Жанр: Любовные романы
Один день
... он ломает голову над
разными комически-романтическими репликами — может, уронить кольцо в винный
бокал, пока она будет в туалете? Или достать его изо рта запеченной на гриле
рыбины и пожаловаться официанту? Спрятать среди колец кальмара — вот хорошая
идея. А может, он его просто подарит. Он репетирует в уме предложение:
выходи за меня, Эмма Морли. Выходи за меня.
— Я люблю тебя, Эм, — произносит он вслух.
— И я тебя, — говорит Эмма. — И я тебя люблю.
Продавщица сигарет сидит у стойки бара в свой двадцатиминутный перерыв,
набросив поверх корсета куртку, потягивая виски и слушая стенания этого
парня, который все говорит и говорит о своей подруге, той хорошенькой
бедняжке, что споткнулась на лестнице. Кажется, у них вышла какая-то
размолвка. Продавщица сигарет теряет и снова улавливает нить его монолога,
время от времени кивая и украдкой поглядывая на часы. До двенадцати осталось
всего пять минут, и пора уже возвращаться к работе. Между двенадцатью и
часом дают больше всего чаевых — клиенты-мужчины в это время почему-то
особенно похотливы и склонны к идиотским поступкам. Еще пять минут, и она
уйдет. Все равно бедолага едва на ногах держится.
Она узнала в нем ведущего той тупой передачи — разве он не встречается со
Сьюки Медоуз? — но имени его вспомнить не может. Неужели это шоу еще
кто-то смотрит? Его костюм испачкан, карманы, набитые пачками невыкуренных
сигарет, топорщатся, нос лоснится, дыхание насыщено винными парами. И хуже
всего, что он даже не поинтересовался, как ее зовут.
А продавщицу сигарет зовут Черил Томсон. Днем она работает медсестрой;
работа, конечно, тяжелая, но пару дней в неделю она подрабатывает в
Посейдоне
, потому что училась с менеджером ресторана в одном классе, да и
чаевые здесь что надо, если ты не прочь немного пофлиртовать. Дома, в
квартире в Килберне, ее ждет жених — итальянец Мило, высоченный парень,
бывший футболист, а ныне медбрат. Красив, как бог, и в сентябре они
собираются пожениться.
Она рассказала бы все это этому парню, если бы он только поинтересовался. Но
он не интересуется, поэтому без двух минут двенадцать в День святого Свитина
она извиняется и говорит, что ей пора, нет, на вечеринку она пойти не может,
да, у нее остался его номер, и она надеется, что он помирится с подругой.
Черил Томсон уходит и оставляет его одного возле барной стойки. Он
заказывает новый коктейль.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1996—200130—35 Иногда мы чувствуем, что в нашей жизни возникло что-то важное, а иногда
понимаем это лишь через годы. Так бывает с людьми.
Лови момент Лежа на полу в кабинете директора в задранном до пояса платье, Эмма Морли
делает медленный выдох ртом.
— О, и кстати. Девятиклассникам нужны новые экземпляры
Сидра с Роузи
.
— Посмотрим, что можно сделать, — говорит директор, застегивая
рубашку.
— И раз уж я лежу тут у вас на ковре, может, обсудим еще что-нибудь?
Как насчет школьного бюджета или визита инспекции по образованию? Какие
вопросы вы хотели бы рассмотреть?
— Я тебя хотел бы рассмотреть, — отвечает он, ложится рядом с ней
и целует в шею. Мистер Годалминг — Фил — большой спец по таким вот
двусмысленным намекам.
— Что это значит? Да ничего не значит. — Она раздраженно
прищелкивает языком, отталкивает его и думает о том, почему после секса,
даже приятного, у нее всегда портится настроение. Они лежат неподвижно. В
половине седьмого вечера в конце четверти в средней школе Кромвелл-роуд
непривычно тихо, как и всегда в нерабочие часы. Уборщики уже ушли, дверь
кабинета закрыта и заперта изнутри, но ей все равно не по себе, она лежит
как на иголках. Разве не должно быть какого-то приятного тепла, ощущения
взаимного счастья, что ли? Уже девять месяцев она занимается сексом на
казенном ковре, пластиковых стульях и ламинированных партах. Поскольку Фил
заботится о своих сотрудниках, он даже снял поролоновую подушку с офисного
кресла, и та сейчас лежит у нее под задом — но как же ей хочется однажды
заняться сексом на мебели, которая не складывается в штабеля!
— Знаешь что? — подает голос директор.
— Что?
— По-моему, ты просто потрясающая. — В подтверждение своих слов он
сжимает ее грудь. — Не знаю, что буду делать без тебя целые шесть
недель.
— Может, хоть ссадины от ковра заживут.
— Целых шесть недель без тебя. — Его борода щекочет ей шею. —
Да я с ума сойду без секса...
— Что ж, ты всегда можешь воспользоваться услугами миссис
Годалминг, — замечает она и как бы со стороны слышит свой голос —
ехидный и злобный. Она принимает сидячее положение и опускает платье ниже
колен. — К тому же мне всегда казалось, что долгие каникулы — одно из
преимуществ учительской профессии. Так мне говорили. Когда я устраивалась на
эту работу.
Он обиженно смотрит на нее с ковра:
— Не надо так, Эм.
— Что?
— Не притворяйся брошенной.
— Извини.
— Мне это нравится не больше твоего.
— А мне кажется, что как раз нравится.
— Ничего подобного. Давай не будем все портить, ладно? — Он кладет
ладонь ей на спину, словно утешая. — Ведь мы до сентября больше не
увидимся.
— Хорошо, я уже извинилась. — Давая понять, что разговор закончен,
она разворачивается, целует директора и уже собирается подняться, однако в
этот момент он кладет руку ей на затылок и тоже ее целует, слегка царапая
бородой кожу.
— Как же я буду скучать.
— Знаешь, что тебе нужно сделать? — говорит она, снова целуя его в
губы. — Это довольно радикальный шаг...
Он смотрит на нее с тревогой:
— Продолжай...
— Этим летом, как только кончится четверть...
— Говори.
Она касается пальцем его подбородка:
— Думаю, тебе нужно сбрить бороду.
Он резко поднимает корпус:
— Да ни за что!
— Мы уже так давно вместе, а я до сих пор не знаю, как ты на самом деле
выглядишь.
— Я так и выгляжу!
— Но твое лицо... твоего лица не видно. Может оказаться, ты даже
симпатичный. — Она кладет руку на плечо директора и увлекает его
обратно на ковер. — Что скрывается под маской? Откройся мне, Фил.
Позволь увидеть тебя настоящего.
Они смеются, и неловкость уходит.
— Боюсь тебя разочаровать, — говорит он, поглаживая бороду, как
любимого щенка. — К тому же без бороды мне придется бриться три раза в
день. Раньше я брился по утрам, но уже к обеду был похож на уголовника.
Потому и решил: а пусть себе растет, пусть будет у меня такой стиль.
— А... так это
твой стиль...
— Борода смешная. Детям нравится. С ней я похож на бунтаря...
Эмма снова смеется:
— Фил, нынче не тысяча девятьсот семьдесят третий год. В наше время
борода уже не признак бунтарства.
Он обиженно пожимает плечами:
— А Фионе нравится. Она говорит, что у меня безвольный
подбородок. — Наступает тишина, как всегда, когда он вспоминает о жене.
Чтобы разрядить обстановку, он решает подшутить над собой: — Да и ты
наверняка знаешь, что дети прозвали меня Бородачом...
— Впервые слышу. Правда? — Фил смеется. Эмма с улыбкой прибавляет:
— Не Бородачом, а Бородой. Ты просто Борода. Человек-Борода, а еще Волосатая
Обезьяна.
Он вдруг приподнимается на локте, сурово нахмурившись:
— Нет!
— Ой. Ну, тогда извини.
— Волосатая Обезьяна?
— Так тебя называют.
— Кто?
— Дети.
— Волосатая Обезьяна?!
— А ты разве не знал?
— Нет!
— Ой. Ну, тогда извини.
Фил ложится на спину, обиженно насупившись:
— Не могу поверить. Волосатая Обезьяна.
— Они это в шутку, — успокаивает его Эмма. — Не со зла.
— А по-моему, звучит очень зло! — Он снова поглаживает бороду,
точно утешая собачку. — Это все потому, что у меня тестостерон повышен,
вот в чем дело. — При слове
тестостерон
он заметно веселеет,
привлекает Эмму к себе и целует ее еще раз. От него пахнет дешевым кофе из
учительской и вином, которое он прячет в своем шкафчике.
— У меня будет покраснение, — жалуется она.
— Ну и что?
— И все поймут.
— А все уже ушли. — Фил кладет руку ей на бедро, но в этот момент
на столе звонит телефон, и директор вздрагивает как ужаленный. Шатаясь,
встает на ноги.
— Не подходи, — умоляющим тоном произносит Эмма.
— Не могу!
Он натягивает штаны, точно разговаривать с Фионой без штанов было бы
предательством: он как будто боится, что по его голосу та поймет, что ниже
пояса он обнаженный.
— Привет! Да, дорогая! Да, я знаю! Как раз собирался уходить...
Он обсуждает с женой домашние дела, что лучше — сварить на ужин макароны или
заказать еду с доставкой, посмотреть телевизор или DVD. Не желая знать
подробностей семейной жизни своего любовника, Эмма поднимается на ноги,
находит свои скомканные трусы, которые валяются на столе среди скрепок и
колпачков от шариковых ручек. Одевшись, она подходит к окну. Вертикальные
жалюзи запылились, розовые лучи солнца освещают окна кабинета химии
напротив, и у Эммы вдруг возникает острое желание оказаться где-нибудь в
парке, или на пляже, или на площади какого-нибудь европейского города — где
угодно, лишь бы не в этом душном школьном кабинете с женатым мужчиной. Как
случилось, что однажды утром она проснулась и обнаружила, что ей уже
тридцать и она чья-то любовница? Это такое отвратительное, такое гадкое
слово, и она бы его не использовала, да вот только по-другому и не скажешь.
Она любовница начальника, и в этой ситуации она видит лишь один плюс — по
крайней мере, у него нет детей.
Их роман — еще одно гадкое слово — начался в прошлом сентябре, после того
ужасного отпуска на Корфу, когда она в тарелке с кальмарами обнаружила
обручальное кольцо.
Мне кажется, мы слишком разные
— лучшая отговорка,
которую она смогла тогда придумать. Последующие две недели прошли как в
тумане: солнечные ожоги, обиды, самоуничижение и страхи по поводу того,
возьмет ли ювелир кольцо обратно. Нет ничего грустнее, чем отвергнутое
обручальное кольцо. Оно лежало в чемодане в их номере, излучая грусть, как
радиацию.
Из отпуска она вернулась загорелой и несчастной. Ее мать, которая знала о
кольце и уже купила себе наряд для свадьбы, пришла в ярость и неделями
пилила Эмму, пока та уж не начала сомневаться, правильно ли поступила.
Однако для нее сказать
да
означало пойти на уступки, а Эмма знала из
книжек, что брак, на который соглашаются из чувства безысходности, ничем
хорошим не заканчивается.
Роман с Филом решил все ее проблемы. Во время какой-то рутинной встречи она
расплакалась в его кабинете, он вышел из-за стола, обнял ее, поцеловал в
затылок, словно говоря
ну наконец-то
. После работы он сводил ее в одно
местечко, о котором давно слышал; это был гастропаб, и название заведения
говорило, что там есть пиво, но и еда тоже вкусная. Они заказали стейки и
салат с козьим сыром, и когда их ноги случайно соприкоснулись под большим
деревянным столом, она все рассказала Филу. После второй бутылки вина
осталось лишь завершить начатое; за объятиями в такси последовал поцелуй, а
вскоре она нашла в своем ящичке коричневый конверт внутренней почты
(Насчет прошлого вечера — все время думаю о тебе, ты нравишься
мне уже много лет, когда мы сможем поговорить?
).
Все познания Эммы о супружеских изменах были почерпнуты из сериалов 1970-х
годов. Чинзано, спортивные машины, вечеринки с вином и сыром — измена
вызывала у нее ассоциации с людьми среднего возраста, среднего класса.
Теперь же, когда она сама в этом участвовала и наличествовали все атрибуты
адюльтера вроде взглядов тайком, рук, сплетенных под столом, поцелуев в
подсобке, ее удивляло, насколько всё это казалось знакомым и какой сильной
эмоцией может быть влечение, особенно в сочетании с чувством вины и
осознанием собственной ничтожности.
Однажды вечером он торжественно протянул ей коробочку в подарочной обертке —
после секса в декорациях рождественского спектакля, постановку которого она
готовила, — на этот раз это был мюзикл
Бриолин
.
— Мобильник!
— Вдруг мне захочется услышать твой голос.
Сидя на прозрачном капоте
бриолиновой молнии
, она вздохнула, глядя на
коробочку:
— Что ж, рано или поздно это должно было случиться.
— Что? Тебе не нравится подарок?
— Да нет, подарок прекрасный. — Она улыбнулась собственным
воспоминаниям. — Просто я только что проиграла спор кое с кем.
Иногда, когда они гуляли и говорили ясным осенним вечером в безлюдной части
парка или хихикали во время школьной рождественской службы, напившись
глинтвейна и незаметно прижавшись друг к другу, — иногда в такие минуты
ей казалось, что она влюблена в Филипа Годалминга. Он был хорошим, строгим и
увлеченным преподавателем, разве что немного напыщенным иногда. У него были
красивые глаза, и он мог быть смешным. Впервые в жизни она испытывала почти
неудержимое сексуальное желание. Разумеется, ему было уже сорок четыре, он
был стар, и тело его под шубкой волос было похоже на опавшее дрожжевое
тесто, но он был страстным и внимательным любовником, иногда, пожалуй, даже
чересчур страстным; во время секса у него было очень напряженное лицо, а еще
он выкрикивал непристойности. Ей было трудно поверить, что человек, который
стоял перед всей школой и рассуждал о благотворительности, способен
произносить такие слова. Иногда ей даже хотелось его одернуть, сказав:
Мистер Годалминг, что за выражения!
Но с начала их связи прошло уже девять месяцев, первоначальное волнение
утихло, и теперь ей с каждым днем все труднее понять, зачем она здесь — ради
чего торчит в школьном коридоре чудесным летним вечером. Ей бы гулять с
друзьями или с любимым, которым она гордится и о котором не боится упомянуть
в присутствии других. Насупившись от чувства вины и смущения, она ждет у
мужского туалета, пока Фил умывается, используя казенное мыло. Педагог по
английскому языку и актерскому мастерству и любовница директора. С ума
сойти.
— Я готов, — говорит Фил, выйдя из туалета.
Он берет ее руку — его ладонь все еще влажная после умывания, — но
осмотрительно выпускает, когда они выходят на свежий воздух. Запирает дверь,
включает сигнализацию, и в свете вечернего солнца они идут к его машине,
сохраняя профессиональную дистанцию. Его кожаный портфель иногда ударяется
об ее лодыжку.
— Подвез бы тебя до метро, но...
— Ни к чему, чтобы вне школы нас видели вдвоем.
Они проходят еще несколько шагов.
— Еще четыре дня! — мечтательно говорит он, чтобы заполнить паузу.
— Куда поедете на этот раз? — спрашивает она, хотя ей это
известно.
— На Корсику. Будем много гулять. Фиона обожает ходить пешком. Сколько
ее помню, вечно она ходит, ходит, ходит... Как Ганди. А вечером снимет свои
походные ботинки и сразу уснет.
— Фил, прошу тебя, не надо.
— Извини. Извини. — Чтобы сменить тему, он спрашивает: — А ты куда
собираешься?
— Может, съезжу в Йоркшир к родным. Или останусь здесь, буду работать.
— Работать?
— Ну, ты знаешь. Буду писать свою книгу.
— А...
книгу... — Как и все остальные, он
произносит это таким тоном, будто ей не верит. — Твоя знаменитая книга
случайно не о нас?
— Нет, не о нас. — Они подошли к его машине, и ей не терпится с
ним попрощаться. — Не думаю, что эта тема так уж интересна.
Он оперся локтем на крышу своего синего
форда
, приготовившись к
торжественному прощанию, а она взяла и всё испортила. Он хмурится,
выпячивает розовую нижнюю губу, которая проглядывает сквозь бороду.
— О чем это ты?
— Не знаю, просто...
— Продолжай.
— Фил, что касается меня и тебя... Мне все это не нравится.
— Ты несчастна?
— Согласись, отношения у нас не идеальные. Раз в неделю на школьном
ковролине.
— А мне казалось, ты довольна.
— Я не имею в виду, что ты не удовлетворяешь меня сексуально. Секс тут
ни при чем, меня убивают... обстоятельства.
— А мне все нравится...
— Правда? Правда всё устраивает?
— Насколько я припоминаю, тебя тоже всё устраивало.
— Ну, пожалуй, поначалу было весело.
— Ради бога, Эмма!.. — Он смотрит на нее сердито, точно застал ее
с сигаретой в туалете для девочек. — Мне надо ехать! Почему ты
заговорила об этом именно сейчас, когда у меня нет времени?
— Прости, я...
— Серьезно, Эмма, какого черта!
— Эй! Не говори со мной так.
— Я не говорю, я просто... просто... Давай переждем летние каникулы,
о'кей? А потом решим, что делать.
— А мне кажется, делать тут ничего. Мы или продолжаем, или прекращаем
встречаться, хотя я считаю, что продолжать не стоит.
— Мы можем сделать еще кое-что, — говорит он, понизив
голос. — Точнее, я. — Он оглядывается и, убедившись, что вокруг
никого нет, берет ее за руку. — Я мог бы сказать ей этим летом.
— Но я не хочу, чтобы ты ей говорил, Фил.
— Когда мы будем в отпуске или даже до того, на следующей неделе...
— Я не хочу, чтобы она знала, Фил. Какой смысл?
— Какой смысл?
— Никакого!
— А мне кажется, есть смысл, мне кажется, не такая уж это плохая идея.
— Отлично! Давай обсудим это в следующей четверти, давай... даже не
знаю... назначим день.
Воодушевившись, он облизывает губы и снова оглядывается, чтобы убедиться,
что никто их не видит.
— Я люблю тебя, Эмма Морли.
— Нет, не любишь, — вздыхает она. — Не по-настоящему.
Он опускает голову, словно глядя на нее поверх воображаемых очков:
— Это уж я сам решу, ладно?
Она терпеть не может его директорский тон и взгляд — они ненавистны ей до
такой степени, что у нее возникает желание ударить его ногой под колено.
— Ты лучше езжай, — говорит она.
— Я буду скучать по тебе, Эм...
— На случай, если не созвонимся, желаю хорошо отдохнуть...
— Ты даже не представляешь, как я буду по тебе скучать.
— Корсика — это просто замечательно.
— Каждый день.
— Ну ладно, до скорого, пока.
— Подожди. — Подняв портфель и используя его как ширму, он целует
ее. Очень осмотрительно, думает Эмма, стоя неподвижно. Он открывает дверцу
машины и садится. Темно-синий
форд-сьерра
, машина, подобающая директору,
бардачок набит топографическими картами. — До сих пор не могу поверить,
что они прозвали меня Волосатой Обезьяной, — бормочет он, качая
головой.
Она стоит на пустой автостоянке и смотрит, как он уезжает. Ей тридцать лет,
она встречается с женатым мужчиной, которого почти совсем не любит, но, по
крайней мере, у него нет детей.
Через двадцать минут она уже стоит под окном длинного малоэтажного дома из
красного кирпича, где находится ее квартира, и видит свет в гостиной.
Значит, явился Иэн.
Она подумывает, не отсидеться ли в ближайшем пабе или, может, навестить
друзей, но знает, что Иэн все это время будет поджидать ее в кресле с
включенным светом, как наемный убийца. Она делает глубокий вдох и ищет
ключи.
С тех пор как Иэн переехал, квартира стала казаться просторнее. Без его
видеокассет, зарядных устройств, адаптеров и кабелей, виниловых пластинок в
картонных конвертах квартира выглядит так, будто ее недавно ограбили, и Эмма
снова ловит себя на мысли о том, как мало вещей накопила за эти десять лет.
Из спальни доносится шорох. Она снимает с плеча сумку и тихо подходит к
двери.
Содержимое ящиков комода разбросано по полу: письма, банковские выписки,
разорванные бумажные конверты от фотографий и негативов. Молча и незаметно
стоя в дверном проеме, она некоторое время наблюдает за Иэном: тот, фыркая
от натуги, пытается просунуть руку в самую глубь ящика. На Иэне кроссовки
без шнурков, тренировочные штаны и неглаженая рубашка. Наряд, подобранный со
всей тщательностью, чтобы продемонстрировать максимальную степень
эмоционального смятения. Он оделся так, чтобы ее расстроить.
— Иэн, что ты делаешь?
На лице его отражается удивление, но лишь на секунду, после чего он вновь
выглядит как обиженный вор.
— Что-то ты припозднилась, — осуждающе произносит он.
— А тебе какое дело?
— Просто интересно, где ты шляешься, только и всего.
— Была на репетиции. Иэн, мы вроде договорились, чтобы ты не заходил
без предупреждения.
— А что такое — ты не одна, что ли?
— Иэн, у меня нет никакого желания с тобой спорить. — Она ставит
сумку, снимает куртку. — Если ты ищешь мой дневник или что-то подобное,
то зря тратишь время. Я уже много лет дневник не веду.
— Между прочим, я ищу свои вещи. Мою собственность, знаешь ли, вещи,
которые мне принадлежат.
— Ты все свои вещи забрал.
— Мне нужен паспорт. Я его потерял!
— Что ж, могу точно тебе сказать: в моем ящике для нижнего белья его
нет. — Он, конечно, придумывает. Она прекрасно знает, что паспорт Иэна
никуда не девался — просто ему нужен предлог, чтобы порыться в ее вещах и
показать ей, как ему плохо. — А зачем он тебе? Куда-то собрался?
Неужели решил эмигрировать?
Он хмыкает и говорит:
— О, ты наверняка об этом мечтаешь!
— Ну, я бы не возражала, — замечает она, перешагивает через ворох
бумаг на полу и садится на кровать.
— Что же, дорогая, тебе не повезло, потому что никуда я не
денусь, — произносит он тоном
плохого полицейского
. Иэн подошел к
исполнению роли брошенного любовника с такой увлеченностью и рвением,
которых ему всегда не хватало как комику, и сегодня он явно в ударе. —
К тому же мне это не по карману.
Ей хочется его унизить.
— Неужели приглашений на комические вечера в последнее время маловато?
— А ты как думаешь, дорогая? — Он разводит руки в разные стороны,
демонстрируя свою небритость, немытые волосы, плохой цвет лица и всем своим
видом говоря:
Вот что ты со мной сделала
. Эта откровенная демонстрация
жалости к себе, шоу одного актера, призванное показать, как ему
одиноко, — результат шестимесячной подготовки, но сегодня у Эммы нет
настроения на то, чтобы смотреть этот спектакль.
— Что за новая привычка называть меня
дорогая,
Иэн? Не уверена, что мне это нравится.
Он снова принимается за поиски, пробормотав что-то в ящик, возможно даже
Иди к черту, Эм
. Может, он пьян? На туалетном столике стоит открытая банка
крепкого дешевого пива. Пиво... хорошая идея. Эмма тут же решает напиться
как можно скорее. Почему бы и нет? Судя по всему, всем остальным это
помогает. Обрадовавшись своей затее, она идет на кухню, чтобы начать.
Иэн следует за ней:
— И где ты была?
— Я же тебе уже сказала. В школе, на репетиции.
— И что репетировали?
—
Багси Мэлоун
. Получается очень смешно. Хочешь пару билетиков на
премьеру?
— Нет, спасибо.
— Там будут водяные пистолеты.
— А мне кажется, ты была с мужчиной.
— О, умоляю, опять ты за свое. — Она открывает холодильник. Есть
полбутылки вина, но сейчас ее устроит лишь что-нибудь покрепче. — Иэн,
откуда эта одержимость, что у меня кто-то есть? Почему просто не согласиться
с тем, что мы друг другу не подходим? — Она с треском дергает дверцу
обросшей льдом морозилки. Крошки льда рассыпаются по полу.
— Но это неправда!
— Отлично, как скажешь, тогда давай снова будем вместе! — За
пачкой хрустящих блинчиков с
...Закладка в соц.сетях
