Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...ла очертаниями
пухлый тюльпан на тонкой ножке. Мы оставили отель, как только уехал Гарри, и
сняли меблированные комнаты в южном предместье Бордо, на берегу Жиронды.
Каждое утро я просыпалась от плеска волн и криков рыбаков, отправляющихся на
рыбную ловлю.
Вдову, владелицу домика, мы уверили, что я — молодая замужняя англичанка, а
Селия — моя золовка. Никакие сплетни не тревожили наших ушей.
Ритм первых дней ранней зимы точно соответствовал моему ленивому настроению
середины беременности. К тому времени я отяжелела, стала больше уставать, и
было так приятно растянуться на низкой софе у камина, наблюдая, как Селия
старательно шьет изысканное приданое для будущего принца, наследника
Вайдекра.
Ее лицо осветилось, когда однажды я радостно объявила:
— Он шевелится. Ты можешь его потрогать, если хочешь.
— О, правда? Можно? — и она, осторожно приложив ручку к округлости
моего живота, замерла в ожидании. Затем, когда Селия почувствовала мягкие
удары крохотного тельца, ее лицо озарилось радостной улыбкой.
— О! — воскликнула она в восторге. — Что за сильный
ребенок!.. — И вдруг тень сомнения мелькнула в ее глазах. Глупая
малышка, она только сейчас подумала о Вайдекре. — А вдруг это будет
мальчик? Наследник?
Мое лицо оставалось спокойным, улыбка уверенной. Я была готова к этому
вопросу.
— Я знаю, — безапелляционно произнесла я. — Я сказала
он
,
но я точно знаю, что это девочка. — Я была совершенно спокойна в своей
лжи, так как не сомневалась, что ношу в своем чреве наследника
Вайдекра. — Этот ребенок будет девочкой, — повторила я
опять. — Я обещаю тебе, Селия, а мать всегда знает такие вещи.
Холодные ветры сильно дули и завывали над морем всю долгую зиму, но вот они
угомонились, и пришла ранняя, легкая весна. Я тосковала по Вайдекру без
памяти, как приговоренный к изгнанию, и едва замечала красоту этого лучшего
времени года во Франции. Внезапно стало слишком жарко, и мы не успели
насладиться предвкушением тепла. Но мое сердце подпрыгнуло от радости, когда
я, взглянув на календарь, поняла, что если все будет хорошо и дитя появится
вовремя, то я могу вернуться домой как раз, чтобы успеть взглянуть на дикие
даффодилы, цветущие в нашем лесу.
Мадам, выбранная нами в качестве акушерки, имела хорошую репутацию, и именно
ее приглашали к себе знатные дамы. На случай возможных осложнений мы также
запаслись адресом знающего хирурга. Но, к моему собственному удивлению, я бы
предпочла обратиться к разумному и внушающему доверие своей компетентностью
доктору Мак Эндрю. Одна мысль о том, как бы он удивился, узнав, что
очаровательная мисс Лейси намеревается рожать ребенка во Франции, заставила
меня улыбнуться. Однако, когда старая повитуха стала натирать маслом мой
живот, а Селия принялась разбрасывать засушенные цветы и травы у двери и
сыпать в камин специальные порошки, я поморщилась от раздражения.
Разумеется, я бы предпочла осмотр доктора Мак Эндрю и его честное
предупреждение о том, будут ли роды тяжелыми, этим глупым суевериям.
Когда пришло время, это оказалось на удивление легко, как объяснила
акушерка, благодаря моим занятиям верховой ездой в раннем возрасте. Я
проснулась ночью, вся мокрая, и тихо сказала:
Боже мой, начинается
. Я
сказала это почти шепотом, но Селия услышала мои слова через стенку и была
со мной уже через минуту. Она тут же послала за акушеркой, достала маленькую
колыбельку и поставила горшок с горячей водой на огонь. Затем спокойно
уселась рядом со мной и принялась ждать.
Это происходило так, будто вам приходилось толкать тяжело груженную телегу
или подбрасывать наверх копны сена. Трудная работа, но осторожность
удерживала меня, чтобы с моих губ не сорвалось чье-либо имя.
Лицо С ел и и стало белым как стена, и она тревожно сжимала мои руки. Я же,
выгибаясь на кровати, ясно представляла очертания тельца моего сына, как он,
трудясь, прокладывает себе путь из моего чрева.
— Poussez, мадам! — воскликнула акушерка.
— Poussez! — закричала вдова.
— Они говорят — тужьтесь, — выдохнула Селия, обессиленная всем
этим шумом. На минуту меня рассмешила комедийная сторона всей этой картины,
но затем я забыла обо всем, захлестнутая нахлынувшей волной боли, и
почувствовала, как мой возлюбленный мальчик продвинулся еще на дюйм.
— Arretez, arretez! — вскрикнула акушерка и, внезапно наклонившись,
приняла уголком своего чистого передника нечто, мне уже не принадлежащее.
Глаза Селии наполнились слезами, и мы услышали тоненький звук. Мой сын, мой
наследник, приветствовал этот мир жалобным плачем, он извивался и сучил
ножками, как рыбка, выброшенная на берег из полноводья моего тела.
Я глядела в его глаза, такие синие, синие, даже белки у них были голубыми,
как утреннее небо над Вайдекром. Я коснулась его влажной головки, покрытой
каштановым пушком, напоминавшим по цвету мои волосы. Я смотрела на его
крошечные, как горошины, пальчики, увенчанные очаровательными в своей
совершенности ноготками.
— Vous avez une jolie fille, — одобрительно сказала что-то акушерка и
занялась простынями.
— Это девочка, — сказала Селия в священном восторге.
Я не понимала ни одного слова, ни по-французски, ни по-английски. Ребенок,
которого я носила так долго и осторожно, ради которого я трудилась всю ночь,
был мой сын, наследник Вайдекра. Он будет концом и триумфом моих прегрешений
и долгой борьбы. Это было дитя, которое должно унаследовать бесспорные
права. Это был мой сын, мой сын, мой сын.
— Какая чудесная девочка! — повторила Селия.
Я так резко отвернулась к стене, что ребенок чуть не упал, и только быстрые
руки Селии успели подхватить его и прижать к груди. Дитя зашлось в крике и
все плакало и плакало на руках Селии.
— Заберите этого маленького выродка, — сказала я с ненавистью, не
заботясь о том, что меня слышат. — Унесите его отсюда. Ты, кажется,
хотела девочку, вот и получай ее. Только от меня ее уберите.
За всю ночь я ни разу не пожалела о своих словах, хотя слышала постоянный
плач и звук шагов Селии, пытающейся укачать голодного ребенка. Она напевала
ему колыбельную, все тише и тише по мере того, как проходила ночь. Я
задремала от этого звука, а затем проснулась от гневного и горького
разочарования. Всю мою жизнь мне отказывали в праве на Вайдекр. И я, которая
любила эту землю больше любого из нас, которая служила ей лучше, чем кто-
либо другой, которая все сделала ради нее, была разочарована опять.
Один подарок судьбы мог сделать меня матерью наследника Вайдекра. Хранила бы
я этот секрет в моем сердце в течение всей жизни или однажды прошептала бы
его на ухо моему взрослому сыну, показало бы время. Сейчас же я обрела
ненужную бесполезную девчонку, которая будет вытеснена первым же родившимся
у Селии мальчиком и после замужества будет изгнана из Вайдекра так же, как
это собирались сделать со мной.
Она погубила все мои планы, и я все еще не могла смириться с горьким
разочарованием Долгое, долгое ожидание ребенка, затем роды, и все это ради
того, чтобы произвести на свет жалкую девчонку — нет, это было слишком
горьким укором. В моих пустых снах я горевала о неродившемся ребенке, сыне,
которого я создала в своем уме с гордостью и нежностью. И мои горестные
мысли обратились не к Гарри, а к Ральфу, и я сказала ему:
Я тоже лишилась
всего. Ты не один пострадал во имя Вайдекра. Ты потерял ноги, а я потеряла
сына
. Ральф, он мог бы понять мое горе.
Но когда я заснула, мне явился образ страшного всадника на огромной черной
лошади, и я, с криком проснувшись, села в постели.
Был уже день. Через закрытую дверь я слушала суету приготовляемого завтрака
и почувствовала вдруг сумасшедший голод. Все мое тело болело: я чувствовала
себя так, будто меня в пах ударил копытом жеребец, и была уставшей, как
после дня охоты. Мой живот неприятно колыхался, как молочный пудинг, —
этим мне предстоит еще заняться. Я приподняла ночную рубашку, чтобы
осмотреть мои бедра и колени — в последние месяцы беременности они просто
исчезли из виду. И затем я поблагодарила богов за то, что мой пупок опять
стал хорошеньким маленьким углублением вместо той разверстой ямы, в которую
он превращался по мере роста плода.
Поглощенная чувством самоудовлетворения, я встретила улыбкой Селию, вошедшую
с подносом, на котором стоял мой завтрак. Кто-то уже побывал в саду и нарвал
для меня белых фиалок, влажный, прохладный запах которых напомнил мне о
лесах Вайдекра, где белые и синие фиалки, как озерца, сверкают между корнями
деревьев. Одновременно с ним в комнату вплыл чудный запах крепкого кофе
Мадам, свежих золотистых круас-санов и бледного, несоленого масла. Я
почувствовала такой голод, будто постилась целый год.
— Отлично, — сказала я, поставила поднос на колени и быстро
обмакнула круассан в кофе. И только когда я, покончив с едой, очистила
тарелку от каждой крошки, я заметила, что Селия выглядит бледной и уставшей.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила я удивленно.
— Я устала, — голос Селии звучал тихо, но в нем чувствовалась
некая сила, понять которую я пока не могла. — Девочка всю ночь плакала.
Она голодна, так как не берет ни соску, ни козье молоко. У кормилицы,
которую мы наняли, пропало молоко, и теперь Мадам подыскивает другую. Я
боюсь, что дитя голодает.
Я откинулась на подушки и наблюдала за Селией из-под длинных ресниц. Мое
лицо было непроницаемо.
— Думаю, что ты могла бы покормить ее сама, — ровным голосом
продолжала Селия. — Только до тех пор, пока мы не найдем другую
кормилицу. Боюсь, что у тебя нет выбора.
— Я надеюсь, что мне не придется делать этого, — после краткого
колебания сказала я, словно проверяя силу этой незнакомой Селии. — Я бы
хотела, ради нее и всех нас, видеть ее как можно меньше, особенно в эти
первые дни, пока я еще так слаба. — Я позволила моему голосу слегка
дрогнуть, следя, как ястреб, за реакцией Селии. Она мгновенно раскаялась и
тихо сказала, глядя на меня виноватыми глазами:
— О, Беатрис, прости меня. Я была не права, думая только о ребенке.
Конечно, я понимаю, что ты совсем обессилена. Заботы о малышке вытеснили из
моей головы мысли о тебе. Прости меня, пожалуйста, моя дорогая.
Я кивнула и улыбнулась, посторонившись, чтобы Селия забрала поднос. Затем я
улеглась в постель со вздохом блаженного удовлетворения, который Селия
приняла за вздох изнеможения.
— Я оставлю тебя отдыхать, — сказала она. — Не бойся за
маленькую. Я найду способ накормить ее. — Я кивнула. Сколько угодно.
Если б это был сын, мой мальчик, мой долгожданный сын, разве я доверила бы
его какой-то грязной французской крестьянке с ее грязным французским
молоком. Но девочка пусть живет как знает. Сотни детей растут на муке с
водой, пусть она растет так же. Многие из них умирают от такой диеты. Ну что
ж, возможно, это был бы выход для нее. Заставить Селию хранить этот секрет
всю жизнь отнимет у меня слишком много сил, и не исключено, что наши
отношения испортятся. Эти усилия и борьба были бы невысокой ценой за счастье
видеть моего сына наследником, но девчонка не стоила того. Это неполноценное
существо не заслуживает таких забот, да оно и вообще не стоит ничьих забот.
В разочаровании я закрыла глаза и опять задремала.
Когда я проснулась, моя подушка была мокрой от слез, пролитых мною во сне. И
когда я почувствовала прикосновение мокрого полотна к щеке, слезы полились
опять. Как далеко моя родина от этой слишком натопленной комнаты в чужом
городе. Нас разделяют угрюмые моря серых волн. Вайдекр далек от меня, и так
же далеко от меня обладание им. Оно являлось мне, как чаша святого Грааля и
оставалось таким же недостижимым. Я отвернулась к стене и произнесла одно
только слово, имя единственного человека, который мог подарить мне Вайдекр:
Ральф
.
Затем я уснула опять.
Днем Селия опять вернулась с новым подносом для обеда. Там лежали артишоки,
грудка цыпленка, рагу из овощей, пирожное, стакан молока и немного сыру. Я
все съела с таким аппетитом, будто целый день гуляла по полям. Она
подождала, пока я закончу, и затем налила мне полный стакан ратафии. Я
удивленно подняла голову, но все-таки выпила его.
— Акушерка говорит, что тебе следует пить это днем, а вечером —
пиво, — пояснила Селия.
— Для чего? — лениво поинтересовалась я, откидываясь на подушки и
наслаждаясь приятным вкусом во рту.
— Чтобы появилось молоко, — твердо сказала Селия.
Тут я впервые обратила внимание на тонкие морщинки у ее глаз, которых я не
видела прежде. Подобное нежному цветку лицо от этого не стало хуже, но в нем
появилось новое выражение. Я опустила глаза, чтобы скрыть изумление. Селия
восприняла материнство очень тяжело, и если так пойдет дальше, то к
возвращению домой она потеряет свое очарование, в то время как я буду
гладкой и отдохнувшей, как избалованный котенок.
— Здесь невозможно найти хорошую кормилицу, и я была вынуждена послать
к кюре, настоятелю приюта святой Магдалины, — пояснила Селия. — Но
не похоже, что мы скоро получим благоприятный ответ. А пока ребенок плачет и
плачет. Он не принимает ни коровьего молока, ни козьего, ни муки с водой, ни
одной воды.
Я украдкой взглянула на Селию, совершенно не тронутая ее словами. Но ее
решительный вид встревожил меня. С внезапным испугом я поняла, что сейчас
она сильнее меня. Она защищала этого чертова выродка, как будто это и в
самом деле было ее собственное дитя. Какие-то причины, возможно, месяцы
ожидания или желание угодить Гарри, или ее собственная мягкая натура и
потребность в любви, — все это вместе заставило ее полюбить ребенка,
будто она сама дала ему жизнь. Она приняла новорожденного в свои руки. Это
она говорила с ним любящим голосом. Это ее губы впервые коснулись влажной и
беспомощной головки ребенка. И теперь она защищала свое дитя. Она боролась
за его жизнь и готова была на все ради его спасения. Я наблюдала за ней с
неприкрытым любопытством. Передо мною стояла не та покорная девушка, с
которой я обращалась как с породистым щенком. Это была взрослая женщина,
несущая ответственность за другое существо, — и это делало ее сильной.
Она стала сильнее, чем я.
— Беатрис, — твердо сказала Селия. — Ты должна покормить
девочку. Она не побеспокоит тебя. Как только она будет сыта, я унесу ее. И я
ни о чем больше не попрошу тебя.
Она замолчала. Я ничего не отвечала. Я вполне была готова согласиться.
Действительно, почему бы и нет? Это не испортит мою фигуру, которая, я
уверена, скоро станет такой же гладкой и красивой, как раньше. Это позволит
мне остаться в глазах всех добросердечной женщиной. Но я колебалась, мне
было любопытно, насколько сильна эта новая Селия.
— Это не больше, чем на несколько дней, — После паузы снова
продолжила Селия. — Но даже если б это был год, Беатрис, я вынуждена
была бы настаивать на этом. Этот ребенок мой, я приняла ответственность за
него, и я должна знать, что она не голодна. А накормить ее можешь только ты.
Я легко улыбнулась.
— Разумеется, Селия, если ты так хочешь, — великодушно ответила
я. — Я не предлагала лишь потому, что была уверена: ты и Мадам все
хорошо устроили. — При взгляде на лицо Селии мне стало смешно. —
Ты можешь принести ее. Но потом, пожалуйста, сразу же забери ее. Я хочу
спать.
Как стрела, Селия вылетела из комнаты и мигом вернулась с маленьким плачущим
свертком. Волосики малышки были восхитительно мягкие и образовывали на
макушке смешной хохолок. Но это, конечно, потом изменится. Ее глубокие,
глубокие синие глаза, потом, возможно, изменятся тоже. Она глядела мне в
лицо, как будто бы видела мою душу, и я забавлялась, пытаясь переглядеть ее.
Обычно я могла переглядеть всех: и кошек, и собак, и людей. Но эти глаза
были невозможны, они даже слегка пугали меня. Ее ручки были похожи на
скрюченную морскую звезду и выглядели невыносимо крошечными, а ножки смешно
торчали из-под пеленок. Она пахла так же, как и я сама, — сладким
сильным запахом рождения. Я чувствовала — без всякого усилия наше
бесконечное тождество — этого крошечного комочка и меня. Но она не была
сыном. Ее жизнь была совершенно бесполезна, и в этом случае я не хотела
привязывать себя к ней такими отношениями, которые уже проложили тонкие нити
беспокойства на лице Селии.
Я приложила маленькое существо к груди, но взяла его неловко. Руки Селии
вспорхнули, чтобы помочь нам, но она сдержала себя. Никто из нас не знал
точно, что нам следует делать, но эта малышка была прирожденным бойцом, и
при запахе молока она живо потянулась вперед. Ее ротик сложился в крошечный
треугольник и стал искать сосок, на котором уже повисла белая капля. Я
ощутила странную боль в груди и неожиданное удовлетворение. А малышка вдруг
сморщилась и чихнула. Но тут же, заторопившись, нашла сосок и уже не
выпускала его. Ее глазки закатились и закрылись, как только она вошла в
ровный ритм сосания. Я встретилась глазами с Селией.
— Как ты думаешь назвать ее?
Селия потянулась вперед и приложила палец к маленькому углублению на
головке, где едва заметно, но ровно и сильно бился пульс.
— Это моя маленькая Джулия, — с мягкой уверенностью сказала
она, — и скоро я повезу ее домой.
Переждав неделю или две, я написала домой письмо, которое уже давно
сложилось в моей голове.
Дорогой Гарри,
Я счастлива и горда сообщить тебе, что у тебя появился ребенок, несколько
преждевременно, но вполне благополучно. Это — девочка, и Селия собирается
назвать ее Джулией. Хрупкое здоровье Селии заставило нас тревожиться
последнее время, и когда роды начались на две недели раньше срока, я была
напугана. Но у нас была хорошая акушерка, нам помогала Мадам, и Селия
мучилась не более суток. Ребенок родился маленьким, конечно, но она хорошо
прибавляет в весе с помощью отличной кормилицы, и к тому времени, когда мы
вернемся домой, я думаю, что ребенка будет не отличить от родившегося в
срок
.
Во многом это было правдой, и, добавив несколько живописных деталей для
убедительности и написав под диктовку якобы изнуренной родами Селии
несколько слов, я запечатала письмо и приготовила его для отправки.
Я мало что понимала в детях, но была уверена, что если мы прибудем домой,
когда Джулии исполнится месяц, никто не угадает, каков ее возраст. Кроме
того, правда была слишком вызывающа, чтобы ее можно было заподозрить. А если
кто-нибудь и подумает, что ребенок слишком крупный для недоношенного, то,
скорее, решит, что Гарри и Селия несколько преждевременно стали любовниками.
Гарри же, который совершенно точно знал, что он не был в постели Селии до
той безрадостной ночи в Париже, едва ли мог разобраться в возрасте младенца.
В чужой стране, в спешке, вынуждаемая обстоятельствами и уверенная, что
ребенок в моем чреве это сын и наследник Вайдекра, я сделала все, что могла.
Остальное зависело от воли добрых богов Вайдекра, которые так часто надували
паруса моей удачи, видимо, в благодарность за мою преданность родной земле,
и от умения Селии играть свою роль.
И она сыграла ее. С уверенностью и самообладанием, которые я видела в ней
только однажды — во время переправы через Ла-Манш, — она организовала
переезд кормилицы, меня, малышки Джулии, на пакетботе в Англию в гораздо
более короткие сроки, чем казалось возможным.
Я была счастлива, что все происходило без моих усилий. Я была совершенно
обессилена. Хотя я отдыхала, как избалованная принцесса, до и после родов, я
чувствовала себя уставшей и хандрила не переставая. Я слышала, как плачет
ребенок по ночам за стенкой, и хоть приятно было думать, что это не мне
нужно зажигать свечу и успокаивать крошечное существо, и что это не мне
нужно ходить и ходить с ним, пока оно не заснет, но меня беспокоил этот
требовательный плач, вырывая меня из глубокого сна и заставляя болеть мою
грудь.
Я была цельной натурой. И мое тело всегда находилось в согласии с моим
разумом. Но сейчас, с этой полной талией и розовыми рубцами на
бедрах, — я не была самой собой. А то, что мои глаза открывались, а
мускулы напрягались при первом же крике ребенка ночью! А то, что из моей
туго перевязанной груди тут же начинало выделяться молоко! Все это было
совершенно не похоже на меня. Это все потому, что над моей головой чужое
французское белесое небо, вокруг меня запах чужой страны, ее невкусный хлеб
и вонючий сыр, а в Вайдекре в это время весна и все совсем по-другому.
Море оставалось умиротворяюще спокойным большую часть нашего путешествия, и
я, наслаждаясь его соленым запахом и дыханием южного ветра, даже научилась
переносить качку. Мое тело медленно теряло свои округлые формы и начинало
приобретать прежнюю стройность, что обещало мне возвращение к самой себе.
Раннее яркое солнце позолотило мои волосы и оставило россыпь веснушек на
носу. Моя грудь, правда, была несколько полной, но, когда я раздевалась и
разглядывала себя в зеркало в своей маленькой каюте, то с удовольствием
находила, что, пожалуй, никому и в голову не придет, что я перенесла роды,
никому, даже Гарри, а уж он-то досконально изучил каждый дюйм моего тела —
глазами, руками, языком.
Едва Селия нашла кормилицу, как я тут же туго перебинтовала свою грудь, а
Селии заявила, что молоко пропало. Когда я слышала гневный плач ребенка
ночью, я начинала буквально заливаться молоком, но наутро, честно глядя в
глаза Селии, я клялась, что сухая.
Противные бледно-розовые рубцы на коже побледнели и стали едва заметными,
как и обещала мне Мадам, а тени под глазами исчезли, как только я настояла,
чтобы Селия, младенец и кормилица переехали в каюты подальше от моей.
Вот уж они спали мало. Когда я днем прогуливалась по палубе или сидела,
глядя, как разрезает волны нос корабля и белые барашки исчезают вдали, как
меловая черта, Селия в это время нянчилась с ребенком в душной каюте внизу.
Малышке пришлась не по вкусу морская жизнь, а тут еще молодая француженка,
взятая нами в качестве кормилицы, временно лишилась молока из-за приступов
морской болезни. Ребенка более или менее удавалось накормить, но часто она
недоедала. И когда я видела лицо Селии после дня забот с няней и ночи
убаюкивания ребенка, я едва не смеялась. Если б я даже не имела других
причин избегать материнства, то один взгляд на лицо Селии мог бы убедить
меня отказаться от него. Она казалась на много лет старше той застенчивой
невесты, которая оставила Англию девять месяцев назад. Она выглядела так,
будто родила по крайней мере тройню.
— Отдохни, Селия, отдохни, — сказала я, уступая ей место рядом с
собой и подбирая юбки.
— Я могу присесть только на минутку, пока Джулия спит, — ответила
Селия, присаживаясь на край скамьи, но продолжая прислушиваться к звукам в
нижней каюте.
— Что беспокоит ребенка? — спросила я вежливо.
— Ничего нового, я думаю, — отрешенно ответила Селия. —
Малейшее движение корабля расстраивает ее. Вдобавок у кормилицы пропало
молоко, и малышка стала голодать. Но теперь молоко появилось, она сыта и
будет хорошо спать.
Я дружелюбно кивнула, не проявляя, однако, никакого интереса.
— Я думаю, воздух Вайдекра пойдет ей на пользу, — сказала я, думая
больше о себе.
— Да, конечно, — счастливым голосом отозвалась Селия. —
Особенно, когда она увидит своего папу и свой дом. Я едва могу дождаться
этого, а ты, Беатрис?
Мое сердце подпрыгнуло при мысли о Гарри и о доме.
— Я тоже, — подтвердила я. — Как долго мы не видели их. Я
беспокоюсь, все ли там в порядке.
И бессознательно я наклонилась вперед, будто намереваясь разглядеть вдалеке
землю и приблизить ее одним усилием воли. Мои мысли устремились вперед. Из
подробных писем Гарри я знала, что весенний сев прошел хорошо, зима была
мягкой, а корма хватило. Теперь крестьяне поняли, что турнепс может служить
прекрасным кормом, наши животные доказали это, питаясь им всю зиму. Те
французские лозы, которые Гарри привез из Франции и посадил на южных склонах
наших холмов, похоже, прижились и казались не более скрюченными, чем у себя
на родине.
Но случились и неприятности, о которых Гарри т
...Закладка в соц.сетях
