего приятеля по покеру. Помнишь, я
рассказывал. — Он сунул устрицу в рот. — Он баронет.
Эмма чувствовала, как по ее запястью стекает морская вода.
— И при чем тут это?
— Что ты имеешь в виду?
— То, что он баронет.
— Просто так сказал. Он хороший парень. Тебе лимон дать?
— Нет, спасибо. — Она проглотила устрицу, все еще пытаясь понять,
пригласил ли Декстер ее на вечеринку или просто сообщил, что она будет.
— И где пройдет эта вечеринка? — спросила она.
— В Холланд-Парк. У Оливера шикарный большой дом.
— О... Понятно.
Эмма так и не поняла. Он ее приглашает или пытается сказать, что ему надо
пораньше уйти? Она съела еще одну устрицу.
— Ты можешь пойти со мной, — наконец проговорил он, потянувшись за
соусом
Табаско
.
— Правда?
— Конечно, — ответил он. Она смотрела, как он пытается открыть
прилипшую крышку соусника, поддевая ее вилкой. — Только вот ты там
никого не знаешь.
Видимо, все-таки ее не приглашают.
— Я тебя знаю, — тихо произнесла она.
— Ну да, конечно. И Сьюки! Сьюки тоже там будет.
— Разве она не на съемках в Скарборо?
— А она сегодня приедет.
— Дела у нее идут неплохо, а?
— Угу. — Он кивнул. И поспешно и слишком громко добавил: — У нас
обоих.
Эмма решила не комментировать его замечание.
— Точно, — сказала она. — Именно это я и имела в виду. У вас
обоих. — Она взяла устрицу, потом положила ее обратно. — Мне очень
нравится Сьюки, — заметила она, хотя видела ее всего раз, на вечеринке
в стиле
Студии 54
в частном клубе в Хокстоне, где ей было ужасно неловко.
Сьюки ей действительно понравилась, хоть ей и показалось, что та относится к
ней как к некой диковинке, одной из
домашних
, старых знакомых Декстера,
как к человеку, который попал на вечеринку лишь потому, что выиграл билет по
телефону.
Декстер проглотил очередную устрицу:
— Она классная, да? Сьюки.
— О да. Как тебе с ней?
— Нормально. Бывают моменты, конечно, мы же все время на виду...
— Ну, разумеется, — проговорила Эмма, но он сделал вид, что не
слышал.
— И иногда такое чувство, будто разговариваешь с мегафоном, но в целом
все отлично. Правда. Знаешь, что лучшее в наших отношениях?
— Расскажи.
— Она знает, каково это — быть телезвездой. Она все понимает.
— Декстер, ничего романтичнее я в жизни не слышала.
Ну, вот опять, подумал он, опять она со своими саркастическими шуточками.
— Что ж, это правда. — Он пожал плечами и решил, что пора просить
счет и заканчивать эту встречу. Но, словно спохватившись, добавил: — Ну так
насчет вечеринки? Я просто волнуюсь, как ты потом будешь домой добираться.
— Ну, Уолтемстоу не Марс, Декс, знаешь ли, а всего лишь северо-восток
Лондона. Это планета, где жизнь возможна.
— Я знаю!
— Туда метро ходит!
— Да, но своим ходом туда так долго добираться, а вечеринка начнется
только в двенадцать. Ты придешь, и сразу надо будет уезжать... Разве что я
тебе денег на такси дам...
— У меня есть деньги. Я работаю, между прочим.
— Но из Холланд-парк в Уолтемстоу так долго ехать...
— Если ты не хочешь, чтобы я шла...
— Нет! Конечно, хочу. Хочу, чтобы ты пошла со мной. Давай потом решим,
ладно?
Декстер встал и, не говоря больше ни слова, снова ушел в туалет, взяв с
собой бокал, точно там ему был заготовлен еще один столик. А Эмма сидела,
пила и пила и продолжала внутренне закипать, пока не стала крутым кипятком.
Все удовольствие от вечера пропало. Декстер вернулся, когда принесли
горячее. Эмма скептически оглядела свою вялую пикшу и пюре из зеленого
горошка с мятой. Тонкие бледные ломтики картофеля были нарезаны
автоматической резкой на идеальные овалы и уложены на тарелку на манер
башенки из кирпичей, наверху которой, примерно в шести дюймах над тарелкой,
покачивалась квелая пикша, намереваясь упасть. Ей словно хотелось утопиться
в густой зеленой горошковой жиже. Зачем все это? Кому придет в голову
укладывать картошку башенкой? Эмма осторожно поддела ломтик с самого верха.
Он был жестким и холодным внутри.
— Как там наш король комедии? — Тон Декстера стал еще более
враждебным и издевательским, после того как он вернулся из туалета. —
Мистер Газовая Атака?
Эмма почувствовала себя предательницей. Ей бы рассказать ему о том, какая
неразбериха царит в ее с Иэном отношениях, о том, что она не знает, что
делать дальше. Но она не могла признаться Декстеру, не теперь. Она
проглотила сырую картофелину.
— Замечательно, — подчеркнуто бодрым голосом ответила она.
— Как тебе совместная жизнь? Квартира нравится?
— Все отлично. Ты же еще у нас не был? Обязательно зайди как-
нибудь. — Приглашение прозвучало как формальность, и он ответил ни к
чему не обязывающим
угу
. Декстер считал, что любое времяпровождение за
пределами центра Лондона не могло быть приятным. Они снова молча принялись
за еду.
— Как стейк? — наконец спросила она. Кажется, Декстер потерял
аппетит: он разрезал мясо с кровью на маленькие кусочки, но ни одного не
съел.
— Потрясающий. А как рыба?
— Холодная.
— Правда? — Он заглянул ей в тарелку и с умным видом
кивнул. — Она непрозрачная, Эм. При приготовлении рыба
и
должна терять прозрачность.
— Декстер, — сказала Эмма резко и раздраженно, — рыба не
прозрачная, потому что все еще замороженная! Она даже не разморозилась!
— Серьезно? — Он сердито проткнул пальцем толстый кляр. —
Надо отправить ее обратно на кухню!
— Да ничего. Поем картошку.
— Нет, какого черта! Надо отправить рыбу на кухню! Я что, буду платить
за гребаную мороженую рыбу? Можно подумать, мы в дешевой забегаловке! Закажи
что-нибудь другое.
Он подозвал официанта и начал распинаться по поводу того, что рыба плохая,
хотя в меню написано, что свежая; он не станет за нее платить, и пусть
принесут замену бесплатно. Эмма пыталась сказать, что уже неголодна, но
Декстер настоял, чтобы она съела горячее, ведь все равно бесплатно. У нее не
было выбора, кроме как снова начать изучать меню под злобными взглядами
официанта и Декстера, чей стейк так и лежал на тарелке все это время,
растерзанный и несъеденный, пока наконец она не определилась, заказав свой
бесплатный зеленый салат, после чего они снова остались одни.
Они сидели в тишине перед двумя тарелками с не нужной никому едой, понимая,
что вечер испорчен, и ей хотелось плакать. Декстер этого добивался? Хотел
испортить ей настроение?
— Такие дела, — сказал он, швырнув на стол салфетку.
Ей хотелось домой. Она не станет заказывать десерт и не пойдет на вечеринку
— все равно он не хочет, чтобы она шла с ним. Пойдет домой. Может, Иэн уже
вернется к ее приходу, такой добрый, внимательный, он ее любит; они сядут и
поговорят, а может, просто обнимутся и посмотрят телевизор.
— Ну, так как твоя работа? — Когда Декстер говорил, глаза его
бегали по залу.
— Нормально, Декстер, — хмуро ответила она.
— Что такое? Что я опять не так сказал? — раздраженно сказал он,
взглянув на нее.
Она спокойно отвечала:
— Если неинтересно, то и не спрашивай.
— Интересно! Просто... — Он добавил в свой бокал вина. — Ты
вроде какую-то книгу писала или нет?
— Я вроде писала какую-то книгу или нет, Декстер, но на жизнь тоже надо
чем-то зарабатывать. Кроме того, мне нравится моя работа, и, между прочим, я
хороший учитель!
— Я и не сомневаюсь! Просто, ну... знаешь, есть выражение...
Кто
умеет, делает...
У Эммы раскрылся рот. Не заводись, сказала она себе.
— Нет, Декстер, не знаю. Ну-ка скажи. Что за выражение?
— Ну, ты наверняка слышала...
— Нет, Декстер, серьезно. Скажи.
— Забудь. — Кажется, он испугался.
— А я хочу узнать. Закончи, что начал.
Кто умеет, делает...
Он вздохнул, повертев свой бокал, и равнодушно проговорил:
— Кто умеет, делает. Кто не умеет, учит.
Она сказала, выплевывая каждое слово:
— А кто учит, говорит: иди ты в жопу!
Бокал с вином опрокинулся ему на колени; Эмма толкнула стол и резко
поднялась, схватила сумку, опрокинув бутылки, так что зазвенели тарелки,
выскочила из кабинки и быстро пошла прочь из этого мерзкого, отвратительного
места. Посетители оборачивались в ее сторону, но Эмме было все равно — ей
просто хотелось поскорее уйти.
Только не плачь, только не плачь
, —
приказывала она себе. Оглянувшись, она увидела, как Декстер хмуро вытер
брюки, объясняя что-то официанту, и направился к ней. Она отвернулась,
побежала и на лестнице увидела длинноногую продавщицу сигарет, которая
спускалась вниз по ступенькам, уверенно ступая на высоких каблуках и
улыбаясь накрашенным ртом. И хотя Эмма поклялась, что не заплачет, горячие
слезы унижения защипали в ее глазах, и она споткнулась на этих дурацких,
глупых каблуках, и клиенты ресторана громко ахнули, когда она упала на
колени. Девушка с сигаретами стояла за ее спиной, придерживая ее за локоть с
выражением искренней тревоги на лице, при виде которого Эмме хотелось ее
растерзать.
— Вы не ушиблись?
— Нет, спасибо, все в порядке...
Декстер догнал ее и поспешил помочь ей подняться. Она решительно вырвалась:
— Не трогай меня, Декстер!
— Не кричи, успокойся...
— Я не собираюсь успокаиваться.
— Ладно... извини, извини меня, пожалуйста. Что бы там тебя ни
рассердило, прошу прощения!
Она повернулась к нему на лестнице. Глаза ее сверкали.
— Ты так и не понял?
— Нет! Вернись за столик, там и расскажешь.
Но она уже бежала на улицу сквозь распахнувшиеся двери, захлопнув их за
собой, так что металлический край больно ударил Декстера по колену. Он
захромал позади.
— Это глупо. Мы оба пьяны...
— Нет, это ты пьян! Ты всегда пьян или под кайфом — каждый раз, когда
мы видимся! Ты хоть понимаешь, что я не видела тебя трезвым уже три года? Я
уже забыла, какой ты, когда трезвый. Ты слишком занят бесконечными
рассказами о себе и своих новых друзьях, бегаешь в туалет каждые десять
минут — уж не знаю, то ли у тебя дизентерия, то ли ты на кокаине. Но как бы
то ни было, ты ведешь себя отвратительно, и самое главное, тебе со мной
скучно! Даже когда ты якобы разговариваешь со мной, ты все время смотришь
мне за спину, точно высматриваешь, нет ли там кого поинтереснее...
— Неправда!
— Правда, Декстер! Это же бред. Ты телеведущий, Декс. Ты не изобрел
пенициллин, ты всего лишь телеведущий, причем не самой гениальной программы
в мире. Да ну к черту, с меня хватит.
Они проталкивались сквозь толпу на Уордор-стрит в летних сумерках.
— Пойдем куда-нибудь, посидим, поговорим, — предложил он.
— Не хочу я с тобой говорить. Я просто хочу домой.
— Эмма, прошу тебя...
— Декстер, оставь меня в покое, ладно?
— Не устраивай истерики. Иди сюда. — Он снова взял ее за руку и
неловко попытался обнять. Она оттолкнула его, но он удержал ее за рукав.
Прохожие равнодушно искоса посматривали на них — для них Эмма и Декстер были
всего лишь еще одной парочкой, повздорившей в Сохо в субботу вечером.
Наконец она сдалась и позволила ему отвести себя в переулок.
Они молчали; Декстер сделал пару шагов в сторону, чтобы ее видеть. Она
стояла к нему спиной, ладонью вытирая слезы, и ему вдруг стало очень, очень
стыдно.
Наконец она тихо заговорила, повернувшись лицом к стене:
— Почему ты так себя ведешь, Декстер?
— Как
так?
— Ты знаешь как.
— Веду себя как обычно!
Она обратила к нему лицо; по щекам ее стекала черная тушь.
— Нет, не как обычно. Я тебя знаю, и ты совсем не такой. Ты стал просто
ужасным. Ты мерзок, Декстер. То есть ты всегда был таким самодовольным, но
только чуть-чуть и иногда, а еще ты был веселым, и добрым иногда, и тебя
интересовали другие люди, а не только собственная персона. А теперь ты
словно с катушек слетел, и еще эта выпивка, наркотики...
— Я просто живу в свое удовольствие! Просто меня иногда заносит, вот и
всё. Если бы ты меня постоянно не осуждала...
— А разве я осуждаю? Мне так не кажется. По крайней мере, я стараюсь. Я
просто не... — Она осеклась и покачала головой. — Я знаю, что тебе
многое пришлось пережить за последние годы, и я пыталась понять, правда,
пыталась, когда умерла твоя мама, и...
— Продолжай, — сказал он.
— Мне просто кажется, что ты уже не тот человек, которого я знала. Ты
больше не мой друг. Вот и всё.
Он не знал, что на это ответить, и они так и стояли в тишине, а потом Эмма
протянула руку и стиснула в ладони его средний и указательный пальцы.
— Может... может, это конец? — проговорила она. — Может, это
просто конец.
— Конец чего?
— Нас. Тебя и меня. Нашей дружбы. Есть кое-что, о чем я хотела с тобой
поговорить, Декс. Это касается меня и Иэна. Если бы ты был моим другом, я бы
смогла поговорить с тобой об этом, но я не могу, а если мы не можем
разговаривать по душам, зачем тогда ты мне нужен? Зачем мы друг другу?
— Что значит зачем?
— Ты сам говорил — люди меняются, к чему переживать? Живи дальше, найди
себе кого-нибудь еще.
— Да, но я не о нас говорил...
— А в чем разница?
— В том, что... это мы. Декс и Эм. Правда ведь?
Эмма пожала плечами:
— Может, мы переросли друг друга.
Он помолчал и сказал:
— Так кто, по-твоему, кого перерос — ты меня или я тебя?
Она вытерла нос рукой:
— Мне кажется, ты считаешь меня... скучной. Думаешь, я не разрешаю тебе
развлекаться. По-моему, я тебе больше неинтересна.
— Эм, я вовсе не считаю тебя скучной...
— И я тоже себя скучной не считаю! Представь! По-моему, я просто
замечательная, если бы ты только знал, какая я замечательная — а ведь раньше
ты так и думал! Но если ты больше так не считаешь или просто принимаешь это
как должное, ради бога. Я просто не хочу больше терпеть такое отношение.
— Какое отношение?
Она вздохнула и ответила после секундной паузы:
— Как будто ты предпочел бы быть где-нибудь еще и с кем-нибудь другим.
Он хотел было ей возразить, но ведь в этот самый момент в ресторане его
ждала девица с сигаретами: она спрятала бумажку с номером его мобильника за
подвязку. Позднее он будет думать о том, нельзя ли было сказать что-нибудь
еще, чтобы исправить ситуацию, может быть, просто отшутиться. Но сейчас ему
ничего не приходило в голову, и Эмма выпустила его руку.
— Ну, иди, — сказала Эмма. — Иди на свою вечеринку. Считай,
что ты от меня избавился. Ты свободен.
Безнадежно пытаясь храбриться, Декстер рассмеялся:
— Звучит так, будто ты меня бросаешь!
Она грустно улыбнулась:
— В некотором смысле, наверное, так и есть. Ты уже не тот, каким я тебя
знала, Декс. Прежний ты мне очень, очень нравился. И я хотела бы, чтобы
прежний Декстер вернулся, но пока этого не произойдет, пожалуйста, не звони
мне больше.
Она повернулась и нетвердой походкой пошла по переулку в сторону Лестер-
сквер.
На секунду перед глазами Декстера промелькнуло короткое, но идеально
отчетливое воспоминание: он после похорон матери плачет, сжавшись на полу в
ванной, а Эмма обнимает его и гладит по голове. И он воспринимал всё это как
должное, променял всё это на пустые забавы. Он пошел за ней, говоря:
— Брось, Эм, мы же всё еще друзья, верно? Сам знаю, что в последнее
время вел себя странно, но... — Она замерла на секунду, но не
обернулась, и он понял, что она плачет. — Эмма?
И вдруг она очень быстро повернулась, подошла к нему, прижала его лицо к
своему лицу, коснувшись своей теплой и мокрой щекой его щеки, и быстро и
тихо заговорила ему на ухо:
— Декстер, я очень тебя люблю. Очень, очень люблю, и всегда буду,
наверное. — Ее губы коснулись его щеки, и в этот момент ему показалось,
что Эмма его простила. — Просто мне не нравится, каким ты стал. Прости.
Эмма отстранилась и ушла, а он остался стоять один в переулке, пытаясь
представить, что будет делать теперь.
Вернувшись чуть раньше двенадцати, Иэн видит Эмму, свернувшуюся клубком на
диване; она смотрит какой-то старый фильм.
— Что-то ты рано вернулась. Как там наш золотой мальчик?
— Ужасно, — бормочет она.
Если Иэн и рад этому, то старается не выдать голосом:
— А что, что случилось?
— Не хочу об этом говорить. Только не сегодня.
— Почему? Эмма, скажи! Что он сказал? Вы поссорились?
— Иэн, пожалуйста! Только не сегодня. Иди ко мне, ладно?
Она подвигается, освобождая для него место на диване. Иэн садится и в этот
момент замечает, какое на Эмме платье. Ради него она никогда бы так не
оделась.
— Ты в этом была?
Она теребит подол большим и указательным пальцами.
— Зря я так вырядилась.
— А по-моему, ты просто красотка.
Она прижимается к нему, кладет голову ему на плечо:
— Как выступление?
— Не особо.
— Выступал со своим номером про кошек и собак?
— Угу.
— Помидорами кидали?
— Немножко.
— Может, это не лучший твой номер.
— И кричали
Бу!
.
— Ну, куда ж без этого, верно? Всех иногда освистывают.
— Наверное, ты права. Хотя иногда мне кажется...
— Что?
— Может, я просто не смешной?
Она утыкается лицом ему в грудь:
— Иэн!
— Да?
— Ты очень, очень смешной.
— Спасибо, Эм.
Он кладет голову ей на затылок и вспоминает о маленькой красной коробочке с
подкладкой из складчатого шелка, где лежит обручальное кольцо. Уже две
недели она спрятана в одном из его спортивных носков, поджидая своего часа.
Но сейчас неподходящее время. Вот через три недели они будут лежать на пляже
на Корфу. Он уже видит ресторан с видом на море, полнолуние, загорелую и
улыбающуюся Эмму в летнем платье, тарелку свежих кальмаров. Он подарит ей
кольцо и что-нибудь схохмит. Уже несколько недель
...Закладка в соц.сетях
