Жанр: Любовные романы
Один день
...p;Вот именно — она не хочет кончить, как ты! — Он поспешно взял ее
за руку. — Я не то хотел сказать.
— Я понимаю. Я шучу, Декстер, поздравляю тебя.
— Спасибо. Спасибо. — Он помолчал. — Дай мне разок
затянуться. — Декстер протянул руку, вынул из ее рта сигарету и зажал
ее между губ. — Вот, смотри... — Он достал из бумажника квадратик
бумаги, на котором были изображены какие-то пятна, и поднес его к дававшей
белесый свет лампе. — УЗИ в двенадцать недель. Чудо, правда?
Эмма взяла у него фотографию и сделала вид, что вглядывается в изображение,
как подобает случаю. Красоту ультразвуковых снимков no-настоящему могут
оценить лишь родители, но Эмме и раньше приходилось видеть такие фотографии,
и она знала, что от нее требуется.
— Чудо, — со вздохом умиления произнесла она, хотя с таким же
успехом могла бы восторгаться поляроидным снимком внутреннего кармана
Декстера.
— Вот видишь — это позвоночник.
— Какой красивый позвоночник.
— Можно даже увидеть маленькие пальчики.
— Ммм... Мальчик или девочка?
— Девочка, надеюсь. Или мальчик. Мне все равно. Но как ты думаешь, это
ведь здорово?
— Конечно. Это же просто чудесно. Черт, Декстер, стоит на минутку
потерять тебя из виду, и...
Она снова обняла его, положив ладони ему на затылок. Эмма чувствовала себя
пьяной; ее переполняла нежность, но вместе с тем и грусть, как при
расставании. Ей хотелось рассказать об этом Декстеру, и она решила, что
лучше сделать это в шуточной форме.
— Хотя ты только что разрушил мой последний шанс на счастье в будущем, я за тебя рада, правда.
Он опустил голову и взглянул на нее, и вдруг между ними что-то задвигалось —
что-то живое завибрировало у него в груди. Эмма положила руку ему на грудь:
— Это твое сердце?
— Это мой телефон.
Она отступила, позволив ему достать телефон из внутреннего кармана. Взглянув
на дисплей, он слегка тряхнул головой, чтобы протрезветь, и виновато отдал
Эмме сигарету, словно то был дымящийся револьвер. Быстро пробормотал:
Только бы она не поняла, что я пьян
, изобразил на лице улыбку телефонного
продавца, нажал клавишу соединения и сказал:
— Привет, любовь моя!
— Ты где?
Эмма слышала голос Сильви.
— Я... кажется, я заблудился.
— Заблудился? Как тут можно заблудиться?
— Ну, я в лабиринте, поэтому...
—
В лабиринте? Что ты там делаешь?
— Да так... просто тусуюсь. Мы думали, будет весело.
— Что ж, Декс, я рада, что
вам весело, а мне тут
приходится слушать россказни какого-то старого одуванчика про Новую
Зеландию...
— Я понимаю, и уже давно пытаюсь отсюда выбраться, но, видишь ли, тут
так все запутано! — Он прыснул со смеху, но Сильви молчала. —
Алло? Ты все еще там? Ты меня слышишь?
— Ты там один, Декстер?
Он искоса взглянул на Эмму, которая по-прежнему притворялась, что
восторгается изображением, полученным во время ультразвукового исследования.
Недолго думая, повернулся к ней спиной и решил соврать:
— Вообще-то, тут целая куча народу. Мы еще минут пятнадцать тут
побегаем, а потом выроем тоннель, а если это не сработает, придется кого-
нибудь съесть.
— Слава богу, Кэллум идет! Хоть будет с кем поговорить. Поторопись,
ладно?
— Уже иду. Пока, дорогая! — Он нажал клавишу
Отбой
и обернулся к
Эмме: — Ну как, пьяный у меня был голос?
— Ни капельки, — ответила она.
— Надо выбираться отсюда.
— Ничего против не имею. — Она безнадежно огляделась по
сторонам. — Надо было оставить след из хлебных крошек.
Тут же, точно в ответ на ее замечание, раздалось гудение, затем щелчок, и
все лампочки, освещавшие лабиринт, погасли одна за другой. Эмма и Декстер
погрузились в темноту.
— Очень кстати, — проговорил Декстер. Несколько секунд они стояли
неподвижно, пока глаза привыкали к темноте. Где-то вдалеке музыканты играли
мелодию песни
It's Raining Men
, и они прислушались к глухим звукам,
пытаясь определить свое местонахождение.
— Надо выбираться, — сказала Эмма. — Пока не пошел дождь. Из
мужчин.
— Полностью согласен.
— Есть такая подсказка, — продолжала она. — Насколько я
помню, надо положить левую руку на стену и, не убирая ее, идти вперед — рано
или поздно выйдешь.
— Давай так и сделаем! — Он разлил по бокалам остатки шампанского
и поставил пустую бутылку на землю. Эмма сняла туфли, коснулась кустарника
кончиками пальцев, и они не очень решительно двинулись по темному коридору
из листьев.
— Так ты придешь? На мою свадьбу.
— Конечно, приду. Правда, не могу обещать, что все не испорчу.
Он должен был жениться на мне
! Оба улыбнулись в темноте, пройдя еще
немного вперед.
— Вообще-то, у меня к тебе просьба.
— Только не проси меня становиться другом жениха, Декс.
— Нет, не это. Просто я давно уже пытаюсь написать речь, и хотел спросить — ты мне не поможешь?
— Нет! — со смехом сказала Эмма.
— Почему?
— Потому что, если я напишу речь, она не будет такой эмоциональной, как
надо. Просто честно напиши о том, что чувствуешь.
— Не самая удачная мысль, по-моему.
Спасибо за всю эту вкусную жратву,
и, кстати, я сейчас обделаюсь от страха
. — Он всмотрелся в
темноту. — Ты уверена, что твой метод работает? По-моему, мы только
глубже заходим.
— Доверься мне.
— Да я и не хочу, чтобы ты все написала за меня... так, просто улучшить
кое-что...
— Извини, тут я тебе помогать не стану. — Они остановились на
пересечении трех дорожек.
— Тут мы уже были.
— Поверь, я знаю, что делаю. Идем дальше.
Они молча продолжили путь. Музыканты теперь играли композицию
1999
Принса
под восторженные крики гостей.
— Когда я впервые услышала эту песню, — сказала Эмма, — то
подумала: это что-то из области фантастики. Тысяча девятьсот девяносто
девятый год. Летающие автомобили, еда в виде таблеток и путешествия на Луну.
И вот тысяча девятьсот девяносто девятый год наступил, а я по-прежному вожу
потрепанный
фиат
. Ничего не изменилось.
— Только вот я стал семейным человеком.
— Семейный человек. Черт, тебе не страшно?
— Бывает. А потом смотрю на болванов, которым как-то удается
воспитывать детей. Все время говорю себе: если у Миффи Бьюкенен получилось,
неужели это так сложно?
— Знаешь, с младенцем не пустят в бар. Почему-то владельцам баров это
не нравится.
— Ничего страшного. Придется полюбить домашние посиделки.
— Но ты счастлив?
— Да... кажется. А ты?
— Счастливее, чем раньше. Вроде как.
— Вроде как. Ну,
вроде как не так уж плохо.
— Стоит ли надеяться на большее!
Эмма нащупала выступ, показавшийся знакомым, и поняла, где они находятся.
Надо повернуть направо, а потом налево, и они вновь окажутся в розовом саду
и попадут на вечеринку; Декстер вернется к своей невесте и друзьям, и у нее
уже не будет времени, чтобы с ним поговорить. Почувствовав щемящую тоску,
Эмма остановилась и взяла ладони Декстера в свои руки:
— Можно сказать тебе кое-что? Прежде чем мы вернемся на вечеринку?
— Говори.
— Я немного пьяна.
— Я тоже. Ничего.
— Просто... я так скучала по тебе.
— Я тоже по тебе скучал.
— Но мне очень, очень тебя не хватало, Декстер. Мне стольким надо было
с тобой поделиться, а тебя рядом не было...
— Я чувствовал то же самое.
— И мне немножко стыдно, что тогда так от тебя убежала.
— Правда? А я тебя не виню. Я и впрямь иногда был немного... противным.
— Немного? Да ты был ужасен.
— Знаю.
— Ты был эгоистом, самовлюбленным и жутким занудой, между прочим...
— Я понял.
— И все равно. Надо было учесть, что ты переживал из-за мамы...
— Меня это не оправдывает.
— Нет, конечно, но это не могло на тебя не повлиять.
— Я все еще храню твое письмо. Замечательное письмо, я очень тебе
благодарен.
— И все же надо было не только письмом ограничиться. Ведь друзей не
бросают, верно? Я должна была принять удар на себя.
— Я тебя не виню.
— Все равно. — К своему стыду, Эмма поняла, что плачет.
— Эй, эй... что с тобой, Эм?
— Прости, я просто много выпила, и...
— Иди сюда.
Он обнял ее, прислонившись лицом к ее шее, пахнущей шампунем и мокрым
шелком, а она уткнулась ему в шею, вдыхая запах его лосьона, пота и
алкоголя, запах его костюма. Так они стояли некоторое время, а потом Эмма
перевела дыхание и заговорила:
— Я скажу тебе, в чем дело. Понимаешь... когда мы не виделись, я думала
о тебе каждый день — не шучу, каждый день о тебе вспоминала.
— Я тоже о тебе вспоминал.
— Даже если просто думала:
Эх, видел бы это Декстер!
, или
Интересно,
где сейчас Декстер?
, или
Господи, какой же идиот этот Декстер
. Понимаешь,
о чем я? А когда я увидела тебя сегодня, я решила, что ты ко мне вернулся —
мой лучший друг. Но теперь всё это навалилось: эта свадьба, ребенок, —
и я очень, очень счастлива за тебя, Декс. Но у меня такое чувство, как будто
я снова тебя потеряла.
— Потеряла? Как это?
— Ну знаешь, как бывает, когда у тебя семья: столько
ответственности, — и перестаешь общаться с друзьями...
— Необязательно.
— Нет, серьезно, это же сплошь и рядом происходит, мне ли не знать. У
тебя теперь будут другие приоритеты, другие новые друзья — все эти красивые
молодые парочки, с которыми вы познакомитесь на занятиях по подготовке к
родам, и у них тоже будут дети, новые знакомые будут тебя понимать, или ты
просто будешь слишком уставать из-за того, что всю ночь не спал.
— Ну, вообще-то мы собираемся завести одного из тех детей, с кем не
возникнет проблем. Его можно будет просто оставлять одного в комнате. Даже с
консервным ножом и газовой духовкой. — Он почувствовал, как она
смеется, уткнувшись ему в грудь, и в этот момент в голове его проскользнула
мысль: разве может быть что-то лучшее в жизни, чем когда Эмма Морли смеется
над его шутками? — Я не стану одним из тех ненормальных родителей,
обещаю.
— Правда?
— Клянусь.
Она отстранилась и взглянула на него:
— Клянешься, что больше не исчезнешь?
— Нет, если ты не исчезнешь.
Их крепко сжатые губы вдруг соприкоснулись. Эмма и Декстер замерли на
мгновение в счастливом оцепенении, стоя с открытыми глазами, совершенно
неподвижно.
— Сколько времени? — спросила Эмма, в панике отвернувшись.
Декстер сдвинул рукав пиджака и взглянул на часы:
— Почти полночь.
— Что ж! Нам пора.
Они зашагали молча, точно не понимая, что сейчас произошло и что будет
дальше. Два поворота, и вот они на выходе из лабиринта, еще чуть-чуть — и
вернутся к гостям. Эмма уже хотела открыть тяжелую дубовую дверь, когда
Декстер взял ее за руку:
— Эм?
— Декс?
Ему хотелось отвести ее обратно в лабиринт. Он бы выключил телефон, и они бы
остались там до конца вечеринки — заблудились бы и говорили, говорили обо
всем, что произошло за прошедшее время.
— Друзья? — наконец проговорил он.
— Друзья. — Она отпустила его руку. — А теперь пойдем отыщем
твою невесту. Хочу ее поздравить.
Глава 14
Отцовство Жасмин Элизабет Виола Мэйхью.
Она родилась поздним вечером третьего дня нового тысячелетия, поэтому всегда
будет ровесницей века. Маленькая, но здоровая — 6 фунтов, 6 унций — и, в
глазах Декстера, невыразимо прекрасная. Он знал, что готов отдать ради нее
жизнь, одновременно понимая, что подобная надобность в этом вряд ли когда-
нибудь возникнет.
В ту ночь, сидя в низком и жестком больничном кресле и прижимая к груди
крошечный сверток, внутри которого виднелось пурпурное личико, Декстер
Мэйхью дал себе торжественную клятву. Он поклялся поступать впредь только
правильно. Не считая нескольких биологических и сексуальных проявлений,
отныне не будет ничего, что он не смог бы сказать или сделать в присутствии
дочери. Он будет проживать свою жизнь так, словно на него постоянно
пристально смотрит Жасмин. Никогда не сделает ничего, что могло бы вызвать у
нее боль или смущение; ему больше будет нечего, абсолютно нечего стыдиться в
жизни.
Он держал свою торжественную клятву примерно девяносто пять следующих минут.
Затем, сидя в туалете, он попытался выдуть сигаретный дым в бутылку из-под
минеральной воды
Эвиан
, должно быть, немного промахнулся, и сработала
пожарная сигнализация, разбудив измученную жену и дочь, которым так нужен
был драгоценный сон. Когда его вывели из туалета, он все еще сжимал закрытую
бутылку, наполненную серовато-желтым дымом, и взгляд усталых и прищуренных
глаз жены сказал ему всё — Декстер Мэйхью попросту не годился на роль отца.
Растущий антагонизм между ним и Сильви усугублял тот факт, что с началом
нового тысячелетия он остался без работы и даже без перспектив ее получить.
Эфир
Спортивного экстрима!
отодвигали все дальше к рассветным часам, пока
не стало ясно, что никто, даже экстремальные велосипедисты, не смотрит
телевизор так поздно в будни, какие бы улетные чумовые, олдскульные трюки
там ни показывали. Программе пришел конец, и отпуск по уходу за ребенком
перешел в куда менее гламурное состояние безработицы.
Переезд временно его отвлек. Несмотря на все его возражения, холостяцкая
квартира в Белсайз-Парк была сдана в наем за немалую помесячную оплату. На
эти деньги молодожены арендовали аккуратный домик с террасой в Ричмонде,
обладавший, по словам агента,
большим потенциалом
. Декстер запротестовал,
что слишком молод, чтобы переезжать в Суррей, что согласен на это лишь лет
через тридцать пять, однако ему нечего было противопоставить качеству жизни,
хорошим школам, хорошим дорогам и оленям, гулявшим по парку. Родители Сильви
жили рядом, близнецы жили рядом — поэтому пришлось согласиться на Суррей. И
вот в мае началась длительная, требующая бесконечных финансовых вложений
канитель со шлифовкой всех возможных деревянных поверхностей и сносом всех
ненесущих стен. Спортивную
мазду
пришлось продать, пожертвовав ею ради
подержанной
семейной
машины, в салоне которой стоял запах рвоты детей
предыдущих владельцев, и избавиться от него было совершенно невозможно.
Для семьи Мэйхью этот год был поистине монументальным, но почему-то
устройство гнезда приносило Декстеру куда меньше удовольствия, чем он
рассчитывал. Семейная жизнь представлялась ему чем-то вроде длинной рекламы
магазина
Всё для ремонта
: симпатичная молодая пара в одинаковых голубых
комбинезонах, с валиками для покраски в руках, достает тарелки из старого
комода и плюхается на большой старый диван. Его воображение рисовало
прогулки с лохматыми собаками по парку и утомительные, но такие приятные
ночные кормления. А когда-нибудь в будущем у них появится пруд с камешками,
и вместе с женой он будет разводить костры на пляже и жарить макрель на
углях. Он станет придумывать веселые домашние игры и вешать полки. Сильви
будет носить его старые рубашки, надевая их на голое тело. А он — свитера
грубой вязки. Он будет постоянно носить свитера грубой вязки и заботиться о
своем семействе.
Но в реальной жизни его ждали ссоры, злоба и угрюмые взгляды сквозь тонкую
дымку гипсовой пыли. Сильви стала всё чаще бывать у родителей под предлогом
того, что не хочет иметь дело с рабочими, но на самом деле — чтобы держаться
подальше от своего никчемного апатичного мужа. Иногда она звонила ему и
предлагала повидаться с Кэллумом, королем лангустинов, и согласиться на ту
работу, что тот предлагал, но Декстер упрямился. Может, его карьера ведущего
еще наладится, или он может стать продюсером или переучиться на оператора
или редактора. А пока он может помочь рабочим, тем самым сократив расходы.
Так и вышло: теперь он заваривал чай и ходил в магазин за печеньем, научился
немного говорить по-польски и играл с помощью приставки Playstation под
сверхзвуковой визг циклевального аппарата.
Когда-то давно ему было интересно, что случается с людьми, которые работают
на телевидении, когда те стареют, и теперь он знал ответ. Редакторам и операторам-
стажерам было по двадцать четыре, двадцать пять лет, а продюсерского опыта у
него не было. Его собственная независимая компания
Мэйхем ТВ
из бизнеса
превратилась в оправдание собственного безделья. В конце года компанию
пришлось распустить, чтобы избавиться от затрат на бухгалтерию, и двадцать
стопок оптимистично логотипированной бумаги с позором отправились на чердак.
Единственным светлым пятном в его жизни было то, что он снова стал проводить
время с Эммой; он сбегал с ней в кино, когда должен был класть плитку с
Георгом и Лехом. Но то чувство уныния, которое испытываешь, когда выходишь
из кинотеатра на солнце во вторник днем, в последнее время стало для него
просто невыносимым. Как же его клятва быть идеальным отцом? У него теперь
есть обязательства. В начале июня он наконец сломался, договорился о встрече
с Кэллумом О'Нилом и стал частью одной большой семьи под названием
Натуральная пища
.
И вот в День святого Свитина Декстер Мэйхью, в рубашке цвета овсянки с
короткими рукавами и галстуке цвета грибного супа, принимает крупную
ежедневную партию руколы для нового филиала в районе вокзала Виктория.
Декстер пересчитывает коробки с зелеными листьями, а водитель стоит рядом со
своей папочкой, откровенно уставившись на него, и Декстер знает, что за этим
последует.
— Парень, а ты раньше по телику не выступал?
Ну вот, опять... — Это было давным-давно, — беспечно отвечает он.
— Как та программа называлась?
Ушибись
или что-то вроде того.
Не смотри на него. — И она в том числе. Так мне подписать счет-фактуру?
— А еще ты встречался со Сьюки Медоуз!
Улыбайся. Улыбайся. — Как я уже сказал, это было очень давно. Одна, две, три коробки...
— Сейчас, куда ни посмотри, везде она, верно?
— Шесть, семь, восемь...
— Красотка эта Сьюки.
— Да, она очень милая. Девять, десять...
— Ну и как оно, с ней встречаться?
— Если не оглохнешь, нормально.
— А что с тобой-то случилось?
— Жизнь. Жизнь случилась. — Он выдернул папку из рук
водителя. — Мне здесь расписаться?
— Ага. Здесь и расписывайся.
Декстер ставит автограф на счет-фактуре, запускает руку в верхнюю коробку,
берет пригоршню руколы и пробует на свежесть.
Рукола — айсберг наших
дней
, — любит говорить Кэллум, но Декстеру она кажется горькой.
Головной офис
Натуральной пищи
находится на складе в Клеркенвелле; там
просторно, чисто и современно, повсюду соковыжималки и кресла-подушки, общие
туалеты, высокоскоростной Интернет и автоматы для игры в пинбол, а на стенах
— гигантские полотна в стиле Уорхола с изображением коров, цыплят и
лангустинов. Больше похожий на спальню подростка, чем на рабочее место, этот
офис получил от архитекторов название
креативное пространство
(писалось
оно непременно шрифтом
Гельветика
и с маленькой буквы). Но прежде чем
Декстеру позволят войти в креативное пространство, он должен обучиться азам.
Кэл очень настаивает на том, чтобы все его будущие менеджеры сначала
научились выполнять грязную работу, поэтому Декстер и проходит месячную
стажировку, работая помощником менеджера в новом филиале империи. Последние
три недели он чистил соковыжималки, носил сеточку на голове и готовил
сэндвичи, молол кофе, обслуживал посетителей, и всё это было не так уж
плохо. В конце концов, в этом и есть суть бизнеса — в бизнесе главное люди.
Но когда его узнают, когда он видит на лице клиента мимолетную жалость к
бывшей телезвезде, который теперь приносит им суп, Декстеру становится не по
себе. Ужаснее всего отношение ровесников, тем, кому немного за тридцать. Они
считают, что добиться славы, пусть и местечковой, а потом потерять ее,
состариться и чуть-чуть располнеть — все равно что быть ходячим трупом. Они
таращатся на Декстера из-за прилавка, как на заключенного с кандалами на
ногах.
А в жизни вы ниже, чем на экране
, — говорят они, и
действительно, он и самому себе теперь кажется ниже.
Ничего, у меня все в
порядке, — хочет ответить он, разливая индийский чечевичный суп. —
У меня все хорошо. Я наконец обрел спокойствие. Мне нравится здесь, да и
временно это. Я учусь новой профессии, чтобы прокормить свою семью. Хотите
булочку? С отрубями или зерновую?
Утренняя смена в кафе длится с 6.30 до 16.30, и, сдав кассу, он вливается в
толпу отправившихся за покупками в субботу и садится в электричку до
Ричмонда. Затем ему предстоит скучная двадцатиминутная прогулка по улице,
застроенной викторианскими домами, которые намного, намного больше, чем
кажутся снаружи, и вот он дома, в Царстве Коликов. Шагая по садовой тропинке
(у него есть садовая тропинка — как это произошло?), он видит Георга и Леха,
которые закрывают входную дверь, и, как полагается при разговоре с рабочими,
даже если они поляки, заговаривает приятельским тоном с легким акцентом
кокни:
— Cześć! Jak się masz?
— Добрый вечер, Декстер, — снисходительно отвечает Лех.
— Миссис Мэйхью, она есть дома? — С иностранцами всегда надо
говорить неграмотно — правило такое.
— Да, дома.
— И как они сегодня? — шепотом говорит он.
— Немного... устали, кажется.
Декстер хмурится и притворно тяжело вздыхает:
— Так мне стоит волноваться?
— Пожалуй, немножко.
— Вот... — Декстер роется во внутреннем кармане и протягивает
ребятам по медово-финиковому контрабандному батончику из
Натуральной
пищи
. — Стащил на работе. Только никому не говорите, да?
— О'кей, Декстер.
— Do widzenia!
Он подходит к входной двери и достает ключ, зная почти наверняка, что кто-то
из двух женщин в доме сейчас плачет, маленькая или большая. Иногда ему
кажется, что они делают это по графику.
Жасмин Элизабет Виола Мэйхью ждет его в коридоре, неустойчиво сидя на
целлофановой пленке, покрывающей свежеотциклеванные полы. У Жасмин овальное
личико и мелкие, аккуратные и идеальные черты; она миниатюрная копия своей
матери, и в который раз при виде дочери его охватывает чувство безграничной
любви с примесью отчаянного ужаса.
— Здравствуй, Жас. Извини за опоздание. — Он подхватывает ее под
животик и поднимает над головой. — Как прошел твой день, Жас?
Голос из гостиной:
— Прекрати ее так называть. Ее зовут Жасмин, а не Жас. — Сильви
лежит на застеленном целлофаном диване и читает журнал. — Жас Мэйхью —
это просто ужасно. Так зовут саксофонисток в лесбийских фанк-группах. Жас.
Он усаживает дочку на одну руку и встает в дверях:
— Ну, раз ты назвала ее Жасмин, все будут звать ее Жас.
— Я ее не называла, мы вместе выбрали имя. И я знаю, что ее так будут
звать, но мне это не нравится.
— Хорошо, отныне я буду разговаривать с нашей дочерью совсем иначе.
— Мне бы этого хотелось.
Он встает у дивана, картинно смотрит на часы и думает:
Новый мировой
рекорд! Я вошел в дом сорок пять секунд назад и уже чем-то ей не угодил!
В
этих словах его настолько идеально сочетаются жалость к себе и враждебность
к Сильви, что он уже хочет произнести их вслух, но тут она садится,
хмурится, обхватывает себя за колени и плачет.
— Прости, милый. У меня был ужасный день.
— Ну что такое?
— Она совсем не хочет спать. Весь день не спала, ни минуты с пяти утра.
Декстер упирает кулак в бок и говорит:
— Надо было перевести ее на кофе без кофеина, как я тебе
говорил... — Он не большой спец в подобном юморе, и Сильви не
улыбается.
&
...Закладка в соц.сетях
