Жанр: Любовные романы
Один день
.../q>, а в
ней — файл объемом 40 Кб под названием
Праздничная_речь. doc
— текст его
свадебной речи. Кошмар его тупого, бессвязного, наполовину
импровизированного выступления на прошлой свадьбе был все еще свеж в памяти,
поэтому он решил, что на этот раз все сделает как надо, и начал работать над
речью заранее.
До сих пор ему удалось написать следующий текст.
Речь жениха.
После головокружительного романтического отпуска в... и т. д.
Как мы познакомились. Вместе учились в университете, но я не знал ее. Видел
пару раз. Все время ходила такая сердитая, с ужасной прической. Показать
фото? Считала меня идиотом. Носила рейтузы — или мне показалось? Наконец мы
познакомились. Она назвала папу фашистом.
Подружились. Я был идиотом. Не замечал, что счастье у меня под носом
(банальность).
Далее описать Эм. Ее многочисленные достоинства. Чувство юмора. Ум. Хорошо
танцует, но ужасно готовит. Хороший вкус в музыке. Мы часто ссоримся. Но с
ней всегда можно поговорить и посмеяться. Красивая, хоть и не всегда
понимала это, и т. д. и т. п. Отлично ладит с Жас и даже с моей
бывшей женой! Хо-хо-ха. Ее все обожают.
Рассказать, как мы долго не общались. Потом про Париж.
И вот наконец мы вместе, головокружительный роман после почти 20 лет
знакомства, все встало на свои места. Друзья говорят: знали, что так всё и
будет. Счастлив, как никогда.
Сделать паузу, чтобы дать всем гостям проблеваться.
Вспомнить о том, что это мой второй брак. На этот раз не допущу ошибок и
т. д. Поблагодарить рестораторов за вкусную еду. Поблагодарить Сью и
Джима за то, что приняли меня в семью. Я теперь почетный йоркширец (опять
все блюют). Зачитать телеграммы? От друзей, которые не пришли. Жаль, что
мама не с нами. Она бы мной гордилась. В кои-то веки.
Так выпьем же за мою прекрасную жену, бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла.
Это было только начало, он всего лишь набросал план. А теперь взялся за дело
всерьез; для начала поменял шрифт с Courier на Arial, потом на Times New
Roman и обратно; выделил все курсивом, сосчитал количество слов, сделал
больше промежутки между абзацами и увеличил поля, чтобы текст выглядел более
значительно.
Наконец он принялся зачитывать речь вслух, сверяясь с текстом, как с
заметками, и пытаясь говорить непринужденно, как в бытность телеведущим:
— Хочу поблагодарить вас всех, что пришли сегодня сюда...
Вдруг он услышал скрип половиц наверху, поспешно закрыл ноутбук, сунул его
под диван и сделал вид, что читает
Грозовой перевал
.
Обнаженная и заспанная Эмма прошла вниз, остановилась внизу лестницы и села
на ступеньку, обняв руками колени.
— Сколько времени? — зевнув, спросила она.
— Без четверти десять. Что-то мы загулялись допоздна, Эм!
Она снова зевнула.
— Ты меня утомил, жеребец, — сказала она со смехом.
— Ты бы оделась.
— А ты чем занимаешься?
Он поднял книжку.
—
Не могу жить без любви! Не могу жить без души!
Или там было
любить
без души
? Или
душить без любви
? Забыла.
— Я до этого места еще не дочитал. Пока все про какую-то Нелли.
— Дальше будет интереснее, обещаю.
— Напомни еще раз, почему тут нет телевизора?
— Мы должны сами себя развлекать. — Она взялась за перила. —
Возвращайся в кровать, поговорим.
Он встал, подошел к лестнице, перегнулся через перила и поцеловал ее:
— Только пообещай, что больше не будешь заставлять меня заниматься с
тобой сексом.
— Но чем мы тогда будем заниматься?
— Знаю, это прозвучит странно, — немного смущенно ответил
он, — но я бы с удовольствием сыграл с тобой в
Скрэббл
.
Глава 18
Середина С лицом Декстера творилось что-то странное.
На щеках его, у самых уголков глаз, стали появляться грубые черные волосы, а
в бровях — одинокие седые волоски. Вдобавок тонкий бледный пушок разросся у
него на ушах — вокруг слухового прохода и над мочками; казалось, эти волоски
выросли за одну ночь, как водяной кресс, и не имели никакого практического
назначения, кроме как напоминать всем о его возрасте. Теперь он официально
был
в возрасте
.
А еще у него появилась маленькая залысина, что особенно бросалось в глаза
после душа: две параллельные дорожки, постепенно расширяющиеся и
подбирающиеся к макушке головы; в один прекрасный день они встретятся там, и
все будет кончено. Он высушил волосы полотенцем и зачесал их кончиками
пальцев в одну, потом в другую сторону, пока дорожки не скрылись.
С его шеей тоже творилось что-то непонятное. Подбородок провис, а под ним
образовался маленький мясистый мешочек — его
позорный мешок
. Он особенно
бросался в глаза, когда Декстер разглядывал собственные фотографии — еще
одно любимое занятие, больше не приносившее удовольствия. Если на фото он
смеялся, то казалось, что на нем бежевая водолазка. Стоя голым перед
зеркалом в ванной, он сжал шею одной рукой, точно пытаясь вернуть ей прежнюю
форму. Он словно жил в разваливающемся доме: каждое утро ему приходилось
просыпаться и обследовать себя на предмет свежих трещин и повреждений,
успевших появиться за ночь. Ему казалось, будто его плоть начала отделяться
от костей; он стал обладателем характерного телосложения тех, кто давно не
переступал порог спортзала. Появилось брюшко, а что самое позорное, что-то
стало происходить с его сосками. Из-за них он уже не мог позволить себе
надеть кое-что из прежней одежды, в частности обтягивающие кофты и шерстяные
водолазки, потому что соски просвечивали сквозь ткань, как блюдца, что
делало его похожим на девчонку, отвратительным. Кроме того, он в одночасье
стал выглядеть по-идиотски во всех кофтах с капюшоном и буквально на прошлой
неделе поймал себя на том, что стоит как в трансе и слушает программу для
огородников. Через две недели ему должно было исполниться сорок лет.
Он тряхнул головой, убеждая себя в том, что в этом нет ничего ужасного. Если
обернуться и внезапно посмотреть на себя, держа голову под определенным
углом и втянув живот, ему по-прежнему можно дать... ну, тридцать семь. Его
самолюбие еще не испарилось окончательно, и он понимал, что по-прежнему
необычайно хорош собой, но никто уже не называл его красавчиком, хотя ему
всегда казалось, что с возрастом он будет выглядеть привлекательнее. Он
надеялся состариться, как
кинозвезды, —
представлял себя еще более худым, элегантным, с орлиными чертами и
посеребренными сединой висками. Вместо этого он старился, как
телезвезда. Бывшая телезвезда. Дважды женатая бывшая
телезвезда, которая слишком налегала на сыр.
Вошла Эмма, обнаженная, только что из спальни, и он принялся чистить зубы —
еще одна одержимость. Ему казалось, что у него рот старика, что он уже
никогда не будет чистым.
— Я растолстел, — пробурчал он с полным ртом зубной пасты.
— Неправда, — неубедительно произнесла она.
— Правда... взгляни.
— Так не ешь столько сыра, — проговорила Эмма.
— Ты же вроде сказала, что я не растолстел.
— Ну, если тебе кажется, значит, так и есть.
— Не так уж много я ем. Просто у меня обмен веществ замедлился, вот в
чем проблема.
— Так занимайся спортом. Начни опять ходить в спортзал. Или со мной в
бассейн.
— У меня времени нет. — Она быстро чмокнула его, пока он снова не
засунул в рот щетку. — Нет, ты только посмотри — я выгляжу просто
ужасно, — пробормотал он.
— Дорогой, я уже сто раз тебе говорила: у тебя прекрасная грудь. —
Она расхохоталась, ткнула его в пятую точку и пошла в душ. Он сел на
табуретку и стал смотреть, как она моется.
— Надо вечером пойти еще посмотреть тот дом.
На фоне льющейся воды он услышал, как Эмма простонала:
— Это обязательно?
— Ну, я не знаю, как еще мы найдем...
— Ладно. Ладно! Пойдем и посмотрим тот дом.
Она повернулась к нему спиной, а он встал и поплелся в спальню одеваться.
Они снова стали раздражительными, начали ссориться, и он убеждал себя, что
все это происходит из-за проблем с жильем. Они продали квартиру и отдали
большую часть вещей на хранение, чтобы не было тесно вдвоем. Если в скором
времени новое место не найдется, придется снимать жилье, а значит, снова
волнения, снова нервотрепка.
Но он знал, что проблема не только в этом. И верно, поставив чайник на плиту
и взяв газету, Эмма вдруг проговорила:
— У меня месячные начались.
— Когда? — спросил он.
— Только что, — с привычным спокойствием ответила она. — Я
чувствовала, что вот-вот начнутся.
— Что ж, — вздохнул он.
Эмма отвернулась и принялась заваривать кофе. Он встал, обнял ее за талию и
поцеловал в шею, все еще влажную после душа. Она не оторвалась от газеты.
— Не расстраивайся. Мы снова попробуем, — сказал он, положив
подбородок ей на плечо. Так они стояли некоторое время, но поза была слишком
неудобной и притворно-ласковой, и когда Эмма перевернула страницу, он
воспринял это как сигнал и вернулся за стол.
Они сидели и читали: Эмма — новости, Декстер — спортивную рубрику, — и
внутри обоих закипало раздражение. Наконец Эмма щелкнула языком и тряхнула
головой, как было ей свойственно, — этот жест его страшно раздражал. В
заголовках мелькало имя Батлера и упоминалось о работе спецслужб перед
войной в Ираке, и Декстер знал, что вскоре последует актуальный политический
комментарий. Попытался сосредоточиться на последних результатах Уимблдона,
но...
— Странно, правда? В мире война, а никто даже не протестует. А как же
демонстрации?
Этот ее тон тоже выводил из себя Декстера. Он помнил его еще по разговорам
двадцатилетней давности: тон праведного негодования и морального
превосходства. Декстер неодобрительно хмыкнул, не противореча ей, но и не
соглашаясь, в надежде, что этого будет достаточно. Прошло несколько минут;
он и она перелистнули страницы.
— Нет, ну ты сам подумай: должно же быть что-то вроде движения против
войны во Вьетнаме — но ничего подобного! Всего одна демонстрация, а потом
все пожали плечами и разошлись по домам. Даже студенты не протестуют!
— А при чем тут студенты? — спросил он, надеясь, что его
раздражение не слишком бросилось в глаза.
— Так положено, разве нет? Студенты принимают активное участие в
политической жизни. Если бы мы сейчас были студентами, то вышли бы на
улицы! — Она снова уткнулась в газету. — По крайней мере, я уж
точно вышла бы.
Она его провоцировала. Ну ладно, раз она этого хочет...
— Так возьми и выйди.
Эмма резко подняла голову:
— Что?
— Устрой протест. Если тебя так это возмущает.
— Я о чем и говорю. Может, и стоит устроить! Я именно об этом и
говорила! Если бы было организованное движение...
Он устремил взгляд в свою газету, решив отныне молчать, но не смог:
— А может, это потому, что всем всё равно.
— Что ты такое говоришь? — Она смотрела на него, прищурившись.
— Всем плевать на войну. Я хочу сказать, если бы люди действительно
были против, были бы и протесты. Но, может, кто-то даже рад, что его не
стало. Может, ты не заметила, Эм, но, вообще-то, он был не очень хорошим
человеком...
— Но можно радоваться, что Саддам умер, и одновременно быть против этой
войны!
— Я это тебе и пытаюсь объяснить. Это противоречивый вопрос, понимаешь?
— То есть ты считаешь, что это справедливая война во благо?
— Не я. Люди так думают.
— А ты-то что думаешь? — Она сложила газету, и он вдруг
почувствовал себя очень неуютно. — Что ты думаешь?
— Я?
— Да, ты!
Он вздохнул. Слишком поздно, назад пути нет.
— Тебе не кажется странным, что именно демократы выступали против
войны, ведь Саддам убивал именно тех, кого они поддерживают?
— К примеру?
— Профсоюзных лидеров, феминисток... геев. — Может, упомянуть еще
и курдов? Кажется, это правильное название. Он решил рискнуть, прибавив: — И
курдов!
Эмма с возмущением спросила:
— О, так ты считаешь, что смысл этой войны в том, чтобы защитить
профсоюзных лидеров? Что Буш вторгся в Ирак, потому что его заботило
бедственное положение иракских женщин? Или геев?
— Я просто хочу сказать, что антивоенный протест выглядел бы куда
убедительнее, если бы те же самые люди выступали против свержения
существующего режима в Ираке! Они же осуждали апартеид — так почему не
осудить иракский режим?
— А также иранский? И то, что происходит в Китае, России, Северной
Корее и Саудовской Аравии? Нельзя устроить протест против всех!
— Почему? Ты так и делала.
— Сейчас мы не об этом говорим?
— Правда? Когда мы познакомились, ты только и делала, что бойкотировала
всех подряд. Не могла даже батончик
Марс
съесть, не прочитав мне лекции
про личную ответственность. Не моя вина в том, что ты успокоилась.
С легкой самодовольной ухмылкой он снова принялся за свои дурацкие
спортивные новости. Эмма почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Я не... не надо менять тему! Я вот что хочу сказать: глупо
утверждать, что эту войну можно оправдать борьбой за гражданские права или
тем, что у Ирака есть оружие массового уничтожения. Причина в одном, и
только в одном...
Он простонал. Нет, это неизбежно — сейчас она снова затянет свою старую
песню о нефти. Пожалуйста, только не про нефть!
— Гражданские права тут ни при чем. Вся эта война из-за нефти!
— Что ж, причина довольно веская, — сказал он и встал, нарочно
скрипнув стулом. — Ты разве не пользуешься нефтью в повседневной жизни,
Эм?
Ему показалось, что в качестве последнего слова этот вопрос прозвучал
довольно эффектно; однако в однокомнатной квартире, которая вдруг показалась
ему слишком маленькой, тесной и невзрачной, было трудно уйти от выяснения
отношений. Он знал, что Эмма ни за что не оставит его дурацкое замечание без
ответа.
И верно, она выбежала за ним в коридор, но он уже ждал ее там, напустившись
на нее с яростью, испугавшей их обоих:
— Я тебе объясню, в чем проблема на самом деле. Проблема в том, что у
тебя начались месячные и ты сердишься и вымещаешь на мне всю злость! А мне
не нравится, когда меня пилят во время завтрака...
— Я тебя не пилила.
— Ну, значит, не нравится ругань.
— Мы не ругались, мы обсуждали...
— Неужели? Я лично ругался.
— Успокойся, Декс.
— Не я затеял эту войну, Эм! Не я вторгся в Ирак, и меня... извини,
конечно, но меня все это не волнует так сильно, как тебя. Может, это и
неправильно, может, это и должно меня волновать, но мне все равно. Не знаю
почему — может, я слишком глуп... или еще что...
Эмма взглянула на него удивленно:
— Почему ты так решил? Я не говорила, что ты...
— Зато относишься ко мне как к идиоту! Или как к тупому консерватору,
потому что не говорю банальностей о том, что война — это плохо. Клянусь,
если мне придется высидеть еще одну из этих вечеринок и услышать, как кто-
нибудь говорит:
Это все из-за нефти
, — я... Ну из-за нефти, и что с
того? Или организуйте протест, или прекратите использовать нефть, или
примите все как есть и заткните наконец свои долбаные глотки!
— А ну не смей приказывать мне... — Глаза Эммы наполнились
горячими слезами.
— Я не приказывал тебе! Я вообще не про тебя говорю... ладно, забудь.
Он протиснулся мимо ее дурацкого велосипеда, который занял весь
его коридор, и пошел в спальню. Шторы были опущены,
кровать не убрана, на полу валялись сырые полотенца, в воздухе стоял запах
их тел. В полумраке Декстер принялся искать ключи. Эмма, стоя в дверном
проеме, наблюдала за ним с присущим ей обеспокоенным видом, который так его
раздражал; он старался на нее не смотреть.
— Почему разговоры о политике вызывают у тебя такую неприязнь? —
спокойно спросила она, словно он был ребенком, устроившим истерику.
— Не неприязнь... мне просто неинтересно. — Он рылся в корзине с
грязным бельем, вытаскивая смятую одежду, искал ключи в карманах
брюк. — Мне неинтересна политика — вот, я наконец сказал. Неинтересна
ни капли!
— Серьезно?
— Да, серьезно.
— И даже в университете была неинтересна?
— Особенно в университете! Я просто притворялся, что это не так, потому
что вынужден был это делать. Помню, сидел там с вами в два часа ночи, слушал
Джони Митчелл, а какой-то клоун тем временем все бубнил и бубнил что-то про
апартеид и ядерное разоружение или про то, что из женщин делают сексуальные
объекты... а я сидел и думал: блин, ну как же скучно, неужели нельзя
поговорить... не знаю... о семье, музыке, сексе, о чем угодно... о людях,
например...
— Но политика — это и есть люди!
— Эм, ты хоть понимаешь, что значит эта фраза? Какая-то бессмыслица,
просто красивые слова...
— Это значит, что мы тогда много чего обсуждали!
— Неужели? А я помню только то, что в те золотые деньки многим очень
нравилось выпендриваться — особенно парням, конечно, которые
разглагольствовали о феминизме, чтобы поскорее забраться какой-нибудь
девчонке в трусы. Они лишь твердили очевидное: Мандела — хорошо, ядерная
война — плохо. Как ужасно, что кто-то там голодает...
— Всё было не так!
— И сейчас всё то же самое, только темы другие. Теперь все долдонят про
глобальное потепление и про то, что Блэр продался!
— А ты не согласен, что это так?
— Согласен! Да! Мне просто хотелось бы для разнообразия услышать, чтобы
кто-нибудь из моих знакомых, хоть один человек, вдруг сказал:
А знаете, Буш
не такой уж дурак
, или
Слава богу, что хоть кто-то нашел в себе силы
противостоять этому фашистскому диктатору
, или
А кстати, я просто обожаю
свою новую большую машину
. Потому что, даже если они окажутся неправы, нам
хотя бы будет о чем поговорить! И это хоть как-то умерит самодовольство
остальных, и будет хоть какое-то разнообразие среди сплошных разговоров об
оружии массового уничтожения, школах и чертовых ценах на недвижимость!
— Эй, ты и сам обсуждаешь цены на недвижимость!
— Знаю! И я сам себе уже надоел! — Его крик эхом разнесся по
квартире. Он швырнул в стену вчерашнюю одежду, и они замерли в темной
спальне с опущенными шторами и неприбранной кроватью.
— А я тебе тоже надоела? — тихо проговорила Эмма.
— Не говори глупости! Я не то имел в виду. — Внезапно почувствовав
усталость, Декстер сел на кровать.
— Но это правда?
— Нет. Ты мне не надоела. Давай сменим тему, ладно?
— А о чем ты хочешь поговорить? — спросила она.
Ссутулившись на краю матраса, он закрыл лицо ладонями и выдохнул сквозь
пальцы:
— Мы пробуем всего полтора года, Эм.
— Два.
— Ну два. Не знаю. Я просто... не выношу, когда ты на меня так
смотришь.
— Как?
— Когда ничего не получается. Как будто я во всем виноват.
— Неправда!
— Но я себя именно так чувствую.
— Извини. Прости меня. Я просто... разочарована. Я очень хочу этого —
вот в чем дело.
— Я тоже!
— Правда?
Он взглянул на нее обиженно:
— Конечно!
— Потому что сначала-то не хотел.
— А теперь хочу. Я люблю тебя. Ты же знаешь.
Эмма подошла к кровати и села рядом с Декстером. Некоторое время они сидели,
опустив плечи и взявшись за руки.
— Иди ко мне, — ложась спиной на матрас, сказала она, и он
последовал ее примеру, свесив ноги с кровати. Сквозь шторы просочился луч
бледного света.
— Извини, что я сорвалась, — проговорила она.
— И ты меня извини... не знаю за что.
Она взяла его руку и прижала к своим губам:
— Знаешь, я думаю, нам стоит провериться. Сходить к специалисту по
планированию семьи или кому-то вроде него. Нам обоим.
— У нас все в полном порядке.
— Я знаю. Это просто чтобы удостовериться.
— Два года — не так уж долго. Может, подождем еще шесть месяцев?
— Мне почему-то кажется, что у меня нет этих шести месяцев.
— Ты сошла с ума.
— В апреле мне будет тридцать девять, Декс.
— А мне сорок через две недели!
— О чем и речь.
Он сделал медленный выдох; перед глазами проплыла череда картин. Пробирки.
Унылые кабинки, медсестры, натягивающие резиновые перчатки. Журналы.
— Ладно. Давай сдадим анализы. — Он повернулся и посмотрел на
нее. — А как же лист ожидания?
Она вздохнула:
— Не знаю, возможно, придется... пойти в частную клинику.
Спустя минуту он проговорил:
— Черт, никогда не думал, что услышу это от тебя.
— Я тоже. — Она снова вздохнула. — Я тоже не думала, что
скажу это.
Установив хрупкое перемирие, он начал собираться на работу. Из-за их глупой
ссоры он теперь опоздает, но в
Кафе Бельвилль
теперь и без него отлично
справлялись. Он нанял сообразительную и ответственную управляющую, Мэдди, с
которой у него установились отличные деловые отношения с намеком на легкий
флирт, и ему уже не приходилось открывать кафе по утрам. Вместе с Эммой он
спустился по лестнице и вышел на улицу, где стоял обычный серый день.
— И где этот дом?
— В Килберне. Я пришлю тебе адрес. Вроде симпатичный. На фото.
— На фото все симпатичные, — пробурчала она и словно услышала свой
голос со стороны, угрюмый и усталый. Декстер промолчал; прошло мгновение,
прежде чем она почувствовала возможным обнять его за талию и прильнуть к
нему. — Что-то у нас сегодня не ладится. Или у меня. Прости.
— Ничего. Вечером никуда не пойдем, побудем вдвоем. Я ужин приготовлю.
Впрочем, можем и сходить куда-нибудь. В кино, например. — Он поцеловал
ее в щеку. — Я люблю тебя, и у нас все получится, верно?
Эмма молча застыла на пороге. Ей бы ответить, что она тоже его любит, но ей
по-прежнему хотелось чего-то большего. Она решила подуться на него до обеда,
а вечером все ему возместить. Если погода наладится, они могли бы подняться
на Примроуз-Хилл и посидеть там, как раньше. Главное, что Декстер никуда не
денется, — и все будет в порядке.
— Тебе пора, — пробормотала она, уткнувшись в его плечо. —
Опоздаешь к своей Мэдди.
— Опять за свое.
Она улыбнулась и подняла голову:
— К вечеру повеселею.
— Тогда повеселимся вместе.
— Повеселимся.
— Ведь мы все еще умеем веселиться, да?
— Конечно, умеем, — ответила она и поцеловала его на прощание.
И им действительно было весело вместе, хоть теперь это и выглядело несколько
иначе. Всепоглощающее желание, страсть и восторг уступили место
чередовавшимся в ровном ритме удовольствию, спокойной удовлетворенности и
редким минутам раздражения. Эмма была довольна этими переменами; было время,
когда она была счастливее, но никогда еще в ее жизни не было столько
постоянства.
Иногда ей казалось, что их отношениям не хватает пыла, и не столько
романтического, сколько того, что был свойственен первым годам их дружбы.
Она помнила, как писала ему письма на десяти страницах до поздней ночи —
безумные, страстные письма, полные глупой сентиментальности и непрозрачных
намеков, восклицательных знаков и подчеркнутых слов. Одно время она даже
каждый день посылала ему открытки, и были еще часовые разговоры по телефону
перед сном. А те дни, проведенные в квартире в Долстоне, когда они ночами не
спали, разговаривали и слушали пластинки, умолкая лишь с рассветом? А
каникулы в доме его родителей, когда они купались в речке на Новый год? А
тот вечер, когда они напились абсента в
секретном
баре в Чайна-таун? Все
эти мгновения, и еще тысячи таких же, были зафиксированы в хранившихся у нее
тетрадях, письмах, стопках фотографий — бесконечных фотографий. Было время,
кажется в начале 1990-х, когда они не пропускали ни одного фотоавтомата — им
непремен
Закладка в соц.сетях
