Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...меня, предложив мне для бутоньерки одну из поздних белых роз. Я
остановилась понюхать это сокровище, с улыбкой поблагодарив ее за подарок.
— Ты не чувствуешь, что они пахнут маслом? — мечтательно спросила
я, опустив нос в корзину с цветами. — Маслом, и сливками, и как будто
еще и лимоном.
— Ты говоришь так, будто это пудинг, — улыбаясь, сказала Селия.
— А ведь правда, — продолжала я. — Почему бы не заказать
пудинг из роз. Как было бы славно есть розы. Судя по запаху, они должны быть
мягкими и сладкими.
Селия, позабавленная моими гастрономическими фантазиями, добавила еще один
бутон к моему букетику.
— Как нога Саладина? — спросила она, заметив недоуздок в моих
грязных руках.
— Я иду домой за пластырем, — ответила я.
Тут какое-то движение в первом этаже усадьбы привлекло мое внимание. Кто-то
шел по коридору с громадным тюком белья и одежды, за ним следовал еще кто-
то, затем еще. Я не могла понять причин этой странной процессии.
Мне даже не пришло в голову, будто Селия может быть в курсе того, что
происходит в доме, когда я этого не знаю. Поэтому, извинившись, я оставила
ее и быстрыми шагами пошла к дому. Везде царила ужасная суета, гардероб
перегораживал дверь спальни Селии, а большая куча белья Гарри была свалена
на маминой кровати.
— Что тут происходит? — спросила я горничную. Она была едва видна
из-под вороха юбок Селии и, делая реверанс, напомнила мне корзину с бельем.
— Мы переносим вещи леди Лейси, мисс Беатрис, — ответила
она. — Они с мистером Гарри переезжают в комнату вашей матери.
— Что? — непонимающе переспросила я. Корзина опять присела в
реверансе и повторила сказанное. Но мои уши отказывались слышать, а мозг —
понимать услышанное. То, что Селия и Гарри переезжают в мамину спальню,
могло означать только одно — Селия поборола свой страх перед Гарри, —
но поверить в это было невозможно.
Я повернулась на каблуках и бегом бросилась в сад. Селия все еще стояла там,
нюхая розы, как невинный купидон в эдемском саду.
— Слуги переносят ваши с Гарри вещи в хозяйскую спальню, — резко
сказала я, ожидая, что она вздрогнет от ужаса. Но когда она повернулась ко
мне, ее лицо под широкими полями соломенной шляпки сохраняло прежнее
спокойствие.
— Да, — спокойно призналась она. — Я велела сделать это
сегодня, пока никого нет дома. Я подумала, что это доставит меньше
беспокойства.
— Ты велела сделать это! — недоверчиво воскликнула я, но вмиг
прикусила язычок.
— О, да, — ответила Селия и тут же вскинула на меня глаза. —
Я подумала, что это будет хорошо, — тревожно сказала она. — Твоя
мама не возражала, и мне не пришло в голову обсудить это с тобой. Ты не
обижаешься, Беатрис? Я совсем не хотела тебя обидеть.
Слова жалобы замерли у меня на устах, едва ли я могла обижаться, что она
спит со своим мужем в одной постели. Но ведь это та фамильная хозяйская
кровать, в которой веками спали сквайры со своими женами. Ведь именно в этой
постели Селия впервые станет настоящей хозяйкой своего положения. Вот что
обижало меня. Именно сейчас, в этой постели и в объятиях Гарри, она станет
ему настоящей женой и отрадой его ночей. И тогда мое присутствие здесь
окончательно будет ненужным.
— Что произошло, Селия? — горячо спросила я. — Ты не должна
делать этого, ты же знаешь. Как бы леди Хаверинг и наша мама ни тревожились
о втором внуке, для тебя нет необходимости поступать так. Впереди у тебя
годы, и ты не должна этим летом заставлять себя идти на это. Ты — хозяйка в
своем доме. Не надо делать ничего, что тебе не нравится, против чего ты
возражаешь.
Лицо Селии вдруг стало розовым, как розы в ее руке. Но она, определенно,
улыбалась, хоть глаза ее были опущены.
— Но я не возражаю против этого, Беатрис, — она почти прошептала
эти слова. — Я очень счастлива сказать, что теперь я не
возражаю. — Ее щеки еще больше порозовели. — Я совсем не возражаю.
Из самых лживых глубин моей души я выдавила улыбку и надела ее на свое
деревянное лицо. Селия с легким смешком радости отвернулась от меня и пошла
прочь из сада. У ворот она помедлила и послала мне короткий, любящий взгляд.
— Я знала, что ты будешь рада за меня, — сказала она так тихо, что
я едва расслышала ее слова. — Думаю, что я могу сделать твоего брата
очень счастливым, Беатрис, моя дорогая. А в этом и мое истинное счастье.
Сказав это, она ушла: легко ступающая, желанная, любимая и теперь любящая
сама. А я, я погибла.
Верность не относилась к числу достоинств Гарри. В постели с Селией, нежной
и благоухающей как персик, он забудет те чувственные радости, которые мы с
ним разделяли. Она станет центром его мира и, когда мама предложит выдать
меня замуж, Гарри с энтузиазмом поддержит эту идею, считая каждый брак таким
же счастливым, как его собственный. Я потеряю свою власть над Гарри, потому
что единственным его желанием станет его собственная жена. Сейчас я уже
утратила свою власть над Селией, поскольку ее фригидность прошла. Если она
может радоваться мысли о Гарри, лежащем с ней в одной постели, значит она
уже не дитя. Она стала настоящей женщиной и познала радости этого положения.
А в Гарри она обретет любящего учителя.
Я продолжала стоять одна в саду, вертя в руках недоуздок. Нужно задержать
Гарри на пути соскальзывания в этот домашний рай. Селия способна дать ему
любовь, она переполнена любовью и готова излить ее на него. О, она,
оказывается, гораздо более любящая натура, чем я в мои лучшие дни. Селия
способна подарить ему высочайшее наслаждение — ночи обладания ее хрупким
очаровательным телом, ночи в ее сладких поцелуях — о, это гораздо больше,
чем обычно имеют мужья.
Но было кое-что, чего она не могла сделать, но что могла сделать я. Есть
область чувств, неподвластная Селии, какого бы любящего мужа и пылкого
любовника она ни имела. Я держала Гарри во власти два года и знала его
лучше, чем кто-либо. В моих руках была та волшебная палочка, которая могла
заставить его плясать под мою мелодию. Я стояла подобно статуе Дианы
Охотницы: высокая, гордая, гневная, а темные сентябрьские тени уже тянулись
через сад, и солнце, низко склонясь к крыше Вайдекр Холла, уже окрасило
камень его стен в розовый цвет. Наконец, уняв дрожь своих рук, я подняла
голову и улыбнулась пылающему, заходящему солнцу. И тихо сказала себе только
одно слово:
Да
.
ГЛАВА 11
Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это
был длинный, низкий чердак, который тянулся во всю длину крыла и окнами
выходил на север, где лежали общественные земли, и на юг, в наш сад. Когда я
маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и
прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня никто не услышит. В его
середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами так сильно снижался,
что уже к одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь пригнувшись. Раньше
это помещение было забито старой мебелью, выброшенной из остальных комнат,
но после того, как я велела ее заново отполировать и поставить в моих
комнатах, оно опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять
седельный станок папы, оборудование к нему и козлы.
Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания.
Я освободила станок от седел и поставила козлы в центре чердака. Папины
пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей я сложила в большой
сундук, но оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.
Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в
стене на высоте плеч взрослого мужчины и два других — у самого пола.
— Надеюсь, что я все сделал правильно, — пробормотал плотник,
закончив работу, — только не могу понять, для чего они.
— Все отлично, — ответила я, разглядывая крюки. Я заплатила ему за
работу и еще столько же за молчание. Это было хорошей сделкой. Плотник знал,
что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом и больше он никогда не
найдет работы в Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные
кожаные ремни. Теперь все было готово. Вблизи камина стоял шезлонг, уже
давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и бросила на пол
овечьи шкуры.
Я была готова, но не могла заставить себя начать.
Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о
Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в каком-то событии, которое подтолкнуло
бы меня к действиям. Даже когда Селия спускалась к завтраку слишком поздно,
с голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не
предпринимала. Я не была готова. Но однажды вечером Гарри спросил меня:
— Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты
посидишь со мной, пока я буду пить портвейн?
— С удовольствием, — ответила я, подождала, пока Селия и мама
уйдут из комнаты, и села в дальнем конце стола. Дворецкий налил мне рюмку
ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри. После этого он оставил
нас.
В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер,
когда мы в молчании сидели в притихшем доме, а языки пламени играли на
стенках камина, а потом мы слились друг с другом на твердом деревянном полу
этой самой комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые
глаза, я поняла, что он не помнит ровным счетом ничего. Теперь другое тело и
другие поцелуи согревали его. Наша страстная, запретная любовь принадлежала
прошлому.
— Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень
счастливым, — сказал Гарри. — Я не думаю, что это будет сюрпризом
для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.
Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.
— Доктор Мак Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня
твоей руки, — торжественно сообщил Гарри.
Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.
— И что ты ответил? — выстрелила я в него вопросом.
Он замер в удивлении.
— Естественно, я сказал
Да
, Беатрис. Я думал... мы все думали... я
был уверен, что...
Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.
— Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? — спросила я ледяным
голосом, в то время как мои глаза метали зеленое пламя.
— Беатрис, — мягко произнес Гарри, — все видят, что ты любишь
его. Конечно, его профессия несколько необычна, но он из прекрасной семьи
и... баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен поговорить с тобой.
А что другое я должен был сказать?
— А у него есть где жить? — выкрикнула я, и мой голос сорвался в
рыдание. — Где я буду жить, осмелюсь я спросить? — Мой ослепленный
гневом разум ухватился за это препятствие.
Гарри успокаивающе улыбнулся.
— Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак
Эндрю. Он планирует возвратиться домой, в Эдинбург и может купить там для
тебя даже Холируд Пэлис, если на то будет твое желание. Он вполне может себе
это позволить.
— Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? —
неистово выкрикнула я. — А как же Вайдекр?
Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить
меня.
— Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка
здесь и даже больше того, но это не должно останавливать тебя. Если твоя
жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то Вайдекр — последнее, что
должно помешать тебе.
Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна
мысль о том, что моя жизнь зовет меня в какой-то городской дом в Эдинбурге,
а моя любовь к светловолосому незнакомцу может заставить меня покинуть
Вайдекр, выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно
непереносимой.
— Кто знает об этом предложении? Мама? — бешено спросила я.
— Никто, кроме меня, — торопливо уверил меня Гарри. — Я хотел
прежде всего поговорить с тобой, Беатрис. Но, возможно, я упомянул об этом в
разговоре с Селией.
Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно мягкий голос,
принадлежавший облеченному властью мужчине, который на протяжении долгих
веков привык обладать и распоряжаться женщинами и их судьбами, смел
последние остатки моей сдержанности.
— Пойдем со мной, — приказала я и схватила со стола подсвечник.
Гарри издал изумленное восклицание, оглянулся вокруг, ища спасения, и,
ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели открытую дверь
гостиной и слышали тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный
покров. Но я, не обращая на них никакого внимания, повернула к главной
лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный. Мы прошли первый
поворот, затем второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи
едва мерцал в полной темноте.
— Подожди здесь, — приказала я и открыла дверь своим ключом. В
комнате я быстро выскользнула из моего вечернего платья и надела ту самую
зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения Гарри из школы, когда
он увидел меня обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц
облегающего жакета я не стала застегивать. Под ним ничего не бьшо. В руке я
держала старый отцовский кнут — длинный тонкий кожаный ремешок,
прикрепленный к черной эбонитовой рукоятке, украшенной серебряным
наконечником.
— Входи, — сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.
Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную в
мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз, увидев мою обнаженную грудь, козлы
в середине комнаты, крючья на стене, широкий комфортный диван и небрежно
разбросанные овечьи шкуры.
— Подойди сюда, — мой голос был острым, как нож. В трансе Гарри
послушно шагнул к крючьям и даже расставил ноги, чтобы я могла потуже
привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он раскинул руки, и я
привязала их у запястий очень туго и болезненно.
Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до
пояса. Он вздрогнул и оказался передо мной обнаженный. Я вытянула вперед
руку и закатила ему две хорошие оплеухи по левой, а затем по правой щеке.
Затем, как дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его
кожу от шеи до пояса. Он дернулся в своих ремнях и застонал. Похоже, что ему
действительно было больно. Меня наполнило чувство глубокого удовлетворения.
Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные
вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями повисли с пояса. Лезвие задело кожу
на его бедре, и я, увидев выступающую каплю крови, нагнулась и высосала ее,
как вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия,
гордости и власти, клянусь, я бы сделала это. Он застонал и выпрямился,
натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила назад и коротким
щелчком заставила длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я
опять взмахнула им.
— Пойми меня хорошенько, Гарри, — сказала я, и мой голос зазвенел
от ненависти. — Я никогда, во всю мою жизнь, не оставлю Вайдекр. И я
никогда, во всю жизнь, не оставлю тебя. Мы навсегда вместе. Я буду с тобой
до тех пор, пока будет с тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я
собираюсь наказать тебя. Я накажу тебя так, что ты запомнишь это на всю
жизнь и это станет тебе наукой.
Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом
наказании, то ли просить прощения.
Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.
Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и
практику, вы можете с помощью кнута сорвать ягодку клубники, не повредив ее,
но можете и живьем содрать шкуру с вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под
мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке, и даже между его
раздвинутых ног.
— Ступай к козлам, — приказала я. Он почти упал к моим ногам,
когда я развязала его запястья. Но одним коротким движением я ткнула его под
ребра и резко повторила: — Ступай!
Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому
шерстяному боку. Я опять привязала его щиколотки и запястья и отстегала его
спину, ягодицы и голени, меняя силу удара так, что первые прикосновения
казались легкими поглаживаниями, следующие — создавали тревожное чувство
грозящей опасности, а последовавшие затем удары уже оставили розовые рубцы
на теле Гарри.
Я опять развязала его, и он обессиленный упал бесформенной кучей к моим
ногам и умоляюще протянул руку к краю моей амазонки.
Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он
зарылся в него лицом. Но сама я продолжала оставаться в коротком жакете и
высоких кожаных ботинках.
— На спину, — безжалостно бросила я.
Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый.
Я бросилась на него сверху, как ястреб-тетеревятник, и он вошел в меня с
острым криком наслаждения. Его спина выгибалась и выгибалась подо мной, а
кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью
шерсть. Я оставалась холодной и настороженной, но в самом уголке моего
сознания созрел и лопнул маленький пузырек удовольствия. Каждым сокращением
мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала
крупную дрожь его тела. Его толчки под моим контролем становились все чаще и
сильнее, затем я увидела, как закатились его глаза, дрогнули залитые слезами
щеки и рот открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту
самую секунду я резко вскочила с него. И изо всей силы хлопнула по нему
ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик
невообразимой боли, и я увидела, что одно из моих колец порезало нежную,
напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови брызнул во все стороны, заливая его
исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и
потери. Я наблюдала за тем, как он заливался кровью подобно девственнице, и
мое лицо было твердым как мрамор.
На следующий день я едва могла подняться. Эмоциональный стресс, громадное
сексуальное напряжение, животное обращение с Гарри совершенно измотали меня.
Я поздно позавтракала у себя в комнате, сидя на моей широкой белой кровати,
а остаток утра провела за письменным столом, предполагая закончить кое-какие
дела. Но немного работы было сделано в тот день. По правде сказать, я
большей частью бездумно сидела, глядя в окно, но перед моими глазами стояла
картина агонии и экстаза Гарри.
В полдень горничная принесла мне в комнату серебряный поднос с тем
великолепным кофе, который мы привезли из Франции. На нем стояла одна лишняя
чашка, и следом за служанкой ко мне вошел Гарри. Признаться, он удивил меня.
Я не ожидала, что он так скоро найдет в себе храбрость защищать себя. Его
походка была довольно принужденной, но не настолько, чтобы это мог заметить
кто-нибудь другой, кто не следил за ним глазом хорошо натренированного ястреба-
тетеревятника.
Служанка разлила кофе и оставила нас. Я ничего не говорила. Моя усталость
мгновенно испарилась, и я стала осторожной, как опытный браконьер, когда им
одновременно движут жажда наживы и страх возмездия.
Гарри так резко поставил свою чашку, что она звякнула о блюдце.
— Беатрис, — сказал он, и в его голосе звучало изнеможение.
Я почувствовала себя так, будто в моем сердце зажглись свечи. Я победила
его. Я опять победила его. Я больше никогда не буду бояться за свое место в
Вайдекре. Я усмирила сквайра этой земли и буду всегда держать его в узде.
— Ты обращаешься со мной так, будто ты ненавидишь меня, но это ведь не
так, Беатрис? — В его голосе прозвучали плаксивые нотки нищего
попрошайки. Мне пришло в голову, что наверное, этот голос узнал бы мой
умница Ральф. Это был голос школьника Гарри, которому обучил его герой
Ставлей, когда принуждал свою маленькую банду попрошайничать, работать и
сражаться за него. Этому голосу Гарри научился, выпрашивая для себя иногда
пощечины, иногда награды. Если бы я была знакома со Ставлеем, или же со мной
был Ральф, я бы лучше поняла, как мне поступить — то ли простить Гарри, то
ли наказать его еще больше. Я предпочла выждать.
— Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, — продолжал Гарри,
напоминая мне высеченного щенка спаниеля. — Но не бей меня больше,
Беатрис. Я стану лучше. Я больше так не буду.
Гарри, сквайр Вайдекра, как хнычущее слюнявое дитя, заставил мою кожу
покрыться мурашками. Внезапно я ясно вспомнила отвращение в черных глазах
Ральфа, когда он увидел Гарри распростертого на полу грязного сарая и
обнимающего его босую ногу. Конечно, Ральф испытал облегчение от того, что
мы так неожиданно избежали опасности, но он так смотрел на Гарри, будто
перед ним была какая-то отвратительная ошибка природы, вроде трехголового
теленка. Мысленным взором я увидела перед собой долгие годы третирования
сквайра как неполноценного существа и вдруг затосковала по здоровым
нормальным отношениям с Ральфом.
— Ты отвратителен мне, — сказала я, не в силах сдержаться.
Гарри захныкал и сполз со стула к моим ногам.
— Я знаю. Я знаю это, — жалобно проговорил он. — Но я ничего
не могу с этим поделать. Мне кажется, я какой-то порченый. Всю мою жизнь я
был не таким, как другие. Только ты можешь спасти меня, Беатрис, — хотя
именно ты и насылаешь на меня эту порчу. Я попался в твою ловушку, и у меня
нет сил бороться. Я умоляю тебя, ради самого Господа Бога, будь милосердна
ко мне.
Я жестоко улыбнулась при мысли об этой новой роли Гарри.
— Ты — мой навсегда, Гарри, — произнесла я. — Дурацкие
заигрывания с твоей маленькой женой, твоя дружба с мужчинами, любовь к
мамочке и занятия землей — все это ничего не значащие пустяки. А твоя
реальная жизнь будет проходить со мной, в той запертой комнате, наверху, о
которой будем знать только ты и я. И ты сможешь войти туда только, когда я
разрешу, поскольку ключ будет у меня. И там, в боли и плаче, ты будешь моим.
И мы никогда, никогда не расстанемся, поскольку, если я не захочу туда
пойти, — тут я улыбнулась его белому, запрокинутому лицу, — то ты
умрешь без этого наслаждения.
Гарри издал рыдание и зарылся лицом в мои юбки. Я мягко положила руку ему на
голову, так мягко, как, бывало, делала наша мама, его рыдания вызвали у меня
прилив жалости. Затем я запрокинула его голову так, чтобы взглянуть прямо в
его глаза.
— Ты мой слуга? — требовательно прошептала я.
— Да, — беззвучно ответил он. — Да.
— Ты мой раб?
— Да.
— Тогда уходи сейчас, ты мне надоел.
Я произнесла это очень жестко и отвернулась к своему столу. Он поднялся на
ноги и медленно, обес-силенно направился к двери. Он уже почти открыл ее,
когда я вдруг окликнула его, так, как обычно звала собаку:
— Гарри!
Мгновенно обернувшись, он доставил мне этим большое удовольствие.
— Ты будешь вести себя так, будто ничего не случилось, — медленно
выговорила я. — Это тайна жизни и смерти, и если твое глупое, открытое
лицо выдаст тебя, ты погиб. Следи за этим, Гарри.
Он кивнул, как бродяга у дверей работного дома, и опять собрался уходить.
— Еще одно, Гарри, — сказала я голосом, больше похожим на шепот.
Я видела, как по его спине пробежала дрожь, и он медленно повернулся.
— Сегодня я, пожалуй, не стану запирать двери своей секретной комнаты и
ты можешь подняться ко мне в полночь, — мягко договорила я.
Он бросил на меня взгляд безмолвной благодарности. Затем я позволила ему
уйти.
Я никак не могла справиться с проблемой, которую создало предложение,
сделанное Джоном Мак Эндрю, и по правде говоря, удовольствие, которое я
находила в его обществе, мешало мне разрешить ее бесповоротно. Один вариант
был очевидным: легкая ложь. Сказать доктору Мак Эндрю, что Гарри совершенно
не понял меня, что я дорожу его дружбой, но боюсь, мы будем неудачной
супружеской парой. Сидя за столом, заваленным деловыми бумагами, я придавила
их, чтобы не мешали, тяжел
...Закладка в соц.сетях
